Дневниковые записки дяди Валдиса. Вика

"Дневниковые записки дяди Валдиса"
 «ВИКА»
(Рассказ сослуживца из Санкт Петербурга)

Мы с семьёй решили поехать в Питер.
Питер встретил нас свинцовым небом и запахом мокрого асфальта. Мы уже втянулись в ритм города, когда я набрал номер старого армейского друга. Костя ответил сразу, будто ждал звонка все эти годы. Узнав, что мы в городе, он тут же скомандовал: «Бросайте всё, жду в Гатчине!»

Дорога до Гатчины заняла меньше часа, но время словно схлопнулось. На пороге дома нас встретил человек, которого я не видел больше двадцати лет. Объятия были крепкими, мужскими.
Жены быстро подружились, у них было много общих интересов.
Они, усевшись на веранде, с головой ушли в разговоры о рассаде и пионах, а дети с гиканьем носились по двору, мы с Костей заперлись на кухне.

Бутылка коньяка пустела, а мы всё не могли наговориться. Вспоминали казарму, сержантов, наивные планы на жизнь. Смеялись так, что дрожали стёкла. Это был тот редкий момент, когда время не властно над людьми.

В середине очередного тоста Костя вдруг замолчал. Улыбка сползла с его лица, взгляд потух и ушёл в одну точку где-то на дне рюмки. Он тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч невидимый груз, и резко перебил меня на полуслове.

В комнате повисла тишина. Даже шум детей за окном стал казаться далёким фоном.

Костя поднял на меня глаза. В них не было ни капли прежнего веселья - только какая-то тяжелая, выстраданная глубина.

- А у меня, брат... - голос его сел, он говорил почти шёпотом, но каждое слово звучало как удар метронома. - Такая история приключилась, что хоть кино снимай.

Он замолчал, и я физически ощутил, как в этой паузе повисло напряжение. Казалось, сейчас за спиной раздастся хлопок, режиссерской хлопушки, и кто-то крикнет: «Мотор!»
И Костя  начал рассказывать.

В начале 2000-х меня вызвали в Москву на торжество по случаю сдачи объекта, который строила наша организация. Корпоратив гремел с размахом: после официальной части всех пригласили в банкетный зал, где на сцене сменяли друг друга именитые артисты, а гости кружились в танце. Рядом со сценой на столах поблёскивали фужеры и рюмки, официанты ловко разливали напитки по желанию подходящих гостей. К сидящим за столиками тоже подходили официанты с меню - всё было оплачено компанией-организатором.

За одним из столиков я заметил её. Симпатичная девушка, не отрываясь, смотрела на выступление артистов и медленно потягивала коктейль через трубочку. Свет со сцены скользил по её лицу, и в этом мерцании она казалась героиней старого доброго фильма. Я решил познакомиться - и терпеливо ждал момента, когда зазвучит лирическая песня, чтобы пригласить её на танец.

Этот долгожданный миг наконец настал. Я приблизился, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и с замиранием спросил:

- Вы позволите мне пригласить вас на танец?

Она одарила меня взглядом своих восхитительных голубых глаз - томным, чуть насмешливым, - медленно протянула руку и, тронув губы улыбкой, произнесла своё согласие.

Мы долго танцевали. А потом познакомились - её звали Вика. Она согласилась составить мне компанию за одним столиком. Так мы и провели весь вечер: болтали, смеялись, танцевали. Она расспрашивала, кем я работаю, есть ли у меня семья, где живу и в каких странах трудился. В ответ я узнал, что она в разводе, одна растит дочь и работает менеджером по продажам недвижимости.

Ночью, когда вечер закончился и гости стали разъезжаться, зал постепенно пустел, а музыка стихала, я предложил проводить её. Она сказала, что живёт рядом, и согласилась.

Прогулка по вечерней Москве вышла короткой. Мы дошли до дома, где жила Вика. У подъезда она обернулась и попросила:

- Раз уж вы решили меня проводить, то проводите до конца. У меня замок барахлит, открываю его вечно долго, а поменять не могу - квартира съёмная.

