Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 6

ГЛАВА 6
Синеоков вошёл в кабинет физики и подошёл к окну. Открыл его, чтобы проветрить класс, и посмотрел на стоянку перед входом: как раз припарковался видавший виды школьный автобус — двери распахнулись, и стали выходить ученики выпускного класса. Остальные школьники уже ушли на каникулы, но эти ещё продолжали учиться, ходить на консультации: им предстояло сдать экзамены, прежде чем получить аттестат.
Синеоков уселся за преподавательский стол, и почти сразу школьники зашли, поздоровались и расселись по партам. Сегодня их было мало — гораздо меньше, чем обычно, чем он рассчитывал увидеть, учитывая важность предстоящего испытания. А ведь для них эти экзамены были не просто формальностью: в них виделся рубеж, черта, за которой начиналась взрослая жизнь, где каждый неверный шаг мог стоить слишком дорого.
— А почему не все пришли? — удивлённо спросил Синеоков.
— Так заняты люди, у кого что! Дела-с! — ответил Игорю Дмитриевичу высокий парень Вадим, в джинсах и жилетке, надетой на голое тело. Жилетка была увешана значками — от значка ГТО до самодельных эмблем с непонятными символами. Во время учебного года так в школу приходить учителя не разрешали, но теперь, на консультациях, завуч сделала послабление: «Хоть так придут, и то хорошо».
— Какое дело может быть важнее отличных оценок на главных экзаменах вашей жизни? От них зависит, удастся ли вам продолжить образование и получить профессию, — с возмущением произнёс Синеоков. Но возмущался он не Вадиму — эпохе, в которой перестали ценить знание.
Вадим понял учителя правильно и ответил не только за себя, но и от лица остальных:
— А толку-то от школьного образования? Родителям «за вышку» платить нечем, а на бюджет нас возьмут разве что в техникум — и туда, чтобы попасть, еще постарайся! Но все, кто к вам сегодня пришёл, нужным уровнем знаний уже обладают! — закончил он со смехом и дёрнул сидящую рядом Таню за косичку.
Таня — симпатичная девочка с густыми рыжими волосами — ударила Вадима учебником по руке. Тот хмыкнул, состроил смешную гримасу — и класс расхохотался. В этом смехе было столько юношеской беспечности, что Синеокову на мгновение стало грустно.
«Пожалуй, старею — читаю молодым нотации. Проведу консультацию, как запланировал: выполню свой долг учителя, и всё. Не мне их жизни учить», — подумал он, поднялся, подошёл к доске и принялся, чертя мелом формулы, разбирать возможные вопросы из экзаменационных билетов.
Однако вскоре он понял, что класс его не слушает. Игорь Дмитриевич достал смартфон и незаметно вошёл в общий чат класса, где состоял инкогнито. То, что он там увидел, подтвердило худшие опасения: Вадим пустил «утку», будто Таня сделала интимную татуировку. Таня повелась на подростковую глупость и отчаянно оправдывалась; увидев её бурную реакцию, в дерзкую пикировку включился весь класс.
Синеоков понял, что лекция проходит впустую, что его старания никому не нужны. Он спрятал телефон, повернулся к классу и, подумав немного, заговорил уже не как учитель, а как человек, которому есть что сказать напоследок молодым людям, стоящим на пороге взрослой жизни и ведущим себя так безалаберно:
— Вы наверняка иногда думаете: куда пойти, что выбрать, как не ошибиться. Вам будут говорить: «Выбери то, что приносит деньги», «Выбери то, что модно», «Выбери то, где меньше риска». И я не стану делать вид, будто деньги не нужны. Нужны. Но я хочу сказать о другом — о том, что дороже денег. О науке. О физике.
Он сделал шаг вперёд, будто хотел сократить расстояние между собой и каждым из учеников.
— Физика — не про скучные формулы и зубрёжку. Это язык, на котором говорит Вселенная. Когда вы смотрите на радугу, вы видите красоту. А физик видит разложение света, дисперсию, преломление в каплях воды — и видит красоту другого порядка. Красоту понимания. И самое удивительное: если спрашивать честно и искать искренне, Вселенная отвечает. В треске статического электричества, в мерцании далёкой звезды, в капле, что зависает на краю крана перед тем, как сорваться. Всё это — сообщения. Физика учит их читать.
