Не могу понять!.. , часть 3

О войнах и ненависти

Есть вещи, перед которыми моё непонимание становится особенно мучительным. И одна из них - война. Само это слово, короткое и привычное, вмещает в себя столько человеческого горя, что порой трудно осознать весь его страшный смысл. За ним - разрушенные города, осиротевшие дети, матери, не дождавшиеся сыновей, семьи, которым уже никогда не собраться за одним столом. И самое страшное, что всё это происходит не по воле слепой стихии, а в результате решений, принимаемых людьми.

Не могу понять, как люди, способные любить своих детей, заботиться о родителях, радоваться музыке, природе, красоте, могут одновременно оправдывать уничтожение других людей. Как можно убедить целые народы, чтобы вчерашний сосед, родственник или друг вдруг превратился во врага? Как можно заставить человека ненавидеть того, кого он никогда не видел и кто лично не причинил ему никакого зла? Не могу понять, почему слова о мире иногда произносятся теми, кто готовит войну, а человеческая жизнь, бесценная для матери, отца, жены, ребёнка, превращается в сухую цифру в военных сводках.

Особенно страшно осознавать, когда ненависть перестаёт быть личным чувством и превращается в целую систему убеждений. Когда человеку годами внушают, что по другую сторону границы живут не такие же люди, а некая безликая враждебная масса, лишённая человеческих чувств и права на жизнь, сострадание. Когда чужую боль перестают замечать, а чужую смерть начинают воспринимать как повод для торжества. И невольно возникает вопрос: в какой момент человек перестаёт видеть в другом человека? Когда впервые соглашается с ложью? Когда привыкает к языку ненависти? Или тогда, когда собственное равнодушие позволяет ему больше не задумываться о последствиях происходящего?

Почему разрушенный дом называют «стратегическим объектом», а гибель людей - сопутствующими потерями? Разумеется, существуют причины войн: политические интересы, борьба за ресурсы, территории, влияние. Историки могут подробно объяснить механизмы возникновения вооружённых конфликтов. Но разве знание этих механизмов делает человеческую жестокость нравственно приемлемой? Как можно оправдать сознательное уничтожение мирных людей? Как можно радоваться чужому горю? И почему человечество, накопившее огромные знания, создавшее величайшие произведения искусства и совершившее удивительные научные открытия, до сих пор не научилось решать свои противоречия без массового убийства?

И всё же нельзя не различать тех, кто развязывает войну, и тех, кто вынужден защищать свой дом, свою семью, свою землю. Ведь стремление к миру вовсе не означает готовности безропотно принять насилие. Человеку приходится брать в руки оружие не потому, что он ненавидит, а потому, что хочет защитить тех, кого любит. И в этом, пожалуй, заключается ещё один трагический парадокс войны: чтобы остановить разрушение, люди вынуждены сами становиться участниками вооружённого противостояния. Но даже тогда остаётся нравственный вопрос - как, защищая своё, не утратить уважения к человеческой жизни?

Уверен, многие читали роман Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен»! Молодой солдат Пауль Боймер в бою смертельно ранит французского солдата, который оказывается рядом с ним в воронке. В силу обстоятельств, он вынуден провести возле умирающего долгие часы, Пауль постепенно осознаёт, что перед ним не безликий враг, а такой же человек, со своими страхами, надеждами, семьёй и правом на жизнь. Он узнаёт его имя, видит фотографии близких и понимает всю трагическую бессмысленность произошедшего. Их разделяли государства, военная форма, чужие приказы, но разве всё это делало их врагами по существу? Какая страшная трагедия - осознать человеческое родство лишь после того, как уже отнял у другого жизнь! И сколько таких прозрений приходит слишком поздно... Меня упрекнут и зададут вопрос, что же теперь в силу человеческих качеств не защищать? Защищать! – это однозначно, но при этом сохранять свою человечность, как показано в ниже приведённой повести Михаила Шолохова «Судьба человека».

Андрей Соколов прошёл через войну, плен, потерял самых близких, испытал столько горя, что, казалось бы, сама жизнь могла ожесточить его сердце. Но, встретив осиротевшего мальчика Ваню, он находит в себе силы подарить ему отцовскую любовь. Два одиноких человека, у которых война отняла почти всё, становятся друг для друга семьёй. Какой удивительный нравственный урок! Война способна отнять у человека дом, близких, надежду, но даже она не всегда в силах уничтожить в нём человечность. И, может быть, именно в способности сохранить сострадание среди всеобщей жестокости заключается одна из самых трудных человеческих побед.

