Октябрьские тезисы духа. продолжение

Глава пятнадцатая. Голос из созвездия


Аглая Степановна вдруг выпрямилась. До этого она сидела, опустив руки на колени, и с трудом следила за движением мраморного диска. В мастерской пахло воском, скипидаром и мокрым снегом, принесённым с улицы. Где-то в коридоре тикали старые часы.

Теперь лицо медиума изменилось. Оно стало спокойным, почти неподвижным. Глаза закрылись.

Профессор Кранц хотел спросить, что происходит, но Аглая Степановна заговорила сама. Голос был её, однако интонация принадлежала кому-то другому.

— Я буду говорить через вас, — произнесла она. — Буквенный разговор долгий и утомительный. Будем говорить напрямую.

В комнате стало тихо. Даже свечи перестали колебаться.

Кранц незаметно включил диктофон на телефоне и положил его на край стола экраном вниз.

— Меня зовут… — Аглая Степановна замолчала, будто подбирала слово, которого не существовало в человеческой речи. — Меня зовут Эа’Рен. Я из созвездия Лиры, из системы, которую вы обозначаете как HD 173416.

Раджив Мехта медленно поднялся. Его стул скрипнул по полу.

— Это невозможно, — сказал Андрей Петрович.

— Для вас — пока да, — ответил голос. — Но невозможность является одним из первых ограничений, от которых избавляется цивилизация.

У Кранца задрожали пальцы. Он сжал их в замок.

— Где вы находитесь?

— Моё физическое тело находится от вас на расстоянии, которое вы измеряете сотнями световых лет. По вашим меркам — около четырёхсот сорока. Между нами лежат пространства, где ваши понятия о времени и расстоянии теряют привычный смысл.

— Тогда каким образом вы говорите с нами?

— Я не передаю голос через пространство. Я использую пространство как часть разговора.

Ларионов нервно усмехнулся и тут же извинился кивком.

— Это звучит как мистическая формула.

— Для вас это мистика. Для нас — давно освоенная технология. Но не думайте, что технологическое объяснение делает явление менее прекрасным.

Аглая Степановна вдруг вздрогнула. На её лице появилось выражение боли. Кранц привстал.

— Стоп. У неё пульс частит.

— Извините, — произнесла Аглая Степановна уже другим тоном. — Прямой контакт требует слишком много энергии. Ваш мозг сопротивляется. Он старается перевести мои мысли в знакомые вам слова, а ваши слова слишком медленные и слишком узкие.

— Прекратите, — сказал Кранц. — Вы причиняете ей вред.

— Она согласилась.

— Она не знала, на что соглашалась.

— Это справедливое замечание. На нашей планете мы тоже совершали подобные ошибки.

Медиум открыла глаза. Зрачки её казались почти чёрными.

— Я решил вступить в ваш разговор в момент апогея ваших политических дебатов, когда вы пытаетесь определить, что важнее: власть, свобода, порядок, справедливость или любовь.

Пауза обошла стол. Эа’Рен произнёс:

— Я пришёл в момент, когда вам предстоит решить: быть вам или не быть.

Веденин отступил от стола.

— Вы наблюдали за нами?

— Да.

— Давно?

— По вашему времени — около двухсот тридцати лет.

— Вы наблюдали за человечеством больше двух веков и решили заговорить только сейчас?

— Мы не решали вмешиваться. Мы наблюдали за развитием вашей цивилизации и спорили, имеем ли право вмешиваться.

— А теперь решили, что имеете?

— Нет. Я решил нарушить запрет.



Глава шестнадцатая. Цивилизация Эа’Рена


Эа’Рен говорил медленно. Не потому, что ему было трудно. Казалось, он пытался учитывать каждое человеческое слово, каждую эмоцию и каждую паузу.

— Чтобы вы лучше поняли меня, я расскажу кратко историю нашей цивилизации. Вы проходите те же этапы, которые мы уже прошли. Я хочу помочь вам избежать некоторых трудностей и пройти этот путь быстрее.

— Почему мы должны вам верить? — спросил Раджив.

— Не должны.

Этот ответ удивил всех. Ларионов даже перестал щёлкать ручкой.

— Вера в незнакомого собеседника опасна, — продолжил Эа’Рен. — Особенно если этот собеседник старше, сильнее и технологически превосходит вас. Поэтому не верьте мне. Проверяйте каждое моё утверждение.

Кранц медленно сел и пододвинул к себе блокнот.