Синеоков провёл ладонью по краю стола — будто проверяя, здесь ли он, в этом времени, среди этих людей.
— И ещё. Наука — это ответственность. Понимаешь, как устроено электричество, — можешь дать свет целому городу. Но с каждым новым знанием приходит обязанность использовать его во благо, а не ради славы и эго. Служить науке — значит служить истине. И если выберете этот путь, вы никогда не будете одиноки: вы станете звеном огромной цепи тех, кто задавал вопросы до вас и будет искать ответы после.
На мгновение в классе повисла тишина — не та, что бывает от страха перед учителем, а другая, редкая, когда каждый прислушался не к словам, а к тому, что за ними прячется.
— Красивая речь, Игорь Дмитриевич, браво! — вдруг сказал Вадим, театрально похлопал в ладоши и спросил: — А почему вы сами теперь не в науке, которую нам так горячо «сватаете»?
В это мгновение класс впервые за урок внимательно посмотрел на Синеокова. И Игорь Дмитриевич вдруг понял, почему привычные ученики, с которыми он провёл не один год, за месяц до выпуска так изменились — причём не только к нему, но и ко всем преподавателям. Взрослые годами заставляли их мечтать: хорошо учитесь — станете великими людьми, перед вами откроются все дороги. И вот им пора ступать на эту дорогу, ведущую в счастливое будущее, — а её нет. Социальные и образовательные лифты не работают, в обществе процветают кумовство и телефонное право. Молодые стране не то что не нужны — они ей враги, вредители её устоявшегося благополучия. Годятся лишь в обслугу и на тяжелые работы.
Синеоков посмотрел на стену, где висели портреты гениальных физиков. Среди них нашлось место и легендарной четвёрке: Дмитрию Синеокову, Сергею Воронину, Татьяне Соколовской, Александру Уголькову. Рассказать ученикам о них? Ребята были бы рады. Но они ждали не историю создания уникального оборудования, а правду о трагедии, которая унесла жизни четверых людей «при невыясненных обстоятельствах». Именно из-за отца Игорь выбрал беззаветное служение науке — но к чему оно его привело? В глазах учеников он — неудачник, таксист, говорящий чепуху о «высших материях».
Сам он, будучи в возрасте нынешних учеников, не сомневался, что будет работать в ИФМЭ и однажды повторит эксперимент отца. После университета встал на учёт в отделе кадров как перспективный физик и ждал «того самого» звонка из первого отдела, подрабатывая в школе. Ждёт до сих пор — хотя уже точно знает, что не дождётся. В то время как в ИФМЭ запросто берут проходимцев с купленными дипломами, умеющих «пилить бюджет» и «заносить откаты руководству». Эти люди процветают, точь-в-точь повторяя прежние сеансы, технологически отработанные ещё в ЭСИ, — и за то, что раньше было рядовой нормой, получают звания заслуженных академиков и министерские должности.
Синеоков отличался от других учителей тем, что мысли порой отражались на его лице. И ученики за минуту молчания поняли всё без слов. В их глазах мелькнуло разочарование: они ждали не учёной лекции и не проповеди, а честных слов — о том, как страна дошла до состояния, в котором ей не нужны ни наука, ни её собственное молодое поколение. И что этому поколению делать.
Он любил этих ребят — даже когда язвили, даже когда смотрели со скепсисом, даже когда нарочно старались казаться жёстче и циничнее, чем были. Он знал их до мелочей: Вадим, хоть и балагурит, на самом деле боится остаться в родном городе без будущего; Таня, вспыльчивая и резкая, ночами сидит над учебниками, потому что хочет вырваться и доказать всем, что чего-то стоит; остальные прячут растерянность за показным равнодушием. И каждый раз, стоя у доски, он пытался дать им опору — не лозунги, а строгую и честную логику науки, где можно ошибаться, но нельзя лгать себе.