Вспоминается и толстовская эпопея «Война и мир». Тяжело раненный князь Андрей Болконский, оказавшись среди страдающих людей, узнаёт в одном из раненых Анатоля Курагина - человека, которого прежде ненавидел и считал виновником разрушения своего личного счастья. Но вместо прежней злобы неожиданно испытывает сострадание. Перед лицом боли и смерти исчезает всё то, что ещё недавно казалось непреодолимым. И возникает мучительный вопрос: почему человеку порой необходимо увидеть чужие страдания, чтобы наконец признать в другом такого же человека, как он сам? Почему сострадание, которое могло бы предотвратить столько бед, нередко приходит лишь тогда, когда уже почти ничего невозможно исправить?

Три произведения теперь раскрывают разные стороны этой темы: Ремарк - трагедию превращения человека во врага, Толстой - нравственное прозрение через сострадание, Шолохов - сохранение человечности после пережитого ужаса.

Но есть ещё одна сторона войны, о которой невозможно молчать. Это ответственность тех, кто принимает решения, оставаясь вдали от разрушенных домов, окопов и человеческих страданий. Тех, для кого война порой становится предметом политических расчётов, борьбы за влияние или способом удержать собственную власть. Легко рассуждать о необходимости жертв, когда жертвовать предстоит не собственной жизнью. Легко говорить о славе и величии, когда за эти слова расплачиваются чужие дети. И невольно хочется спросить: имеют ли право люди, не знающие цены человеческой боли, так легко распоряжаться судьбами миллионов?

И ещё страшнее осознавать, что каждая война оставляет после себя не только разрушенные города и могилы, но и невидимые раны, которые продолжают болеть десятилетиями. Дети вырастают с памятью о страхе, матери стареют в ожидании тех, кто никогда не вернётся, а люди, пережившие ужасы войны, порой до конца жизни не могут избавиться от воспоминаний. И даже когда замолкают орудия, война ещё долго продолжается в человеческой памяти.

И всё-таки мне хочется верить, что человечество способно научиться чему-то на собственных трагедиях. Что память о погибших нужна не только для торжественных речей и памятных дат, но прежде всего для того, чтобы подобное не повторялось. Что подлинное величие государства определяется не количеством завоёванных территорий, а тем, насколько достойную и безопасную жизнь оно способно обеспечить своим людям. И что настоящая сила заключается не только в способности победить противника, но и в мудрости не допустить войны там, где её ещё можно предотвратить.

Но вот чего я действительно не могу понять: почему человечество, столь настойчиво стремящееся к счастью, снова и снова выбирает путь, ведущий к страданиям? Почему мы так хорошо умеем хранить память о прошлых войнах, но так плохо усваиваем их уроки? И сколько ещё человеческих жизней должно быть принесено в жертву, прежде чем мы осознаем простую истину: никакое величие, никакие амбиции и никакие политические расчёты не стоят слёз ребёнка, потерявшего родителей, или матери, не дождавшейся своего сына.
Вот уж чего я действительно не могу понять!..

О толпе и потере собственного лица

Не могу понять, почему человек, который в обычной жизни кажется вполне разумным и порядочным, оказавшись среди возбуждённой толпы, порой совершенно меняется. Он начинает выкрикивать слова, которых никогда не произнёс бы наедине, поддерживать поступки, которые ещё вчера осуждал. Словно вместе с индивидуальностью исчезает и чувство личной ответственности, а на его месте появляется какая-то необъяснимая истеричность, желание слиться с общим возбуждением, стать частью чего-то большого и сильного. Но разве принадлежность к большинству освобождает человека от обязанности оставаться человеком?

Особенно тревожно наблюдать подобное в современном информационном пространстве. Стоит кому-то высказать мнение, отличное от общепринятого в определённом кругу, как на него обрушивается поток оскорблений, насмешек и обвинений. Люди, никогда не встречавшиеся друг с другом, готовы ненавидеть совершенно незнакомого человека только за то, что он думает иначе. И что особенно поразительно - многие из них в обычной жизни, возможно, вполне доброжелательны, заботятся о близких, способны сочувствовать чужой беде. Но почему же за экраном телефона или компьютера эта способность словно исчезает? Почему несогласие воспринимается как личное оскорбление? Почему желание доказать собственную правоту оказывается сильнее стремления услышать другого? Почему так легко забывается, что по ту сторону экрана находится живой человек, со своими чувствами, убеждениями и правом на ошибку?