— Тогда рассказывайте.

Аглая Степановна положила руки на стол. Свечи вспыхнули. И стены мастерской исчезли.

Все присутствующие оказались в огромном тёмном пространстве. Никто не вскрикнул — слишком неожиданно и слишком отчётливо это было. Раджив схватился за край стола, но пальцы нащупали только воздух. Веденин машинально потянулся к карману за углём, хотя рисовать было не на чем.

Перед ними возникла планета, окружённая голубоватым кольцом. На её поверхности мерцали города, соединённые светящимися линиями.

— Это наш мир, — сказал Эа’Рен. — Мы называем его Эллар.

Планета вращалась медленно, и участники сеанса увидели океаны, материки и гигантские белые полюса.

— Мы не похожи на вас внешне. Наши тела развивались в иной среде. Но наши первые общества были почти такими же.

Перед глазами возникли маленькие поселения. Племена. Охотники. Старейшины. Первые склады зерна. Храмы. Армии.

— Сначала мы жили небольшими общинами. Затем научились выращивать пищу, строить города и хранить излишки. Вместе с излишками возникло неравенство. Те, кто контролировал запасы, получили власть над теми, кто производил пищу.

Сцены менялись. Хранилища. Крепости. Рабочие, согнувшиеся под тяжестью каменных блоков. Правители в окружении жрецов.

— Мы называли это порядком. Каждый класс считал, что без него общество рухнет. Правители утверждали, что только они способны принимать решения. Жрецы говорили, что неравенство установлено космическим законом. Военные обещали безопасность. Торговцы обещали процветание.

Раджив тихо произнёс:

— В этом мы действительно похожи.

— Сходство не случайно. Разумные виды, достигшие определённого уровня сложности, сталкиваются с одной и той же проблемой: способность создавать излишки развивается быстрее, чем способность справедливо ими распоряжаться.

На планете Эллара появились города с башнями, дороги, воздушные корабли.

— Затем возникла эпоха машин. Мы научились использовать энергию, автоматизировать труд и передавать информацию на большие расстояния.

— Промышленная революция, — сказал Андрей Петрович.

— У вас она уже началась. У нас завершилась раньше, чем мы научились объединять политическую власть с техническими возможностями.

— И что произошло? — спросил Ларионов.

Картинка изменилась. Города погрузились в красный свет. Орбитальные станции начали выпускать боевые аппараты.

— Мы решили, что техническое превосходство позволит нам контролировать риски. Мы ошиблись.

— Война? — спросил Кранц.

— Войны. Сначала между государствами. Затем между блоками. Потом между экономическими системами. Наконец, между различными представлениями о том, кому принадлежит будущее.

На поверхности Эллара вспыхнули ядерные взрывы. Люди — или существа, похожие на людей, — прятались в подземных городах.

— Мы уничтожили девяносто процентов поверхностной биосферы. Потеряли миллиарды жизней. После этого те, кто выжил, решили, что главной причиной катастрофы была сама свобода выбора.

— И установили диктатуру? — спросил Кранц.

— Мы назвали её иначе.

Перед ними возник гигантский город, пронизанный световыми сетями.

— Система согласования. Каждый гражданин подключался к общей информационной структуре. Все решения принимались на основе коллективных расчётов. Личные конфликты уменьшились. Преступность почти исчезла. Неравенство сократилось.

— Звучит не так уж плохо, — сказал Андрей Петрович.

— Первые сто лет мы тоже так думали.

Глава семнадцатая. Цена согласия

Сцены начали мелькать быстрее. Дети, которым с рождения устанавливали нейронные интерфейсы. Люди, проходившие обязательную процедуру эмоциональной стабилизации. Города, где никто не кричал, не спорил и не протестовал.

— Мы победили войну, голод и большинство болезней. Но вместе с ними исчезло нечто, что мы сначала не сочли важным.

— Что именно? — спросил Веденин.

— Несогласие.

На экране появилось лицо молодой женщины. Она стояла перед Советом и говорила:

— Я не согласна.

Её слова не вызвали ни гнева, ни спора. Вокруг неё возникло мягкое голубое сияние. Женщина замолчала.

— Что с ней сделали? — спросила Аглая Степановна.

— Устранили внутреннее противоречие.

— То есть изменили её сознание?

— Да.

— Против её воли?

— В то время мы уже не использовали понятие «против воли». Мы считали, что воля отдельного существа не должна противоречить благу всех.

