У вечности солёные руки

«У вечности солёные руки»

(Посвящается Рутгеру Хауэру "Достучаться до Небес")

Нам выдали ночь, как последний патрон,
И город остался за рваным плечом.
Мы мчались туда, где кончается он,
Где море не знает, зачем мы живём.

Ты прятал испуг за дешёвым смешком,
Я делал вид, будто всё под контролем.
А время сидело за нами молчком,
И пахло железом, бензином и морем.

В кармане — ни карты, ни верного дня,
Лишь смятый листок с непонятным анализом.
Ты вдруг попросил прикурить у меня,
И спичка зажглась крохотулечным праздником.

Над трассой гремела сухая гроза,
Казалось, вселенная рвётся по швам.
А ты засмеялся: «Закрой-ка глаза.
Ты слышишь? Там волны идут прямо к нам».

И я услыхал, как сквозь тысячи стен,
Сквозь белую кафельную бесконечность
Идёт океан, не прося перемен,
Не требуя справки о праве на вечность.

Мы хлеб покупали в ночном магазинчике,
Делили буханку, кроша на капот.
И крошки светились на чёрном, как искорки,
Которым неведом обратный отсчёт.

Седая кассирша взглянула устало,
Сказала: «В дороге теплее вдвоём».
И сдачу на мокрой ладони считала,
Как будто хотела снабдить нас дождём.

За нами неслись фонари и сирены,
Но ты попросил тормознуть у ворот:
Там пёс прижимался к облупленной стенке,
Ещё не поверив, что кто-то спасёт.

Мы подняли тощее, мокрое тело,
Ты курткой укрыл его острый хребет.
И смерть на минуту в сторонке сидела,
Не зная, вступать ей в беседу иль нет.

Потом ты уснул. Я считал повороты,
Боясь потревожить неровное «сплю».
И всё, что казалось важнейшей работой,
Сошлось в невесомое слово: «Люблю».

Не в то, что кричат, обещая полцарства,
Не в то, что выводят на стёклах зимой.
А в то, чтобы вовремя дать ему лекарство,
Прикрыть от сквозняка и довезти домой.

Под утро дорога ушла под колёса,
А дальше — песок, золотой и сырой.
Ты вышел, сутулясь, совсем по-подростковому,
Ещё не решаясь расстаться со мной.

Но море дышало. Огромное. Рядом.
Без всякой причины, без наших заслуг.
И ты обернулся с таким тихим взглядом,
Что я наконец разглядел тебя, друг.

Ты снял свои туфли, поставил их чинно,
Как будто вернёшься, закончив заплыв.
И долго смотрел, как морская пучина
Качает обломок доски у скалы.

«Послушай, — сказал ты, — какая работа:
Всю вечность вот так набегать на песок».
И я рассмеялся. И чайка с налёта
Украла наш хлеб и ушла на восток.

Мы сели у кромки. Вода холодила
Ступни, и песчинки забились под шов.
Ты просто спросил, не осталось ли мыла,
Чтоб руки отмыть от дорожных следов.

Я вылил остатки воды из бутылки.
Ты тёр свои пальцы, вздыхал и молчал.
Свет падал на плечи, на соль, на затылки.
И я твоё имя негромко назвал.

Ты мне не ответил красивою фразой,
А только ладонью коснулся плеча.
И солнце вставало — не всё, не всё сразу,
Как будто училось гореть, не спеша.

Наш пёс осторожно знакомился с пеной,
Сердился, чихал, отступал от воды.
И было в его неуклюжей вселенной
Так много ещё не случившейся беды.

Но ты безоглядно улыбался. И я улыбался.
И берег держал нас, как держат детей.
Никто в это утро за нами не гнался,
Лишь ветер хотел отогреть поскорей.

Потом я запомню любую царапину
На старых часах, что ты снял у воды.
И как ты, дрожа, откусил половину
Последней краюхи — и выдохнул: «Ты».

Ты мне протянул. И над нами светало.
И хлеб был солёным. И я понимал:
Пока хоть кому-нибудь нас не хватало,
Никто нас у мира ещё не отнял.