Задумываюсь, что заставляет человека так отчаянно стремиться к одобрению большинства? Страх оказаться непонятым? Боязнь быть отвергнутым? Или желание почувствовать собственную значимость, присоединившись к тем, кто громче всех кричит? Да!.. Видимо, последнее является основной причиной потери собственного лица. Ведь иногда гораздо проще повторить чужое мнение, чем самостоятельно разобраться в происходящем. Проще осудить вместе со всеми, чем рискнуть задать неудобный вопрос. Проще промолчать, когда толпа несправедлива, чем выступить в защиту того, кого она уже назначила виновным. Но разве молчание всегда означает нейтралитет? И не становится ли оно негласным согласием с происходящим?

Роман Евгения Замятина «Мы». Мир, в котором человек перестаёт быть личностью и превращается в безликий номер, кажется фантастическим лишь на первый взгляд. В Едином Государстве всё подчинено общему порядку: мысли, чувства, поступки, сама человеческая жизнь. Индивидуальность воспринимается как опасное отклонение, а свобода - как угроза установленной гармонии. И хотя у Замятина речь идёт прежде всего о тоталитарном обществе, разве не возникает нечто похожее всякий раз, когда человек добровольно отказывается от собственного суждения ради одобрения большинства? Когда чужое мнение становится его убеждением, а коллективное возмущение подменяет личную совесть? И тогда возникает мучительный вопрос: что страшнее? - потерять право на собственное мнение или добровольно отказаться от необходимости думать самостоятельно?

Освежите в памяти роман «Повелитель мух» Уильяма Голдинга! Это философская притча с элементами антиутопии, которая исследует тёмные стороны человеческой природы. Обыкновенные мальчишки, ещё недавно жившие среди людей и усвоившие привычные представления о добре и зле, оказавшись на необитаемом острове, постепенно поддаются страху, жестокости и власти толпы. В коллективном исступлении они убивают - мальчика, который не представлял для них никакой угрозы. Самое страшное здесь то, что каждый в отдельности, возможно, никогда не решился бы на подобное, но толпа словно освобождает человека от необходимости отвечать перед собственной совестью. Разве можно разделить вину между многими так, чтобы она перестала быть виной каждого? Разве преступление становится менее страшным оттого, что его совершили сообща?

И всё же не могу понять, почему человеку так трудно сохранить собственное лицо среди других. Ведь иметь своё мнение - не значит считать себя умнее окружающих. Быть независимым - не значит отвергать всё, что думает большинство. Уважать чужую точку зрения вовсе не означает соглашаться с ней. Возможно, подлинная зрелость человека как раз и проявляется в способности не терять себя среди множества голосов, отличать убеждение от внушения, справедливое возмущение - от слепой ненависти, а солидарность - от бездумного подчинения.

Не могу понять, как можно требовать уважения к собственному мнению и одновременно отказывать в таком же праве другим. Как можно говорить о свободе, но стремиться заставить замолчать всякого, кто мыслит иначе? И почему человек, столь ревностно оберегающий собственное достоинство, порой с такой лёгкостью отказывает в достоинстве другому? Почему, стремясь быть услышанным, сам перестаёт слышать?

И таких «почему» возникает великое множество. Они множатся, переплетаются, порождают новые вопросы, на которые всё труднее находить ответы. И чем настойчивее я пытаюсь разобраться в этих противоречиях, тем чаще моё понимание даёт капитальный сбой.
Так почему?

О знаниях и невежестве

Не могу понять, почему в эпоху почти неограниченного доступа к знаниям так легко распространяется невежество. Человечество накопило колоссальный опыт, создало библиотеки, университеты, научные школы, открыло перед человеком такие возможности познания, о которых прежние поколения не могли и мечтать. Никогда прежде не было так просто получить доступ к трудам великих мыслителей, научным исследованиям, историческим документам, произведениям мировой литературы. Казалось бы, всё это должно было сделать человечество более образованным, рассудительным и мудрым. Но почему же мы всё чаще наблюдаем обратное? Почему в мире, буквально переполненном информацией, так много поверхностных суждений, примитивных объяснений и безапелляционных утверждений? Почему человек, посвятивший десятилетия изучению сложнейшего вопроса, порой вызывает меньше доверия, чем самоуверенный говорун, освоивший искусство эффектно выступать перед камерой?

