Щедрость

Рубль закатился под кровать в самый угол и пропал там, где у плинтуса нетронутое за десятилетие скопление пыли превратилось в подобие корпии или ветоши, которым вполне можно было осушить кровоточащую рану. Не себе, конечно. Какому-нибудь врагу, чтобы тот получил заражение крови и умер от сепсиса в испепеляющей его подлое тело агонии.

Но ни друзей, ни врагов поблизости не наблюдалось.

С трудом встав с колен, Козлов выключил фонарик на телефоне и понял, что поездка в поликлинику откладывается. Теперь ему на билет не хватало из тридцати семи уже двух рублей, и водитель маршрутки это точно бы заметил, как в своё время будучи таким же водителем эту недостачу заметил бы и сам Козлов, а потому вовремя и сообразил, что на приём к врачу придётся теперь плестись пешком.

Да, пешком. Целый километр в гору. Это займёт около часа времени, он опоздает, очередь его по талону пройдёт, а сидящие в больничном коридоре с утра до вечера бабки точно впереди себя Козлова не пустят. Так уже случалось. Он в прошлом месяце, сбив окончательно дыхание ходьбой и подъёмом по лестнице на третий этаж поликлиники, попросил было этих озлобленных на весь свет старух пропустить его в кабинет без очереди, но они оказались непреклонны. Даже сумки со стульев не убрали, не предложили присесть хотя бы с краю, хотя он был и постарше некоторых. Врач приём закончил, а Козлов, оставшись в результате последним, к нему так и не попал.

К женщинам со времени смерти жены Козлов относился с подозрением. От них можно было ожидать всякого. Обычно Козловым вовсе неразрешимого.

Пенсия Козлову должна была прийти послезавтра. Но этот день выпадал на субботу, её могли и задержать. Поэтому сэкономленные на проезде в маршрутке тридцать пять рублей ему бы точно на что-то пригодились.

В холодильнике у Козлова оставалось полбутылки кефира, начатый батон с отрубями и три сосиски, которые он оставил на обед.

Но раз сегодня он уже никуда не пойдёт, Козлов со вздохом решил отложить обед на пятницу.

Сегодня же к вечеру он испечет себе в микроволновке две последних картошки, засунув их предварительно в полиэтиленовый мешок, проколотый вилкой. Запьёт окроплённые подсолнечным маслом клубни чаем из пакетика. Разболтает в кипятке ложку прошлогоднего мёда, оставшегося на краях трёхлитровой банки, что стоит у него на балконе. Оно и хватит. Как по телевизору показывают, мясо тем, кому за семьдесят лет, вредно каждый день употреблять. Овощи надо есть: морковку, свёклу, капусту какую-нибудь…

Но это у кого огород под окнами. У Козлова с девятого этажа видно справа парковку и край детской площадки, а слева – только навес над мусорными баками с галками по краям.

Козлов, как жена умерла, лет десять живёт один. Дети и внуки – далеко, по чужим городам. Им не до деда. Самим бы как-нибудь продержаться…

Раньше Козлов был шофёром, мог и подработать, но теперь, как зрение испортилось и машину продали, чтобы хватило денег на лекарства тогда ещё больной жене, он ходит в очках и пешком. И ещё у него геморрой и одышка, и что-то с простатой. Что именно, доктор не говорит, а заставляет делать всё новые анализы, которые приходится носить в больницу ранним утром.

Вот только зимой утром ещё темно, да и скользко в придачу. Но доктор, наверно, об этом не знает, он просыпается позже. И потому Козлов на это дело плюнул: понесёшь мочу в кармане, поскользнёшься и шею сломаешь. Вот смеху-то будет! А Козлову не нравилось, когда над ним смеялись.

Ничего смешного в жизни Козлова не было. Хотя не было и очень грустного. Конечно, о жене он вспоминал, но за десять лет воспоминания истёрлись, потускнели, стали как бы общими с теми, о чём помнили дети, и Козлов с годами начал вспоминать жену лишь тогда, когда вспоминал о днях рождениях детей и внуков.

Вернее, дети напоминали ему о покойной жене по телефону, когда он их поздравлял. А самого Козлова последнее время не поздравлял никто, и его всё больше занимали собственные болезни и способы их лечения.

Что уж лукавить, помимо просмотра телевизионной передачи «Диалоги о рыбалке» это и было его главным занятием. Так сказать, основной работой на заслуженном отдыхе, в которую входило три пункта.

А именно.

Во-первых, дожить здоровым до восьмидесяти, получить прибавку к пенсии и скидки на коммунальные услуги.