К тому же её маленькая дочь сейчас гостила у бывшего мужа на даче - с бабушкой и дедушкой.

Мы поднялись на этаж. Замок действительно поддавался с трудом: ключ входил туго, проворачивался с натугой, и Вика, чуть высунув язык от старания, колдовала над ним, пока дверь наконец не щёлкнула.

- Давайте я посмотрю, - предложил я. - Есть инструменты?

Инструмент нашёлся - в ящике под раковиной, среди всякой всячины. Пока я возился с механизмом, Вика стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на меня влюблёнными глазами. Неисправность оказалась пустяковой: я быстро всё починил, поставил деталь на место и несколько раз провернул ключ - мягко, без запинки.

- Оставайтесь, - сказала Вика. - Уже поздно, транспорт не ходит, а до отеля, где вы остановились, добираться далеко. Утром покажу вам, как быстрее доехать на метро.

Она повела меня на кухню и на ходу бросила через плечо:

- Чувствуйте себя как дома.

Вика ушла в ванную, пообещав, что потом пойду я, а она пока подготовит мне спальное место. Оставшись один, я огляделся. Кухня была небольшой и ухоженной. На крючках висели три кружки - большая, средняя и маленькая. Было очевидно: Вика живёт одна. Из двух других комнат одна оказалась заперта, а во второй я увидел огромную кровать. Из обстановки - лишь комод, пара стульев и два кресла у окна. За окном горели огни вечерней Москвы, и в стекле отражалась пустая комната - как кадр из немого кино.

Вика вышла из ванной, сияя. Халат запахнут наспех, на голове - тюрбан из полотенца: волосы только что вымыты. Она подошла ко мне, протянула вешалку, женский халат и банное полотенце.

- Твоя очередь. Ванна свободна.

Это было как нельзя кстати. Корпоратив, духота, волнение - меня то и дело бросало в пот. Я тщательно вымыл голову и тело, немного понежился в тёплой воде. Вышел свежим, как огурчик. Босиком, в женском халате, повесил вешалку с одеждой на крюк, вделанный в стену, - видимо, раньше там висело зеркало или картина. Стал ждать Вику: она была где-то на кухне.

И вот она вошла. Тюрбана уже не было - вьющиеся волосы мягко лежали на плечах. Она сказала, чтобы я не стеснялся и ложился в кровать. Меня это немного озадачило, но я подумал: кровать большая, места всем хватит. Я лёг и стал наблюдать за Викой.

Она щёлкнула выключателем - и комната погрузилась в густую, бархатную темноту. Только полоса лунного света дрожала на полу, выхватывая из мрака силуэт. Халат соскользнул с плеч и бесшумно упал на ковёр. Она осталась обнажённой - и на мгновение замерла в этом серебристом полумраке.

Потом - лёгкий шорох одеяла, и она скользнула под него, как тень. Прижалась ко мне всем телом - и я ощутил её нежную, трепещущую теплоту. Её объятия были удивительно ласковыми, а поцелуй в губы заставил сердце споткнуться. В ушах зазвенело - тонко и резко. Рассудок помутился, поплыл. Я потерял над собой контроль.

Ночь выдалась бурной. Я был потрясён тем, насколько чувственной и отзывчивой она была в моих руках. Её естественная, живая реакция на мои ласки сводила меня с ума. Это передавалось мне обжигающей чувственностью. Мы уснули только под утро - обессиленные, счастливые, в смятых простынях, в которых запутались тени.

Когда я проснулся, в комнате уже было светло - резкий дневной свет заливал всё, обнажая детали. Часы на комоде показывали 11:30 - стрелки застыли. В кровати я был один. Простыня рядом ещё хранила смутное тепло.

Я принялся вспоминать события минувшей ночи, прокручивая их в голове. В памяти всплывали обрывки: лунный свет на её плече, шорох одеяла, звон в ушах. И один вопрос звучал в голове, как финальная нота: «Что это было?»

Услышав на кухне какие-то звуки, я решил проверить, в чём дело.