Не могу понять, почему громкость голоса всё чаще принимается за убедительность, популярность - за компетентность, а количество подписчиков - за меру мудрости. Почему умение красиво говорить нередко ценится выше способности глубоко мыслить? И почему признаться в собственном незнании для многих оказывается гораздо труднее, чем уверенно рассуждать о том, в чём они совершенно не разбираются?

Возможно, одна из причин заключается в том, что мы постепенно перестали различать информацию и знание. Информация сегодня доступна каждому, но само по себе обладание ею ещё не делает человека образованным. Можно ежедневно прочитывать десятки публикаций, просматривать сотни сообщений, запоминать множество фактов и при этом так и не научиться понимать их смысл, устанавливать причинно-следственные связи, отличать доказательство от предположения, а истину - от искусно преподнесённого заблуждения.

Знание требует труда. Оно предполагает размышление, сопоставление, проверку, готовность пересматривать собственные убеждения. А информация, особенно поданная в виде коротких и эффектных утверждений, создаёт обманчивое ощущение осведомлённости. Человеку начинает казаться, что, познакомившись с несколькими публикациями, он уже постиг суть сложного явления. И чем меньше он представляет себе действительную глубину вопроса, тем легче ему поверить в полноту собственного понимания. В наш век совершенствования искусственного интелелекта это проходит на раз, и им пользуется всяк желающий, далёкий от действительного знания.

Слова «я не знаю» вовсе не свидетельствуют о глупости. Напротив, именно с них нередко начинается настоящее познание. Признать границы собственных знаний - значит сделать первый шаг к их расширению. И, чем глубже человек проникает в тайны окружающего мира, тем осторожнее становится в своих суждениях. Он начинает замечать противоречия, видеть исключения, учитывать обстоятельства, которые прежде казались несущественными. Там, где невежде всё представляется очевидным, знающий человек обнаруживает множество вопросов, требующих дальнейшего изучения.

Подлинное знание не избавляет от сомнений. Оно учит понимать, насколько сложны ответы. И разве не в этом заключается одно из главных различий между мудростью и невежеством? Первая умеет сомневаться, второе почти всегда уверено в собственной правоте. Мудрость допускает возможность ошибки, невежество воспринимает возражение как личное оскорбление. Знающий человек ищет аргументы, невежда - подтверждения уже сложившемуся мнению. Впрочем, было бы несправедливо считать, что невежество непременно связано с недостатком образования. Дипломы и учёные степени сами по себе ещё не гарантируют широты мышления, интеллектуальной честности и способности признавать собственные ошибки. Можно обладать обширными сведениями в одной области и оставаться удивительно самоуверенным в другой. Опасно не столько незнание, сколько нежелание осознавать его границы.

Но почему же самоуверенное невежество оказывается столь привлекательным для окружающих?

Возможно, потому, что оно предлагает то, чего подлинное знание часто предложить не может, - простые, быстрые и окончательные ответы. Сложный мир требует сложных объяснений. Исторические события, общественные процессы, экономические кризисы, человеческие отношения редко подчиняются одной причине и ещё реже имеют единственное решение. Однако человеку психологически гораздо приятнее услышать ясное и категоричное утверждение, чем признать, что действительность противоречива и далеко не всё в ней поддаётся простому объяснению.

Тот, кто говорит: «Всё гораздо сложнее, необходимо разобраться», - нередко проигрывает тому, кто уверенно заявляет: «Я знаю, в чём причина!..», или «Все, куда как, проще...», - кстати выражение это взято из конкретного комментария на эту работу. Автор комментария не увидел в ней работу, а претезию на мою «огромность» и непонимание моего «основ трёхмерного бытия». Ну что ж, такое может быть и я не претендую на всеохватность сути понимания, но на том, что мне открылось и ведомо – здесь я стою твёрдо и прямо!.. Из этого вытекают мои вопросы...