Но момент прошёл, а Синеоков так и не нашёл, что должен сегодня сказать ученикам. Вадим неожиданно ойкнул и, паясничая, спросил:
— Игорь Дмитриевич, а почему у вас на плече пёрышко? Вы что, свою машину на птицу поменяли? Теперь такси у вас не «эх, прокачу», а «пассажир в полёте»?
Класс грохнул смехом. Синеоков засмеялся вместе со всеми, но смех получился невесёлый. Он снял перо с плеча, бросил в корзину для бумаг — и тут прозвенел звонок. Ученики, позабыв об учителе, принялись собираться. Когда Таня и Вадим проходили мимо, у них снова вышла стычка.
— Дурак, дурак! — закричала Таня и как следует отхлестала Вадима рюкзаком. Он терпеливо перенёс экзекуцию и с хохотом выбежал в коридор; она побежала за ним. В классе стало тихо.
Синеоков сел за стол и сделал пометки об уроке в классном журнале. От неловкого движения уронил карандаш, наклонился за ним — и, уже держа его в пальцах, увидел рядом на полу неприметный значок. Из любопытства взял, желая рассмотреть. Но как только Игорь Дмитриевич поднёс находку к глазам, настроение, и без того скверное с утра, окончательно испортилось: бровь дёрнулась, будто он увидел привидение. Хотя в руке у него была всего лишь вылитая из меди поделка в виде гравитона с красной надписью «ИФМЭ».
Дело в том, что значок не был рядовой памятной вещицей, какие нередко раздавали «по случаю» в госучреждениях прошлого. Таких значков изготовили ровно сто штук — их вручали участникам митинга перед началом эксперимента. В ИФМЭ строго вели учёт: каждого присутствующего заносили в специальную ведомость, проставляя рядом с фамилией номер, выбитый на обороте. Люди не горели желанием попадать в списки, поэтому значки брали неохотно: раздали не больше  пятидесяти, а остальные остались на столике возле трибуны. Позже трибуну демонтировали — она мешала проезду электровоза, — а столик со значками и буклетами просто отставили в сторону, собираясь вернуться к нему потом.
Спустя три десятилетия эти значки стали невероятной редкостью, а владелец каждого был известен. Синеоков, как и многие, считал себя знатоком всего, что связано с экспериментом, и по памяти помнил список владельцев — тот самый, что «полулегально» ходил по рукам коллекционеров. Обладатели не скрывали сокровища, но и не подтверждали владение открыто: все опасались внимания фанатиков, сделавших из памятных вещей того времени фетиш. Иногда, после смерти владельца, наследники продавали значок за баснословные по меркам Синеокова деньги.
Значки с номерами выше пятидесятого считались утраченными: по общему убеждению, они так и остались на том самом столике, погребённом под слоем ила, который принесли в БГК последующие наводнения. Но теперь один такой значок лежал на ладони Синеокова. Неужели кто-то всё-таки раскопал тот стол?
Это имело огромное значение — дело было вовсе не в денежной ценности. Всё дело было в номере пятьдесят один и любом выше: они могли разрешить «тайну маршрута». После митинга физики и их «гости» шли в секретный цех пешком — путь занимал примерно пять–десять минут. Главный тоннель был устроен коварно: одна секция походила на другую как две капли воды, бесчисленные закрытые двери вели неизвестно куда, и ориентироваться в этой монотонной череде было невозможно. Любая попытка составить схему наталкивалась на одно и то же: коридоры повторяли друг друга, будто кто-то нарочно стёр все приметы, способные служить вехами.
Найденный значок мог послужить маркером. Он указывал на место митинга — а значит, давал желанную точку отсчёта, сужал зону поиска и многократно повышал шансы обнаружить нужный участок тоннеля, а следом и секретный цех. Цепочка, годами казавшаяся разорванной, могла наконец сложиться в единую картину.
«Откуда у Вадима значок с номером пятьдесят один? Если, конечно, это он его обронил, а не кто-то другой… Та же Таня!» — подумал Синеоков, ощутив мгновенную лихорадочную дрожь от обилия предположений.