У плиты стояла обнажённая Вика. На её пояснице красовалась красиво выбитая татуировка - бабочка, словно застывшая перед взлётом. Она почувствовала моё присутствие и, не оборачиваясь, сказала:

- Доброе утро, мой герой. Плохая я хозяйка: кроме чая и кофе предложить на завтрак ничего не могу. Холодильник пуст.

Я ответил: «Могу быстро сходить в магазин и купить всё необходимое. Деньги у меня есть - вчера, если помнишь, нам выдали премию». Но Вика возразила:

- Никуда ходить не надо. Это Москва, закажем еду по телефону - привезут. Если есть деньги, будет и сервис.

Я согласился и уже хотел пойти за телефоном, но Вика остановила меня.

- Не спеши. Подойди ко мне. Обними меня, я хочу почувствовать твоё тело. У меня давно не было мужчины, я соскучилась по мужской ласке. Я забыла, как это - когда рядом кто-то живой, горячий, настоящий.

Я обнял её за талию, притянул к себе. Она перехватила мои ладони, сжала их в своих и медленно, томно повела от низа живота к своей груди - невесомо, дразняще, будто учила меня заново. Её кожа горела под моими пальцами, по телу пробежала крупная сухая дрожь. Она вся вибрировала, как струна, которую наконец коснулись.

В ушах снова зашумело - тот самый звон, от которого кружится голова и исчезают все мысли. Я не выдержал. Рывком подхватил её на руки, чувствуя, как она доверчиво прижимается ко мне, и, не оглядываясь, понёс в спальню.

К обеду голод взял своё - он был уже не просто фоном, а требовательным, настойчивым чувством, которое остановило нас на полуслове. Я потянулся за телефоном, чтобы заказать доставку. Пальцы почти коснулись экрана - но Вика мягко перехватила моё движение, взяла свой телефон и, не поднимая глаз, пояснила:

- У меня служебный. Тут все контакты под рукой. Ты же не знаешь, куда звонить.

Она быстро уточнила, что мне заказать, оформила заказ - коротко, чётко, как человек, привыкший решать вопросы, - и, наконец, подняла на меня взгляд:

- Пара одеваться. У тебя мало времени. Вечером поезд, тебе ещё в гостиницу надо, и твои сослуживцы, наверное, уже начали тебя разыскивать. Как приедет курьер - рассчитайся с ним и неси заказ на кухню.

Не успела она договорить, как мой телефон зазвонил - резко, требовательно, словно напоминал о себе внешний мир.
Звонили коллеги, спросили, куда я пропал.
Я ответил:
- Я в гостях у друзей. Пообедаю - и приеду.

Пока мы ждали курьера, оделись и умылись. Я стал расспрашивать Вику о квартире, о мебели. Она рассказала, что эту квартиру уже продали, обстановку потихоньку вывозят, а её оставили за ней присмотреть и разрешили временно пожить. Это центр Москвы, до работы рукой подать. Сама же она снимает квартиру с подругой в Бутове.

- Ты говорила, что у тебя есть дочь.

- Да, это так. - Она отвернулась к окну, и я увидел, как напряглась её спина. - Она сейчас у родителей моего бывшего мужа. Я приезжаю к ним на выходные. Ей шесть лет. Осенью и зимой она в городе, а я нанимаю няню. Денег уходит много, поэтому приходится много работать.

- А как ты на корпоративе оказалась?

- Меня подруга пригласила. - Вика усмехнулась, но в глазах не было веселья. - Мы обе одинокие, решили скрасить вечер. Вот встретила тебя - молодого, высокого, сильного, красивого.

- Ну, это ты преувеличила, - улыбнулся я. - Мне двадцать семь.

- А мне уже пошёл четвёртый десяток.

- Не может быть.

- Может, Костик, может. - Она подняла руки, повернула их ладонями вверх, будто показывала что-то хрупкое и ценное. - Вот посмотри на мои руки. Сколько бы женщина ни прихорашивалась, руки возраст не скроют.

Я взял её ладонь, провёл пальцем по тонкой линии у запястья.