Во-вторых, каким-то чудом успеть скопить денег на похороны и поминки и ещё до ухода на тот свет организовать всё так, чтобы не причинить своей смертью родным и близким какого-нибудь неудобства. Оставить им хоть что-нибудь на память о себе, а не убыток, в который могут вогнать несчастных родственников оставленные им долги за свет или капитальный ремонт.
 
В-третьих, поселить у родных в душе только добрые воспоминания о своей болезни и смерти, а не чувство неисправимой обиды на судьбу-злодейку, пославшую им в заботу нелепого отца-неудачника, ушедшего из жизни нищим и нудным лежачим больным: вымотавшим им все нервы вонючим стариком в грязном памперсе, эдаким бессильным крикливым занудой, потерявшим память и человеческий вид… Ну, и всё такое. На что они ему не раз намекали…

Козлов обижался на детей.

Но Козлов понимал, что именно таким он и станет. Потому что с возрастом всё больше страшился смерти.

И потому Козлову было стыдно просить у детей денег.

Да, признаться, он давно уже их и не просил. Потому что, сколько бы они ни дали, ему бы мало было, так уж всё в его жизни запущено. Как эта пыль под кроватью.
И об этом знали и дети, и сам Козлов…

Потому для своих денег он и завёл банки. Стеклянные. С жестяными крышками.
Тридцать пять рублей он бросил в две трёхлитровые: десятки - в одну, заполненную на треть десятирублёвыми монетами; пятёрки - во вторую, заполненную почти доверху монетами по пяти рублей. Рубли и двухрублёвые монеты он складывал в пластиковые десятилитровые канистры с узким горлышком. Но их сегодня не было. Кроме того рубля, что закатился под кровать…

По правилам Козлова класть в ёмкости монеты было можно, а брать из ёмкостей мелочь было нельзя.

«Это мои слёзы – на смерть», - говорил сам себе Козлов.

Полные банки он закатывал крышками, извлечёнными из запасов жены. Канистры, накопленные на шоферской работе, опечатывал свинцовыми пломбами. И все свои сбережения за две пятилетки одиночества складывал в кладовке друг на друга.
Сколько уже их скопилось, Козлов не считал. Он верил только, что к восьмидесяти годам Сезам его, заполненный сейчас пустыми и полными посудинами, должен превратиться в настоящий банк «Козлов», потому что бумажные деньги могут быть и не в ходу, счета в коммерческих банках могут быть аннулированы, золота ему взять неоткуда, а мелочь, судя по его советскому опыту, вряд ли за десять лет обесценится. Скорее всего станет только дороже. Монеты не сгорят. Не заплесневеют. Не намокнут. Сохранятся, хоть дом над ними рухни.

А что сбережения его тяжелы на подъём, так это им только на пользу. Ни одному вору в голову не придёт ворочать такую тяжесть.
 
  Для Козлова же важно сохранить терпение и постоянство, и, глядишь, к восьмидесяти годам этих «слёз» и на гроб, и на поминки хватит. А там, может, и внукам на что-нибудь сгодится…

***

Однако, месяц спустя, когда снег на асфальте уже начал подтаивать по нетоптаным краям тротуаров и по этой ржавой каше можно было добрести до остановки, Козлов доехал, наконец, до поликлиники, и, поднявшись на третий этаж и переведя дыхание, увидел сквозь стёкла очков очки одной пожилой женщины, за которыми обнаружились просящие о помощи глаза.

- Доброе утро! – сказала она. – Ну, наконец-то мужчина! Вы меня не выручите?

- В чём? – удивился Козлов, бросив взгляд на длинный ряд старушек, занявших все стулья в проходе между дверями кабинетов.

- Будьте добры, присядьте на моё место, чтобы не заняли. А я пока спущусь вниз… А то уже терпения нет… - сказала дама, опираясь о трость и с трудом разгибая длинную спину.

- Пожалуйста, - согласился Козлов, присаживаясь на предложенное ему место. – Вы надолго, извините? А то очередь подойдёт…

- Нет, - мотнула париком на голове женщина и добавила шёпотом Козлову на ухо. – Покурить… А то тут запах такой… Бр-р-р… Как в турецкой прачечной…

- Хорошо, хорошо, - растерялся Козлов. – Конечно, постерегу.