Публика охотно слушает второго. Ведь он избавляет её от необходимости думать самостоятельно. Булгаковское «Собачье сердце» - именно об этом. Шариков, едва прикоснувшись к сложным вопросам общественного устройства, уже готов выносить безапелляционные суждения и предлагать простые решения. Ему не нужны ни глубокие знания, ни сомнения, ни долгие размышления. Он уверен в собственной правоте - и этого ему вполне достаточно. Но разве не встречаем мы подобных шариковых сегодня? Меняются времена, средства общения, трибуны и аудитории, а самоуверенное невежество по-прежнему часто говорит громче подлинного знания. Шариков, обладая весьма поверхностными представлениями об окружающем мире, берётся уверенно рассуждать о сложных общественных вопросах. Прочитав переписку Энгельса с Каутским, он предлагает своё простое решение: «взять всё, да и поделить».

В этой короткой фразе заключена целая философия примитивного мышления. Зачем изучать экономику, историю, общественные отношения, пытаться понять причины неравенства, устройство государства и последствия предлагаемых преобразований, если всё можно свести к одному простому действию? Но страшен даже не сам Шариков с его ограниченным кругозором. Гораздо страшнее ситуация, в которой подобная уверенность начинает восприниматься как достоинство, а отсутствие сомнений - как признак силы и решительности.

Разве не встречаем мы подобных шариковых сегодня? Меняются времена, средства общения, трибуны и аудитории, но самоуверенное невежество по-прежнему нередко говорит громче подлинного знания. Более того, современные средства коммуникации предоставили ему возможности, которых прежде просто не существовало. Теперь для того, чтобы обращаться к тысячам и даже миллионам людей, необязательно обладать глубокими познаниями или заслуженным авторитетом. Достаточно иметь камеру, доступ к интернету, некоторую харизму и способность уверенно произносить то, что аудитория желает услышать.

Возникает ещё одна тревожная проблема. Современное информационное пространство далеко не всегда поощряет глубину мысли. У них это «Не формат!..». Оно поощряет внимание. А внимание легче привлечь сенсацией, конфликтом, категоричностью и эмоциональным возбуждением, чем спокойным, последовательным рассуждением. Сомнение плохо укладывается в короткий видеоролик. Научная осторожность редко производит сильное впечатление. А вот громкое разоблачение, обещание раскрыть «скрытую правду» или предложение простого решения всех проблем способны мгновенно собрать огромную аудиторию.

И что?.. Получается своеобразный парадокс: технический прогресс, открывший человечеству беспрецедентный доступ к знаниям, одновременно предоставил невежеству невиданные прежде возможности распространения. Однако не стоит забывать, что подобное явление существовало задолго до появления интернета. Просто оно не имело столь распростронённого явления, но уже давно высмеивалась великими драматургами.

Вспомним мольеровского «Мещанина во дворянстве». Господин Журден стремится приобщиться к образованному обществу, приглашает учителей, осваивает светские манеры, пытается постичь науки и искусства. Но в его стремлении к просвещению слишком часто желание казаться образованным оказывается сильнее желания действительно понимать изучаемое. Ему важно не столько содержание знаний, сколько впечатление, которое они помогут произвести на окружающих. Образованность превращается в своеобразный внешний атрибут, подобный дорогому костюму или изысканным манерам. Как это похоже на многих современных «знатоков»!

Разница в том, что господину Журдену требовались учителя, портные и многочисленные наставники, чтобы создать желаемый образ. Сегодня для этого достаточно освоить несколько модных терминов, научиться уверенно держаться перед камерой и приобрести привычку рассуждать обо всём на свете. Быть образованным трудно. Для этого нужны годы труда, терпение, любознательность и готовность постоянно учиться. А вот выглядеть знатоком значительно проще. Достаточно овладеть определённым набором слов, научиться эффектно их сочетать и произносить с видом человека, которому известны окончательные ответы на все вопросы.

При этом чем сложнее используемая терминология, тем легче иногда скрыть за ней отсутствие настоящего понимания. Ведь далеко не каждый слушатель решится признаться, что не понимает сказанного. И так возникает удивительная ситуация: один человек произносит слова, смысл которых понимает весьма приблизительно, а другие боятся обнаружить собственное незнание и потому принимают его рассуждения за проявление глубокой мысли.

Невежество начинает поддерживать само себя. Но, пожалуй, наиболее тревожно даже не существование подобных ораторов. Они были во все времена. Гораздо тревожнее готовность общества возводить их в ранг авторитетов. Почему мы так часто доверяем человеку не потому, что он доказал свою компетентность, а потому, что он говорит уверенно? Почему предпочитаем услышать подтверждение собственных убеждений, а не аргументы, способные заставить нас усомниться в их правильности? Почему сложная мысль вызывает раздражение, а примитивное объяснение - чувство удовлетворения?