Но почти сразу пришла другая мысль: возможно, он ошибается, и появление доселе неизвестного значка означает что угодно, только не то, о чём он думает. Например, его взял со стола машинист электровоза, ходивший там ещё пару лет, либо кто-то из бригады рабочих, демонтировавших сверхпроводящие магниты. Прежний владелец мог упокоиться, а значок «всплыть» — и нынешние хозяева даже не догадываются  о его сакральном значении и цене на чёрном рынке.
А может, значок — это послание лично ему? Подброшенное специально. Игорь Дмитриевич по праву считался лучшим экспертом по БГК: вряд ли кто-то провёл в тоннелях столько времени — в одиночку и с друзьями, пытаясь восстановить события перед экспериментом по хаотичным листкам и запискам отца. Мать когда-то собрала его блокноты в коробку, и они стали для Синеокова путеводной нитью: он мог закрыть глаза и в любой момент «пройтись» по составленной им трёхмерной модели БГК, помня каждую мелкую деталь, когда-либо увиденную своими глазами. Не хотят ли его спровоцировать на действие, которое запустит цепочку событий и выведет на следующий след — к секретной лаборатории?
Синеоков окончательно потерялся в догадках, у него заломило в висках. Ничего лучшего он не придумал, как прикрепить значок к лацкану пиджака: выждать и посмотреть, как будут развиваться события. Если вещь потерял кто-то из учеников — тот подойдёт и попросит обратно, тогда можно будет разговорить его и узнать подробности, которые под покровом неизвестности сильно волновали. Если ученики ни при чём — стоит повременить, пока не прояснится ситуация. Но в том, что значок оказался у него не случайно, Игорь Дмитриевич не сомневался.
Мысли прервались, когда в класс вошёл Капустин Миша — болезненно полный мальчик с надкусанным пирожком в руке. Он нерешительно смотрел на учителя, стесняясь заговорить.
— Тебе чего, Капустин?
— Все на физкультуру пошли, норму по бегу сдавать… — покраснев, произнёс Миша.
Синеоков понял, в чём дело. Физкультура шла у старшеклассников наравне с общеобразовательными предметами, и оценку за неё обязательно вносили в аттестат — причём в первой графе: государство считало, что будущие члены трудовых и воинских коллективов должны быть не столько умными, сколько крепкими и выносливыми. Но Капустина по здоровью освободили от физкультуры, и теперь он не знал, куда деться со своими пирожками. Школьный физрук  избрал Мишу мишенью для насмешек и во время занятий кричал на всё здание: «Что вы нюни распустили, как Капустин?!» Миша не знал, куда спрятаться от этих криков, а ещё больше — от мысли, что с такой внешностью и физподготовкой его даже в ПТУ не возьмут: «отсеют» по состоянию здоровья в чернорабочие.
Поскольку он жил в пригороде, куда его возил школьный автобус, уйти домой до следующего урока — заключительного по литературе у Ирины Михайловны — Миша не мог. Оставалось переждать где-то в школе, и он решил, что лучше всего для этого подойдёт класс Синеокова. Глядя простодушными глазами, Миша сказал:
— Игорь Дмитриевич, я так люблю физику! Я сегодня вас очень внимательно слушал. Возможно, я тоже пойду в науку. А помните, вы обещали показать мне интересный опыт? Больше случая не представится. Покажите сейчас, пожалуйста!
Синеоков отдавал себе отчёт, что насчёт обещания Миша врёт, как, впрочем, и о тяге к науке. Данных для серьёзной учёбы у мальчика не имелось. Но, сам не зная почему, неожиданно согласился — наверное, потому, что ему и самому захотелось сделать сегодня хоть что-нибудь, что успокоит нервы и вернёт ощущение, пусть на мгновение, востребованности.
Синеоков предложил Мише занять любое место, встал и подошёл к шкафу, где хранились нехитрые приспособления для опытов по школьной программе.
— А ты знаешь, что есть опыты, в которых результат зависит от позиции наблюдателя?
— Да? — удивился Миша, откусывая от пирожка приличный кусок.