- Ты выглядишь так, будто создана для того, чтобы медленно разрушать чужую волю. Каждый миллиметр тебя кричит о наслаждении, и мне трудно сдерживаться, чтобы не прикоснуться.

- Спасибо, - прошептала она, и улыбка тронула её губы - робкая, как первый луч на рассвете. - Мне это очень приятно слышать.

- А сколько ты была в браке?

Вика вздохнула. Достала сигарету, щёлкнула зажигалкой - пламя дрогнуло, отразилось в её глазах.

- Я несколько раз была замужем. - Дым поплыл к потолку, и она проводила его взглядом. - Я провинциалка, родилась в Ярославле, закончила медицинское училище. В двадцать вышла замуж. Муж ушёл в армию и не вернулся ко мне - мы развелись, он сейчас живёт с новой женой в Харькове.

Она затянулась глубже, будто пыталась выкурить что-то, что сидело внутри.

- Потом я встречалась с парнем, но до свадьбы не дошло. С работой тогда было плохо, и я решила с подругами поехать в Москву.  Устроилась по специальности в госпиталь. Познакомилась с мужчиной, он работал водителем на скорой. Вышла за него.

Голос её дрогнул. Она сжала сигарету так, будто та была единственной опорой.

- Но жизнь не сложилась. Он попал в аварию, его посадили в тюрьму. Пока он сидел, я родила дочь. Когда вернулся, он начал пить, изменять - в общем, мы развелись. Я стала снимать квартиру, искать более денежную работу. Сейчас стала менеджером по продаже недвижимости.

Она замолчала. Слёзы блеснули в её глазах - сначала одна, потом другая, и вот уже дорожки побежали по щекам, а она всё курила, одну за другой, будто дым мог заслонить её от прошлого. Я смотрел на её дрожащие пальцы, на то, как пепел падал на пол, и чувствовал, как в груди что-то сжимается - тяжёлое и острое, как жалость, смешанная с чем-то ещё, чему я не находил названия.

Приехал курьер, и я забрал заказ. Зайдя на кухню, я поставил на стол увесистые пакеты с едой - и дом сразу начал наполняться аппетитными ароматами. Мы незаметно сменили тему, и теперь уже Вика с неподдельным, почти детским любопытством расспрашивала меня. Её искренне интересовала моя работа, в каких странах я бывал, как оплачиваются зарубежные командировки - и, конечно, можно ли ей устроиться в нашу компанию. Глаза у неё горели, она то и дело поправляла волосы, улыбалась и подавалась вперёд, ловя каждое моё слово.

Разговор прошёл на позитиве - лёгком, тёплом, с той особенной химией, когда время летит незаметно. Собравшись уходить, я сказал, что мне пора уезжать. Мы обменялись номерами, она подробно, с трогательной заботой объяснила мне, как добраться до гостиницы на транспорте, и добавила, что останется прибираться в квартире. На прощание мы крепко обнялись - так, что на секунду стало трудно дышать, - и поцеловались. После этого я отправился в отель.

По дороге я набрал её номер. Она ответила почти сразу, и я сказал:
- Я вернусь.

В ответ услышал - с той мягкой, чуть дрогнувшей интонацией, от которой внутри всё переворачивается:
- Буду ждать.

Шло время. Я время от времени наведывался в Москву, и мы с Викой встречались. Но всё изменилось, когда меня отправили в долгую командировку - строить объект в одной из африканских стран. Я сказал ей об отъезде, и после этого наше общение прекратилось. За это время жизнь повернулась иначе: я встретил новую любовь, женился, стал отцом. А общение с Викой постепенно сошло на нет.

Как-то, приехав в Москву, я решил позвонить Вике - узнать, какие у неё перемены в жизни.

Вика взяла трубку, и первое, что я услышал, было:
- А я думала, ты про меня забыл. - В голосе её звучала тихая, затаённая обида, которую она, видимо, долго носила в себе.

- Я сегодня приехал в Москву. Можно встретиться. Что скажешь?

- Вечером я занята. - Она ответила быстро, почти резко, будто заранее решила держать дистанцию.