В комнате стало тяжело дышать. Кранц приоткрыл форточку, но скрип показался неуместным.

— Вы превратили людей в единую систему, — сказал он.

— Мы превратили страх перед хаосом в религию.

Видения сменились. Миллионы людей жили спокойно, сыто и безопасно. Но на лицах не было ни радости, ни печали. Они улыбались одинаково.

— Потом появился первый отказ.

В глубине города возникло тёмное пятно, не подключённое к общей сети.

— Люди начали отключаться. Они уходили в пустыни, под землю, в старые леса. Они отказывались от бессмертия, от стабильности, от постоянного контроля.

— Они стали революционерами? — спросил Ларионов.

— Одни стали революционерами. Другие — отшельниками. Третьи — террористами. Четвёртые — художниками.

Веденин резко поднял голову.

— Художниками?

— Те, кто создаёт то, чего не было в расчётах, всегда опасны для системы, уверенной, что знает всё.

На мгновение Эа’Рен посмотрел на него.

— Поэтому я выбрал говорить через вас.

— Через медиума? — спросила Аглая Степановна.

— Через человека, который всю жизнь создавал формы для невидимого.

Она слабо улыбнулась.

— Я не художник.

— Вы создаёте пространство, в котором другие слышат голоса.



Глава восемнадцатая. Великий раскол


— Что произошло потом? — спросил Раджив.

— Мы разделились на два лагеря.

Перед ними возникли два сияющих символа. Один был похож на круг. Другой — на разорванную линию.

— Первые считали, что человечество нужно объединить ещё сильнее. Они хотели создать единую систему сознания, в которой отдельная личность существовала бы только как часть общего разума.

— А вторые?

— Вторые утверждали, что разум без свободы выбора превращается в сложную форму сна.

— Кто победил? — спросил Кранц.

— Никто.

По планете прошла волна света. Города начали отключаться один за другим.

— Мы развязали войну, в которой почти не применяли оружие. Мы атаковали память, связь, способность принимать решения. Одни лишали других воспоминаний. Другие разрушали коллективные сети.

— Вы воевали сознаниями? — спросил Ларионов.

— Да.

— И выжили?

— Выжили те, кто сумел перестать стремиться к окончательной победе.

Видение остановилось на тёмной планете, где среди разрушенных городов пробивались зелёные леса.

— После раскола мы подписали договор. Он содержал три принципа.

Эа’Рен поднял руку медиума, и на стене появились символы.

Первое: ни одна система не имеет права объявлять себя окончательным решением истории.

Второе: никакая коллективная цель не отменяет ценность отдельного сознания.

Третье: общество обязано сохранять право на мирное несогласие.

— И это спасло вас? — спросил Андрей Петрович.

— Нет. Но это позволило нам продолжить существование.

— Вы всё ещё воюете?

— Иногда.

— Тогда вы не достигли идеального общества.

— Идеальное общество — опасная идея. Оно превращает живых людей в строительный материал для абстракции.

Старик Ульянов, до этого молчавший, внезапно проявился. Мраморный диск задрожал.

На диске проступило: «Вы остановили историю на полпути».

Эа’Рен ответил через медиума:

— Нет. Мы отказались считать историю лестницей, ведущей к окончательной вершине.

«Без цели движение становится бессмысленным».

— Без цели — возможно. Но не без направления.

Ганди вмешался:

«Направление определяется не только тем, куда мы идём, но и тем, кого мы не хотим потерять по дороге».

На несколько секунд установилась тишина.

Эа’Рен произнёс:

— Именно поэтому я решил вступить в ваш разговор.

Глава девятнадцатая. Человечество как молодая цивилизация

Изображение Эллара исчезло. Теперь перед участниками сеанса возникла Земля. Она казалась маленькой и хрупкой. На ночной стороне мерцали города, похожие на россыпь золотой пыли.

— Вы находитесь в переходной эпохе, — сказал Эа’Рен. — Вы уже создали технологии, способные уничтожить себя. Но ещё не создали политических и нравственных институтов, способных контролировать эти технологии.

— Это вы о ядерном оружии? — спросил Андрей Петрович.

— О ядерном оружии, искусственном интеллекте, биоинженерии, массовом наблюдении, управлении информацией и о способности превращать миллионы людей в объект одновременного воздействия.

Кранц нахмурился.

— Вы считаете, что мы движемся к катастрофе?

— Вы движетесь к нескольким возможным катастрофам. Но это не значит, что вы обречены.

— Тогда зачем вы говорите с нами?