Высокая женщина не спеша прошествовала по коридору, но на повороте к лестничной площадке обернулась и громко, ободряюще присвистнула Козлову, по-мальчишески заложив колечко из пальцев в рот. Старушки в очереди встрепенулись, захлопали рукавами, как куры на насесте, и не в лад закудахтали от возмущения. Но было поздно. Голубой парик уже скрылся за поворотом…

Так Козлов познакомился с Раисой Игнатьевной.

Она приходила в поликлинику за медицинской справкой для посещения бассейна. Без справки попасть туда на бесплатные восстановительные процедуры было невозможно. Раиса объяснила это Козлову по дороге домой, куда, под горку, им было по пути.
Из поликлиники они рядом, долго и осторожно, спускались по скользкому тротуару к самой широкой улице города, куда и устремлялся в это время людской поток. Шли не торопясь. Громко рассуждали о том, что поликлинику на холме организовал какой-то мудрый мизантроп. С хорошим чувством юмора. Потому что посетитель этого богоугодного заведения, нисходя с высот, чувствует облегчение уже от того, что возвращается оттуда живым. А подняться на приём к врачу в очередной раз вряд ли проникается желанием.

Люди, встречавшиеся им на пути, уступали паре дорогу. Мамочки с колясками перемещались с тротуара на проезжую часть, давая повод машинам нещадно опробовать мощь клаксонов перед малолетними нарушителями. Молодые наглые иноверцы, с упирающимися им в шею бородами, шли почему-то всегда по самой середине тротуара, размахивая руками для равновесия.  Эти получали от Раисы Игнатьевны точечные удары тростью по крепким коленкам, а, вскинув глаза к её лицу, забывали восточные проклятия и тут же вспоминали русский язык с извинительными частицами.

Светило бледное солнце. Под ногами блестел на вид совершенно несъедобный желтоватый снег, осыпанный солёной пудрой.

Козлов был ниже Раисы на голову, но одной рукой придерживал её руку на своём плече, предоставляя ей тем самым зыбкую опору, а второй рукой перебирал в кармане тёплые, сэкономленные рубли на маршрутку.

На ходу Раиса Игнатьевна хорошо поставленным голосом рассказала, что тоже лет восемь назад похоронила третьего своего мужа, но на могиле у него ни разу ещё не была, так как в этот печальный день при известии о смерти Жана (Ивана Мироныча) сломала ногу, упав с подъёмника на каком-то горнолыжном курорте в Швейцарии или во Франции, точно она не подскажет, где? - чёрт их упомнит всех этих Куршавелей да Ишглей! - а за перелом теперь проживает напропалую остатки полученной ею страховой компенсации, перечисляемой ей от недружественных нам стран и их сателлитов, - будь они прокляты! - и, пока не восстановится полностью, вряд ли до кладбища доберётся. Да и забот по завещанию мужа, человека небедного, ей хватает. Все эти бесстыдные нотариусы, дорогущие юристы и алчные адвокаты достали уже. Слава богу, Газпромовские акции они не могут на себя перевести, а так бы вообще без трусов оставили. И эти дети ещё, и его, и мои, и предыдущие… И наглые, совершенно беспардонные внучки… О! Ме-э-эрдэ!.. Деда им мало! Да ещё какие-то и от неё завещания требуют!.. Будто и её уже хоронить собрались!.. Не рано ли?! Да пошли они все!..

- Райка ещё не згинела! – заявляла она в лицо испуганному встречному разносчику. Тот шарахался от неё в сторону на своём самокате, а она гавкала в его сторону по-собачьи и улыбалась на все тридцать два фарфоровых зуба.

Именно после её очередного лая Козлов понял, что брызжущая откровенность Раисы Игнатьевны и горячая рука, лежащая у него на плече, захватывают его в забытый плен, в зависимость, о которой он начал было забывать, но с таким удовольствием вдруг вспомнил.

Будто в давней маршрутке какая-то восемнадцатилетняя озорница ущипнула его через потную футболку за сосок, когда он спросил у неё денег за проезд. И он, глядя ей в хулиганские глаза, забыл о деньгах в тот майский просирененный вечер, и восхитился в себе этой сладкой слабости, и подчинился ей тут же и безоговорочно.
Расставаясь с Козловым на перекрёстке, к себе Раиса его не пригласила. Но номер телефона Козлова взяла себе на заметку. Не обещая, собственно, позвонить, а так, на всякий случай. Ей было недосуг. У неё все дни были расписаны на месяц вперёд.

 Сегодня ей надо было явиться на вязание маскировочных сетей для СВО к солдатским матерям, завтра вечером у неё был хор в ДК экскаваторного завода, послезавтра – поездка в Москву на Крымский Вал, на выставку современного искусства: Татлин там, Гончарова, Ларионов и какой-то Петров-Водкин… Смешно, правда?..