Возможно, потому, что настоящее познание требует не только интеллектуального труда, но и определённого мужества. Учиться - значит допускать, что вчера ты мог ошибаться, это значит быть готовым отказаться от привычных представлений, признать убедительность чужих доводов, пересмотреть то, что ещё недавно казалось неоспоримым. А это бывает болезненно. Особенно для человека, привыкшего отождествлять собственные убеждения с собственной личностью. Гораздо легче объявить несогласного невеждой, чем попытаться понять его аргументы. Гораздо удобнее найти единомышленников, которые подтвердят твою правоту, чем обратиться к тем, кто способен поставить её под сомнение.

Так постепенно возникают целые сообщества людей, уверенных в обладании истиной, но всё менее способных к настоящему диалогу. Внутри таких сообществ согласие становится важнее доказательств, преданность общему мнению - важнее самостоятельного мышления, а сомнение воспринимается едва ли не как предательство. А значит невежество перестаёт быть личной особенностью отдельного человека, оно становится общественным явлением.

Особенно опасным оно оказывается там, где от убеждений и решений людей зависят судьбы других. Ошибка в частном разговоре может остаться всего лишь ошибкой. Но та же ошибка, возведённая в принцип общественной жизни, поддержанная тысячами голосов и облечённая властью, способна привести к последствиям, которые придётся исправлять целым поколениям. История не раз показывала, насколько дорого человечеству обходилась самоуверенность людей, убеждённых, что сложнейшие проблемы можно разрешить одним решительным жестом.

И всё же было бы неверно противопоставлять образованное меньшинство невежественному большинству. Истина не становится истиной только потому, что её произнёс профессор, и не перестаёт быть таковой, если её высказал человек без университетского диплома. Авторитет заслуживает уважения, но не освобождает от необходимости приводить доказательства. Сомнение должно распространяться не только на чужие утверждения, но и на наши собственные. Настоящая культура знания начинается не с преклонения перед авторитетами, а с уважения к истине и к самому процессу её поиска. Она предполагает умение слушать, задавать вопросы, различать факты и мнения, проверять источники и, главное, не стыдиться собственного незнания. Вот это одно из главных условий!..

Никто не может знать всего. Даже величайшие умы человечества были ограничены рамками своего времени, доступных им сведений и собственных возможностей. Однако именно осознание этих ограничений побуждало их искать, исследовать, сомневаться и открывать новое. Одна из важнейших задач образования заключается не в том, чтобы наполнить человеческую память как можно большим количеством сведений, а в том, чтобы воспитать способность самостоятельно мыслить, что в современном мире всё больше приобретает дефицит. Не просто давать ответы, но учить правильно ставить вопросы, не внушать непогрешимость существующих представлений, а развивать интеллектуальную честность и готовность их пересматривать.

Иначе, иначе! мы рискуем получить общество людей, которые умеют быстро находить информацию, но не умеют её осмысливать; которые обладают огромным словарным запасом, но не способны к глубокому рассуждению; которые привыкли иметь мнение по любому вопросу, но всё реже задаются вопросом, на чём это мнение основано. Иногда мне кажется, что главная опасность нашего времени заключается вовсе не в недостатке знаний. Их накоплено столько, что ни один человек не способен охватить даже малую часть этого богатства.

На мой взгляд, опасность заключается в утрате уважения к самому знанию, то есть к труду, который за ним стоит, к ответственности за произнесённое слово, к необходимости отличать действительное понимание от его искусной имитации. Мы создали технологии, позволяющие каждому быть услышанным, но не сделали ничего, что могло бы научить каждого говорить со знанием дела, то есть - осмысленно. Вопрос заключается не в том, почему невежество столь живуче в эпоху всеобщей доступности знаний, он, пожалуй, гораздо серьёзнее: почему мы сами так часто оказываемся готовы предпочесть удобную иллюзию знания трудному пути к истине?

Невежество опасно не тогда, когда человек чего-то не знает. Незнание естественно, и от этого никто не свободен, оно становится опасным тогда, когда человек перестаёт понимать, что он не знает, и начинает требовать, чтобы его уверенность принимали за истину. В наш шумный век одним из самых убедительных свидетельств подлинного ума остаётся простая и честная фраза: «Я этого не знаю... Но хочу разобраться...».
Не правда ли, как просто?