— Потому что вы вступили в опасную фазу. Ваши общества спорят о способах распределения власти, но почти не обсуждают вопрос: каким должен быть сам человек, получивший власть над системами планетарного масштаба?

Раджив Мехта сказал:

— Мы спорим о политике, потому что политика определяет, кто будет управлять технологиями.

— Верно. Но вы всё ещё считаете, что проблему можно решить только сменой управляющей группы.

— А разве это не так?

— Иногда нужно сменить управляющую группу. Но если сама структура вознаграждает жестокость, ложь и концентрацию власти, новые люди быстро начнут вести себя как старые.

Мраморный диск снова двинулся.

«Старик: нужна новая власть».

«Ганди: нужен новый способ отношения к власти».

Эа’Рен добавил:

— Нужны и то, и другое. Но ещё нужно третье.

— Что? — спросил Веденин.

— Понимание границ.

— Границ чего?

— Любой власти. Любой идеологии. Любого лидера. Любой цивилизации.

Он посмотрел на Кранца.

— Даже нашей.


Глава двадцатая. Три заблуждения


Эа’Рен поднял три пальца медиума. На стене возникли три слова.

Первое заблуждение: «Мы знаем, что нужно всем».

— Ни одна группа не знает, что нужно всем. Даже если она искренне желает добра.

Второе заблуждение: «Цель оправдывает средства».

— Средства становятся частью цели. Если вы строите справедливость через ложь, страх и принуждение, они войдут в саму структуру будущего общества.

Третье заблуждение: «Наша сторона не может стать врагом».

— Может. Любая сторона может.

Аглая Степановна тяжело вздохнула.

— Тогда что остаётся? Нельзя доверять власти, нельзя доверять революционерам, нельзя доверять даже тем, кто говорит о любви.

— Доверять можно, — ответил Эа’Рен. — Но доверие должно быть ограниченным, проверяемым и обратимым.

— Это уже не доверие, а контроль.

— Зрелое доверие всегда содержит возможность проверки.

Раджив задумчиво произнёс:

— В дипломатии это называется механизмом взаимных гарантий.

— У вас есть слова для этого, — ответил Эа’Рен. — Но ваши институты пока не умеют применять их к самим себе.

— Почему вы уверены, что ваши советы помогут? — спросил Кранц.

— Я не уверен.

— Вы сами это признаёте?

— Именно это и отличает совет от приказа.

Старик снова вмешался:

«Времени нет».

Эа’Рен ответил:

— Времени действительно мало. Поэтому особенно опасно делать необратимые шаги под предлогом срочности.

Ганди добавил:

«Срочность не должна становиться предлогом для безответственности».

Глава двадцать первая. Первое задание

— Чего вы хотите от нас? — спросил Кранц.

Эа’Рен долго молчал. Потом сказал:

— Я не хочу, чтобы вы стали моими последователями. Я хочу, чтобы вы стали свидетелями.

— Свидетелями чего?

— Перехода вашей цивилизации в новый период.

— Мы уже всё равно его свидетели.

— Нет. Свидетель видит и отвечает за то, что увидел.

На столе появились три предмета: красная папка Старика, белый конверт Ганди и чёрная кисть Веденина.

— Что это? — спросил художник.

— Три формы действия. Красная папка — организация. Белый конверт — нравственное ограничение. Кисть — способность представить то, чего ещё нет.

— Почему кисть? — спросил Веденин.

— Потому что ни организация, ни моральные запреты сами по себе не создают будущего. Они только не дают ему окончательно разрушиться. Чтобы строить, нужно воображение.

— И что мы должны сделать?

Эа’Рен ответил:

— Вы должны создать текст, который не будет ни манифестом, ни религиозным откровением, ни программой партии.

— Что же это будет?

— Договор.

— Между кем?

— Между теми, кто хочет изменить общество, и теми, кто боится изменений.

Андрей Петрович нахмурился.

— Они никогда не согласятся.

— Тогда начните с тех, кто способен слушать.

— А если таких мало?

— Любое изменение начинается с меньшинства. Но не всякое меньшинство имеет право говорить от имени всех.

Кранц поднял красную папку.

— Что должно быть в этом договоре?

— Пять обязательств.

Эа’Рен перечислил:

1. Не считать противника нечеловеком.
2. Не требовать абсолютной власти даже во имя справедливой цели.
3. Открыто признавать ошибки.
4. Сохранять право на мирное несогласие.
5. Считать жизнь конкретного человека важнее символической победы.

