Черновик, неписаный набело
Гримм была девушкой доброй. Она могла часами гладить кошку или кормить с руки домашнего барсучка. Но только дело доходило до гендерных отношений с мужчинами, доброта Бетти превращалась в безусловный рефлекс активной половой сегрегации, и как следствие, в стремление унизить и морально растоптать влюблённого визави вплоть до его полного социального уничтожения. «Я фильтрую пространство!» - говорила девушка, «обвязывая» очередную жертву слоистым прищуром своих огромных лимонно-глауконитовых глаз.
– Что молчишь, подруга? - спрашивала она собственное отражение, гарцуя перед напольным трюмо после очередной победы над супротивным мужским материалом.
- А если Евгений и впрямь узнает о твоём существовании, что тогда? - отвечало отражение, едва сдерживая ухмылку.
- Тогда… - Бетти хмурилась, морщила губки и как пример мужской несостоятельности декламировала один из Пушкинских набросков к роману «Евгений Онегин»*:
В постели лёжа – наш Евгений
Глазами Байрона читал
Но дань вчерашних размышлений
В уме Татьяне посвящал –
Проснулся он денницы ране
И мысль была всё о Татьяне
Вот новое подумал он –
Не уж-то я в неё влюблён…
- Этой строфы в романе нет! – возмущалась зазеркальная Бетти.
- Так я и говорю: в чер-но-ви-ках. Пушкин даже знаков препинания в черновых записях не ставил, - прибавляла Бетти с усмешкой, - а хоть бы и ставил, - девушка потешно разводила руки в стороны, давая отражению понять, что через «магический кристалл»** ничего толком всё равно не разглядеть.
* * *
Тут автору следует прервать изложение и предложить читателю пояснительную ремарку. Бетти Аристарховна Гримм имела две странные зависимости: парадоксальную влюбчивость в литературных персонажей, с которыми ей приходилось иметь дело в своей литературоведческой практике, и пугливую, доходящую до прямой гендерной агрессии неприязнь ко всему, что окружало девушку помимо литературы. Внешние декоративные достоинства Бетти провоцировали мужчин на восторженные и подчас необдуманные демарши. Но красота не всегда служит делу спасения, и влюбчивые герои-любовники попросту гибли, подлетая, подобно Икарам, слишком близко к обманчивому источнику жизни.
Однако любовь при всех своих сладких достоинствах – это безжалостный бумеранг. Играющий в любовь рано или поздно сам становится игрушкой в чужой любовной истории. Так случилось и с Бетти. Работая над рефератом о причудах сюжетной линии в романе «Евгений Онегин», она познакомилась с черновыми рукописями Пушкина и, к своему изумлению, обнаружила совершенно иной смысл в первоначальных набросках к роману. Онегин, этот ледяной «лондонский» кристаллографический денди, оттаял под пером Пушкина и… влюбился в Татьяну на первой же встрече!
«Как ветрено! Как неправдоподобно! - закусив губки, повторяла Бетти, положившая на петербуржского шалопая не только литературный, но ещё и весьма чувственный глаз. Любовь Евгения к Татьяне, вспыхнувшая, согласно законченной рукописи, в последней восьмой главе романа, устраивала Бетти, как говорится, на все сто. Семь полновесных глав она безраздельно властвовала над своим литературным возлюбленным, побуждая Онегина то к нравоучительным пассажам в ответ на письмо молоденькой Тани, то заглушая возражения совести в ночь перед дуэлью с Ленским. Бетти с упоением перечитывала отрывки из ненаписанной девятой главы и вставляла в пробелы текста фрагменты собственных любовных переживаний. И вдруг ей в руки попался этот несносный черновик. Негодованию Гримм не было границ.