— Да! Синеоков хотел поставить опыт, который имел бы смысл не только физический, но и философский. Показать Мише, что в жизни можно быть кем угодно — а не тем, кем он сам себя видит и как представляет его сверстникам недалёкий физрук.
— Опыт называется «Получение и наблюдение спектра солнечного света с помощью призмы и зеркала», — произнёс Синеоков так, будто здесь присутствовал весь класс, а не один Миша.
Затем он соорудил немудрёную установку на лабораторном столе, распахнул створку окна шире и подвинул стол к солнцу. Лучи ударили по стеклу, рассыпались бликами по стенам, и на мгновение кабинет стал похож на маленькую лабораторию, где вот-вот должно свершиться открытие.
— Капустин, перестань чавкать, подойди ближе — я покажу тебе кое-что удивительное!
Миша быстро запихнул остаток пирожка в рот, вытер об себя масляные руки и торопливо подошёл. Синеоков правильно расположил призму, поправил ванночку с погружённым в воду зеркалом и почти театральным жестом показал на белую пластину, где Миша должен был увидеть красивую спектральную полоску.
Но на половине движения рука Синеокова замерла. У ставившего этот опыт сотни раз человека от удивления округлились глаза. Привычный спектр имел совсем не тот вид, какой был положен ему по всем законам физики: полоса света на пластине дрожала, переливаясь оттенками, которых быть не могло, — среди чистых цветов мелькали странные, почти металлические отсветы, будто сквозь призму пробивался не солнечный свет, а нечто иное.
«Может, между призмой и солнцем есть что-то, что даёт дополнительный отблеск?» — подумал Синеоков и посмотрел на небо, куда уже изумлённый Капустин показывал пальцем.
Синеокова пронзило странное чувство — страх, смешанный с острым ощущением необычности происходящего. Во-первых, солнце выглядело не жёлтым, как обычно, а белым, излучая свет, какой бывает у ламп холодного света. Во-вторых, над школой, низко над землёй, образовывались непонятные сгустки неизвестной природы — и они мало походили на водяные облачка или комариные тучи. Сгустки медленно вращались, будто имели собственную волю, и от них исходило едва уловимое мерцание, искажавшее очертания крыш и деревьев.
На несколько секунд время будто застыло. Синеоков чувствовал, как холодеют конечности, а сердце колотится где-то в горле. Он хотел крикнуть Мише, чтобы тот смотрел внимательнее, запомнил каждую деталь, — но слова застряли в горле, язык перестал подчиняться.
К счастью, в следующую секунду всё прекратилось. Неизвестные физике силы исчезли так же внезапно, как появились: солнце снова стало привычно жёлтым, небо — обычным, а спектр на пластине — таким, каким и должен быть: чёткие цветные полосы, без лишних отблесков и дрожи.
Синеоков растерянно посмотрел на Мишу, желая убедиться, что тот видел то же самое. Но мальчик лишь задумчиво пожал плечами, протянул руку к рюкзаку за следующим пирожком — и сказал:
— Очень интересные у вас опыты, Игорь Дмитриевич. Очень! Но, пожалуй, я пойду в туалет: живот крутит. Похоже, от ваших призм и зеркал на понос пробило! Видимо, физика не для меня, не моё это. — И покинул класс.
Синеоков в замешательстве проводил ученика взглядом, пока за ним не захлопнулась дверь, и снова перевёл глаза на белую пластинку. Спектр выглядел чётким.
«Что же я только что видел?» — обескураженно подумал он. Возникло безумное предположение об опухоли в мозге или о чём-то подобном. «Но тогда что же видел Миша? Впрочем, по малолетству он не объяснит, а если и попытается — словам верить нельзя: в его возрасте воображение всегда довлеет над фактами. Да… дорогой ты мой учитель: поставил опыт, где каждый наблюдатель видит своё — в зависимости от угла зрения!»
Синеоков разобрал установку, сложил части обратно в шкаф и, подумав, что уроков  больше не будет, решил заняться работой в такси. Езда по разбитым дорогам района и беседы с клиентами всегда позволяли отвлечься от «ненужных» мыслей — а главное, заработать немного денег.


Рецензии