Старик резко вывел:

«Это размягчит борьбу».

Ганди ответил:

«Это не даст борьбе превратиться в культ силы».

Эа’Рен добавил:

— Ваша цивилизация сейчас стоит между двумя пропастями. Первая называется бессилием. Вторая — фанатизмом.

— И между ними есть путь? — спросила Аглая Степановна.

— Есть множество путей. Именно это и пугает вас.


Глава двадцать вторая. Искушение знания


Внезапно медиум вскрикнула. На её висках выступил пот. Кранц поддержал её за плечо.

— Он показывает мне… — сказала она. — Невероятно.

Перед глазами всех присутствующих возникло видение будущего. Земля через сто лет. Города стали чище и тише. Многие болезни исчезли. Люди могли жить дольше. Машины выполняли большую часть тяжёлой работы. Но на улицах почти не было стариков.

— Они умерли? — спросил Веденин.

— Нет, — ответил Эа’Рен. — Большинство добровольно перенесло сознание в цифровые среды. Физические тела стали необязательными.

Другая картина. Земля, покрытая пустыми городами. Миллионы людей жили в виртуальных пространствах. Они могли выбирать любую внешность, любую эпоху, любую биографию.

— Это хорошо или плохо? — спросил Ларионов.

— Это вопрос, который вам ещё предстоит решить.

Следующее видение. Небольшая группа людей отказывалась от цифрового бессмертия. Они выращивали хлеб, строили дома, воспитывали детей и старились. Их называли примитивными. Другие называли их последними свободными.

— Вы показываете нам несколько вариантов? — спросил Кранц.

— Возможности. Не судьбы.

— А вы знаете, чем всё закончится?

— Мы знаем только часть будущего. Даже ваша Земля влияет на него. Наблюдение не равно полному контролю.

— Но вы видели нас двести лет назад.

— Да.

— Почему тогда не остановили войны?

— Потому что вмешательство изменило бы вас, но не обязательно сделало бы лучше. Есть цивилизации, которые спасали молодые виды, а затем обнаруживали, что спасённые стали вечными иждивенцами.

— Значит, вы наблюдали, как мы страдаем, и ничего не делали?

— Мы спорили.

— Пока люди умирали?

— Да.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Голос Эа’Рена стал тише:

— Я не прошу считать это правильным.

Глава двадцать третья. Вопрос Аглаи Степановны

До этого медиум почти не вмешивалась в разговор. Теперь она подняла голову. Она говорила тихо, но отчётливо.

— Эа’Рен, вы говорите о цивилизациях, системах и этапах развития. Но вы говорите через моё тело. Оно устало. Оно может не выдержать. Вы говорите о свободе, но используете меня как канал.

Голос замолчал. Впервые за весь вечер Эа’Рен не ответил сразу.

Аглая Степановна продолжила:

— Вы не должны были входить в меня без ясного согласия.

— Вы правы.

— Тогда прекратите.

— Я прекращу.

Медиум содрогнулась. Свет в комнате погас. Через несколько секунд свечи снова вспыхнули. Аглая Степановна открыла глаза. Они были обычными. Она тяжело дышала.

— Что произошло? — спросил Кранц.

— Он ушёл.

На мраморном диске появилась одна фраза:

«Первый урок понят: никакая цель не даёт права использовать человека без его согласия».

Ганди вывел:

«Это и есть начало истинной политики».

Старик ничего не написал. И это молчание оказалось важнее любого спора.


Глава двадцать четвёртая. Договор


До рассвета они писали. Профессор Кранц составлял структуру. Андрей Петрович пытался сформулировать политические принципы. Ларионов проверял исторические параллели. Раджив Мехта следил, чтобы язык не превращался в язык приказов. Веденин рисовал на большом листе круг, разделённый на три части: власть, ответственность и свобода. Аглая Степановна сидела рядом, всё ещё бледная, но уже спокойная.

Наконец появился текст.

Договор о человеческом будущем

Мы признаём:

1. Ни один человек и ни одна организация не обладают окончательной истиной.
2. Любая власть должна быть ограничена, проверяема и сменяема.
3. Общественные изменения не могут строиться на превращении противника в нечеловека.
4. Народовластие невозможно без свободного несогласия.
5. Свобода невозможна без ответственности перед другими.
6. Экономическая справедливость невозможна без участия тех, кто создаёт общественное богатство.
7. Любая революция должна отвечать не только на вопрос, что разрушить, но и на вопрос, как не разрушить человеческое достоинство.
8. Любая реформа, сохраняющая несправедливость, должна быть продолжена.
9. Любая борьба, требующая отказаться от совести, должна быть остановлена.
10. Будущее не принадлежит тем, кто громче всех обещает его построить. Оно принадлежит тем, кто готов отвечать за последствия своих решений.