- Это неслыханно! – восклицала она в сердцах. – Как он посмел полюбить невзрачную девчонку, «которая грустна и молчалива, как Светлана, - и всего-то - вошла и села у окна…»
Бедная Бетти! До знакомства с черновиками любовные отношения с Евгением, пусть виртуальные, односторонние и существующие помимо пушкинского сюжета, были предметом её женской гордости. Теперь же ей предлагалась лишь горькая участь наблюдательницы за чужой любовью – это жестоко! Однако, чем больше Бетти с меркантильным вниманием жертвы, мнущей в ладонях спасительную соломинку, перечитывала главы романа и сравнивала печатный вариант с черновиками, пытаясь определить, где поэт, а за ним она, преданная поклонница его литературного героя, совершили ошибку - вообразили житейский водевиль с любовной кутерьмой на девственном лоне природы вместо «высоких дум и простоты» - тем более она убеждалась в спасительном стремлении поэта превратить начальный замысел романа в высокую тему диалога человеческой личности с непростыми и тягостными обстоятельствами жизни.
Вчитываясь в черновики и наблюдая, как последовательно на протяжении семи с лишним лет возвышался строй мыслей Пушкина, Бетти ревизовала и собственное любовное чувство к Евгению, очистив его от мелких виртуальных страстишек, а себя от озлобленного неприятия пугающей мужской силы.
В один из погожих дней Болдинской осени гендерные и литературные противоречия Бетти внезапным образом аннигилировали друг друга и освободили девушку от горькой участи любовной самозванки - бумеранг, как комета Галея, торжественно промчался мимо! Случилось это так.
Гримм работала в зальце Господского дома и впервые за долгие годы учёбы в Литературном институте и самостоятельной литературоведческой практики почувствовала: «Он близко!» Она глянула в окошко. Действительно, Евгений стоял возле Вотчинной конторки и навязывал конскую упряжь на столбец крыльца. «Он!..» , Поспешно убрав в стол бумаги, девушка сбежала по ступеням парадной лестницы и выпорхнула из господского дома на дорожку, ведущую к конторке. Увидев Бетти, Онегин сделал широкий шаг навстречу и с поклоном (Евгений был знатного роста) вручил Гримм три белые розы. При виде столь откровенного мужского внимания губы девушки непроизвольно сжались, однако никаких гендерных неожиданностей за этим не последовало. Напротив Бетти присела, как того требовал этикет и в смирении сердца улыбнулась. Её огромные лимонно-глауконитовые глаза сверкнули, как две капли жёлтого Болдинского света…
*По книге Е. М. Верещагина «Творческие замыслы А. С. Пушкина, оставшиеся в черновиках»
*И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Ещё неясно различал.
(роман «Евгений Онегин», глава 1, строфа LVII)
Свидетельство о публикации №226110201442
Очень любопытная литературная игра! Бетти Гримм настолько увлечена Онегиным, что воспринимает пушкинские черновики почти как личное предательство. Особенно удачен приём разговора с собственным отражением: литературовед спорит не только с текстом, но и с самой собой.
А финальное появление Онегина с тремя белыми розами заставляет задуматься, где проходит граница между исследованием произведения и жизнью внутри него.
Меня занимает похожая тема в собственном романе. Скажите, может ли читатель своим воображением создать для литературного героя судьбу, которой автор никогда не предусматривал?
С уважением, Сергей Бухдрукер.
Бухдрукер Сергей 03.11.2026 08:14 Заявить о нарушении
Благодарю за отклик. С уважением, Борис.
Борис Алексеев -Послушайте 03.11.2026 09:13 Заявить о нарушении
Ваш образ «обратного тока в проводнике» мне особенно понравился. Получается, литературное произведение не заканчивается в момент, когда автор поставил точку. В сознании читателя возникает ещё один текст, иногда совершенно неожиданный для самого писателя.
Мы как раз завершаем девятый том «Путешествия по Вселенной Проза.ру». И один из его главных вопросов: кому принадлежит история после того, как её прочитали?
Автору — замысел и написанный текст. Читателю — его собственное понимание. А литературному герою, возможно, достаётся судьба, которую ни один из них полностью не контролирует.
И вот что хочу спросить: случалось ли Вам получать от читателя такое толкование своего произведения, после которого Вы сами начинали видеть написанное иначе?
Мне кажется, это был бы замечательный сюжет для нашей литературной Вселенной.
С уважением, Сергей Бухдрукер.
Бухдрукер Сергей 03.11.2026 09:54 Заявить о нарушении