- Самое удобное время - это сейчас.

Мы встретились и решили поговорить в кофейне.

Вика не изменилась, даже как-то похорошела. От неё исходил запах дорогих духов, а косметика подчёркивала её красоту. Но в глазах - я заметил это сразу - пряталось что-то напряжённое, словно она всё это время ждала нашего разговора и боялась его.

Во время беседы я сообщил, что женился и стал отцом.

- Я так и предполагала. - Она произнесла это ровно, но уголки губ едва заметно дрогнули. - Хочу сообщить тебе: я родила ребёнка без тебя.

Я её поздравил и хотел спросить про отца, но она загадочно перебила меня. В её глазах мелькнуло что-то озорное и одновременно горькое, будто она держала в руках козырь и наконец решилась его выложить.

- А знаешь, кто отец ребёнка? - Ты!!!

Сообщение Вики ошеломило меня. Как же так? Два года я был в неведении. Внутри всё оборвалось - и радость, и растерянность, и чувство вины смешались в один ком.

Я спросил, когда я могу увидеть ребенка.

- Никогда, - ответила она. И в этом коротком слове было столько холода, что оно прозвучало как приговор.

- Это станет большой травмой для ребенка, да и моя мама будет не рада этой встрече. - Вика говорила тихо, но твёрдо, глядя в сторону, словно боялась встретиться со мной взглядом. - Поэтому лучшее, что ты можешь сделать, - это финансовая поддержка. И лучше наличными и в валюте.

Она замолчала и наконец подняла на меня глаза. В них не было ни злости, ни торжества - только усталость женщины, которая слишком долго несла всё это одна.

Несколько лет я тайком мотался в Москву - якобы по делам. Жена начала что-то подозревать. Она была беременна и остро реагировала на всё: на запах чужих духов, на поздние звонки, на мою привычку прятать телефон экраном вниз.

И вот однажды меня действительно вызвали в столицу.
Я встретился с Викой и передал ей деньги.
Вечером мы с коллегами сидели в номере гостиницы - приглушённый свет, недопитый виски, галстуки сброшены на спинки стульев. Вспоминали тот самый корпоратив. И тут один из них, усмехнувшись, предложил:

- А давайте мы его сами устроим!

Он достал ноутбук, экран высветил лицо в полумраке. Открыл сайт интимных услуг и начал листать анкеты - щелчок за щелчком, как колоду карт. Мне тоже предложил поучаствовать. Я отказался, откинувшись в кресле.

Вдруг один из приятелей громко подозвал меня:

- Вот, Костян, эта в твоём вкусе!

Я нехотя повернул голову. И остолбенел.

С экрана на меня смотрела Вика. А на одной из фотографий она, улыбаясь через плечо, демонстрировала свою татуировку - бабочку на пояснице. Ту самую. Я помнил каждый её изгиб.

В комнате повисла тишина.
- Ну как?

-Вот эту хочу - слазал я.

Я подъехал по указанному адресу. Меня встретила женщина. Мы быстро обсудили условия, и она жестом пригласила меня следовать за ней.

Сердце стукнуло чаще. Прошло много лет, но память выдавала картинку за картинкой: этот подъезд, эта лестница, эта дверь. И замок. Тот самый замок, который я когда-то чинил.

Женщина открыла дверь своим ключом. Мы шагнули в квартиру.

- Вика! У нас гости. Я ухожу, всё в порядке. Желаю приятного отдыха.

Проходите в кухню. Чувствуйте себя как дома.

Всё было, как в первый раз: те же три кружки, но появился новый холодильник и микроволновка.

Я почувствовал лёгкое нежное прикосновение и обернулся.

Вика замерла, застыла. Её пальцы, только что коснувшиеся моей руки, задрожали и вцепились в край стола. Она хотела что-то сказать, но губы лишь беззвучно приоткрылись. В глазах мгновенно потемнело, будто зрачки расширились от боли. Она закрыла ладонями лицо - так резко, что задела локтем кружку, - и плечи её сломались, ссутулились. Она стала рыдать, сотрясаясь всем телом, глотая воздух короткими, рваными всхлипами.