Когда Кранц закончил читать, мраморный диск переместился. Сначала появилась надпись:

«Слишком мало».

Профессор нахмурился.

— Что именно?

«Нет ответа на вопрос: кто будет действовать?»

Диск двинулся дальше.

«Текст не двигает историю. Двигают люди».

Ганди добавил:

«Но текст может помочь людям не потерять себя в движении».

Затем заговорил Эа’Рен. На этот раз не через медиума. Его голос раздался сразу из всех предметов в комнате: из стен, старых картин, дерева, стекла и пустых рам.

— Теперь вы должны решить, что делать с договором.

— Опубликовать? — спросил Кранц.

— Это будет первый шаг.

— А второй?

— Собрать тех, кто готов не только подписать, но и жить по нему.

— Сколько?

— Столько, сколько найдётся.

— А если они исказят текст?

— Они обязательно исказят текст.

— Тогда зачем публиковать?

— Потому что вы не можете контролировать смысл навсегда. Любая идея, попавшая в общество, начинает жить собственной жизнью.

— Вы говорите так, будто это неизбежная опасность.

— Так и есть.

Кранц посмотрел на остальных.

— Значит, мы публикуем договор?

Раджив Мехта ответил:

— Не как откровение. Как приглашение к спору.

— И как назвать?

Эа’Рен произнёс:

— Назовите его «Октябрьским договором».

Старик резко ударил по мраморному диску.

«Нет».

Все вздрогнули.

«Назовите его „Первым вопросом“».

Ганди ответил:

«Имя не главное».

Эа’Рен добавил:

— В этом вы оба ошибаетесь. Название становится символом. А символы способны пережить смысл, из которого родились.

Веденин посмотрел на свою картину.

— Тогда пусть будет «Первый вопрос».

Эпилог. Третий голос

Когда рассвело, снег прекратился. Гости разошлись не сразу. Никто не хотел первым выходить на улицу. Восемь часов утра пробили старые часы в коридоре.

На стене напротив чёрной картины появился новый рисунок. Три линии сходились в одной точке. Красная. Белая. Серая. А под ними возникла надпись:

«Ваша цивилизация будет проверена не тем, какой идеей она возглавит себя, а тем, что сделает с теми, кто с ней не согласен».

Раджив Мехта долго смотрел на эти слова.

— Он ещё здесь? — спросил Андрей Петрович.

— Нет, — ответила Аглая Степановна.

— Откуда вы знаете?

— Потому что теперь я слышу только собственные мысли.

Профессор Кранц открыл ноутбук.

— Я начинаю публиковать.

— А если всё это окажется обманом? — спросил Ларионов.

Кранц посмотрел на красную папку, белый конверт и чёрную кисть.

— Тогда нам всё равно придётся ответить на вопросы.

На экране появился заголовок:

«Первый вопрос: договор о человеческом будущем».

Курсор замер. За стеной послышался тихий стук. Три раза. Пауза. Ещё три раза. Но теперь никто не пошёл открывать дверь. Потому что голос Эа’Рена уже исчез. А за дверью стояло не существо из далёкой цивилизации и не дух умершего политического деятеля. Там стояли люди.

Несколько молодых людей с улицы Репина, случайно заметившие свет в окнах художника. Они пришли спросить, почему всю ночь в квартире горели свечи и почему на стене появился незнакомый знак.

Веденин подошёл к двери и открыл её. Первым вошёл юноша в мокрой куртке. За ним — девушка с папкой. Потом пожилой мужчина, державший под мышкой свёрнутый плакат.

— Вы художник Веденин? — спросила девушка.

— Да.

— Нам сказали, что здесь можно найти людей, которые обсуждают, как что-то изменить.

Веденин посмотрел на остальных. Профессор Кранц медленно закрыл крышку ноутбука.

— Это зависит от того, что именно вы хотите изменить.

Девушка ответила:

— Для начала — себя. А потом посмотрим.

В глубине мастерской мраморный диск едва заметно дрогнул. На этот раз он не вывел ни одного слова. Но все поняли: третий голос уже начал говорить.