Сквозь слёзы она бормотала, размазывая тушь по щекам:

- Прости, я не хотела… Я всё объясню… Это… Это…

- Это бизнес, - сказал я.

Она вздрогнула, будто от пощёчины, и посмотрела на меня сквозь пальцы - мокрыми, покрасневшими глазами, в которых плескался животный стыд.

- Я верну тебе деньги, прости меня. - Голос сорвался на шёпот, она заговорила быстро-быстро, словно боялась, что её перебьют. - Что мне оставалось делать? У меня дети, больная мать. За всё надо платить… Ты не представляешь, как это - когда нечем платить! Когда дети спрашивают, а ты… - она задохнулась, прижала кулак к губам, - я не спала ночами, я думала, что с ума сойду, я…

- А мой ребёнок? - спросил я.

Она вся сжалась, втянула голову в плечи, будто её ударили.

- Прости, я не хотела… Так получилось… - Она всхлипнула, и из груди вырвался жалкий, тонкий стон. Я не знала, как сказать, я боялась, я так боялась…

Она схватила сумочку, судорожно расстегнула молнию - пальцы не слушались, она дёргала её - и швырнула сумку мне на стол. Деньги веером высыпались на клеёнку.

- Возьми деньги, сколько тебе надо, и уходи. - Она уже не говорила, а выталкивала слова из себя, хрипло, с надрывом. - Больше не звони и не приезжай. Мне ничего не надо. Слышишь? Ничего!

- Ты не ответила. Что с моим ребёнком?

Она отвернулась к окну, обхватила себя руками за плечи, будто её знобило.

- Я не знаю, от кого этот ребёнок… - прошептала она почти беззвучно, и это было самое страшное из всего, что она сказала.

- Ну так давай сделаем тест.

Она резко обернулась. Лицо было мокрым, опухшим, тушь размазалась до самых висков. В глазах - паника, мольба и что-то ещё, похожее на отвращение к самой себе.

- Не надо, я не хочу ничего знать… - Она замотала головой, часто-часто, и слёзы полетели с подбородка на пол. - Прости и уходи, и больше не появляйся. Я не хочу тебя видеть и слышать. Понимаешь?! Уходи из моей жизни и не возвращайся. Мне стыдно, и мне плохо. Мне так плохо, что я не знаю, куда себя деть… - Она сползла спиной по стене, села на корточки, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, содрогаясь от беззвучных рыданий. - Уходи… пожалуйста… уходи…

Я положил сумочку на стол, накинул куртку и направился к двери. Вика, бледная, с распухшими от слёз глазами, прошептала: «Прости меня». А потом её словно прорвало: голос дрогнул, сорвался на хрип, и она выкрикнула: «Уходи! Не возвращайся! Я не буду тебя ждать - прощай!» - и отвернулась, пряча лицо в ладонях.

И только, когда за мной закрылась дверь, я услышал, как она воет - глухо, в ладони, как раненый зверь.

На этом наше свидание закончилось.

Вечерняя Москва текла мимо меня, как замедленная съёмка: витрины, фары, силуэты прохожих. Я шёл, не разбирая дороги. Мысли одолевали меня. Я всё думал о ребёнке - и лихорадочно перебирал в памяти все наши встречи, все разговоры, каждую случайную фразу, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Слова вспыхивали и гасли, как перегоревшие лампочки.

Незаметно для себя я подошёл к церкви. Она возникла внезапно, будто выросла из сумерек. Я остановился. Золотые купола с крестами ещё ловили последний свет - и этот свет дрожал, как отражение в воде. Я смотрел на них снизу вверх, и во мне что-то оборвалось.

Внутри было тихо - так тихо, что я услышал собственное дыхание. И тогда, глядя на золото куполов, я мысленно воззвал к Богу: «Как мне быть? Что делать?»

Ответа не было. Только где-то вдалеке проехала машина, и её шум растворился в вечернем воздухе.

Ночь была сырой и вязкой. Я сидел на холодной лавочке у храма, чувствуя, как бетон вытягивает из меня остатки тепла. Спать не хотелось - в голове гудел липкий туман, и я смотрел, как фонарь над входом отбрасывает на брусчатку дрожащий жёлтый круг.

Мимо, шурша полами ряс, проходили священники. Их тени скользили по стене, как чёрные птицы. Один - немолодой, с усталыми, но спокойными глазами - замедлил шаг и подошёл. Пахло ладаном и мокрым камнем.

- Пойдёмте в храм, - сказал он тихо. - Скоро начнётся служба.

- Мне плохо, - выдавил я. - Я согрешил... Я не знаю, что делать.

Я смотрел на свои руки - они дрожали.

Он чуть склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри меня.

- Ну вот, значит, ты попал по адресу. Исповедуешься - и тебе полегчает.

Он поднял руку и указал вглубь, где тускло светился ещё один фонарь. Жест был коротким, но в нём было столько определённости, что спорить не хотелось.

Я встал. Колени отозвались тупой болью. Брусчатка качнулась под ногами, как палуба. Я сделал шаг - и где-то внутри храма глухо, протяжно загудел колокол. Один удар. Второй…

Я пошёл на этот звук.

Служба тянулась долго. Люди вокруг казались тенями в полумраке, и я крестился невпопад, попадая в такт только собственному сердцу, которое билось гулко и тревожно. Мысли шли толпой, мешая друг другу.

Вдруг - прикосновение. Лёгкое, как дуновение. Я поднял глаза: знакомый голос священника, проходящего мимо, выхватил меня из этого оцепенения.

- Исповедоваться будешь? - спросил он, не останавливаясь, но замедлив шаг.

- Не умею, - признался я.

Он обернулся. В полутьме его лицо стало похоже на старую икону: строгое и удивительно спокойное.

- Ты просто скажи, что хочет сказать твоё сердце, - произнёс он. - Что наболело. И Бог услышит.

И эти слова повисли в воздухе, как пылинки в солнечном луче.

Я говорил долго, сбивчиво. Свечи дрожали, тени скользили по лику иконы. Глаза слезились - то ли от ладана, то ли от того, что внутри всё переворачивалось.

Священник слушал молча. Потом положил руку мне на плечо и прочитал молитву - тихо, нараспев. Когда он замолчал, я поднял глаза:

- Что мне делать?

Он выдержал паузу. За окном прогрохотал трамвай.

- Поезжай домой. Тебя ждёт семья. Люби жену и детей и больше не греши. Блуд - это грех.

Он перекрестил меня, и ладонь на миг задержалась над моей головой.

- Храни тебя Господь.

И тут во мне что-то отпустило. Словно пружина, которую я годами сжимал, - разжалась. Стало легко - до звона в ушах.

Я вышел на улицу. Москва горела огнями, лужи отражали вывески. До гостиницы дошёл, не помня дороги. Рухнул на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон, как в тёмную воду.

Разбудили коллеги - стук в дверь, смех в коридоре. За окном светало.

- Как прошла ночь? - спросил кто-то с ухмылкой.

Я сел, провёл рукой по лицу.

- Передумал. Гулял по Москве.

Они переглянулись, пожали плечами. А я смотрел в окно и думал: у меня есть жена. И я ей верен.

Блудить - грешно.

Вот такое кино - страсть и слёзы, да такие, что тушь течёт.

Рассказ Константина произвёл на меня сильное впечатление: он оказался по-настоящему эмоциональным и кинематографичным.
И я решил его записать в дневнике.

Наши жёны вернулись из сада - раскрасневшиеся, взбудораженные, с горящими глазами, - и сразу наперебой: «Мальчики, мы всё приготовили, идёмте ужинать, только не опаздывайте!» А бабушка, умудрённая опытом, только вздыхает и машет рукой: «Пусть болтают, пусть радуются. Мужики есть мужики. Их сколько ни корми - они всё равно на сиськи смотрят...» И в этом вздохе - столько женской усталости, горькой иронии и вековой мудрости, что хоть плачь, хоть смейся.