И сняла свою руку с плеча Козлова.

Тот готов был заплакать.

- И что же? – спросил Козлов. – Мы не встретимся больше?

- А зачем? – чистосердечно удивилась Раиса Игнатьевна и засверкала белками глаз. – Я же вам всё уже рассказала!.. Как врачу… Мне нечего уже с себя снимать… Стою голая среди улицы… Или вы на самом деле собрались грустить без меня?

- Да. Собрался, - разоткровенничался Козлов.

- Так погрустите. Это в вашем возрасте даже полезно. Грустите и ждите, когда я позвоню. Договорились?

Она поднесла к его губам руку в белой перчатке. Козлов нервно попытался укусить её через нежную лайку за палец, но Раиса Игнатьевна ловко выкрутила кисть и пришлёпнула Козлова по щеке.

- А вы темпераментный!.. Я это запомню…

И, отодвинув его от себя в сторону тростью, удалилась, прошествовав мимо, величественно, чуть прихрамывая.

Это добавляло высокой фигуре Раисы Игнатьевны отдельного шарма: не заметить её покачивающийся голубоватый парик в бесцветной одноэтажной толпе было невозможно.

***
Но судьба не зря играет человеком.

Поэтому в повествовании следует пропустить таяние снега, грязь на тротуарах, первые всходы мать-и-мачехи на газонах, цветение ивы козьей и вечные аллергии, а перейти сразу к одуванчикам и набрякшим липким тополиным почкам, звонкому небу цвета формы ВВС и ярким куполам местного кремля на его безоблачном фоне…
Козлова вы, видевшие его полгода назад, узнали бы с трудом. Евгений Петрович теперь отзывался на позывной «Эжен», был гладко выбрит, носил вишнёвое кашне и тёмные очки. Пахло от него свежей корюшкой с ароматом нежинского огурца, а из нагрудного кармана его чёрного бархатного пиджака торчал уголок белоснежного кружевного платка, прикасаться к которому Раисой Игнатьевной было строго запрещено: нЕ хера вещи пачкать!

В таком виде он сопровождал Раису в театры и выставочные галереи. В рестораны, консерваторию и супермаркеты. На прогулках по ВДНХ и ЦПКО.

Семидесятилетняя жизнь пенсионеров кипела ключом.

В свободное время Эжен подрабатывал охранником в «Мосэнерго», офис которого располагался на первом этаже его же дома. На эту должность Раиса его устроила по знакомству, чтобы Козлов смотрел «Диалоги о рыбалке» не на кухне, а на работе, как и все остальные. Ну, и чтобы раз в трое суток побыть с собой наедине.

Жили они теперь у него, а трёхкомнатную Раисы сдавали в наём с мебелью и попугаем по цене в три Козловских пенсии.

Случайно завели сучку породы чихуахуа. Раиса Игнатьевна сподобилась стать вдруг заводчицей. Сучку намеренно повязали с породистым московским кобелём. И в ожидании пополнения семейства решились освободить для будущих щенков кладовку.

***

Раиса Игнатьевна оказалась очень экономной по жизни дамой. Ела она не больше чихуахуайской беременной сучки. И если последняя предпочитала дорогой белковый корм из натуральных куриных потрошков по четыреста рублей за банку, хватавшей ей на неделю, то пожилая человеческая особь довольно крупного размера непрерывно пила дешевый растворимый кофе со сливками и сахаром, закусывая его печеньями «Юбилейное», жевала морскую капусту со шпинатом, а в уик-энд могла позволить себе яйцо вкрутую и стакан красного вина, непременно сухого, но недорогого: аргентинского или чилийского, по кислотности догоняющего шестипроцентный столовый уксус. И это выходило по затраченным на прокорм деньгам, ну, может быть, на тысчонку дороже.

Потому при неспешном переезде к Козлову м`еста для ее продуктов в его холодильнике хватило с избытком. Чего нельзя было сказать о тряпках и обуви Раисы Игнатьевны, а особенно об объеме пузырьков и коробочек под мыльно-рыльные принадлежности, косметические средства и всякие БАДы, заменяющие ей и лекарства, и половину потребностей в еде.

Сучка Масяня заняла в кладовке между банками с мелочью самый красный угол. В него был установлен поролоновый родильный дом, похожий на сказочный дворец: одноэтажный, с четырьмя фаллическими башенками по краям, оканчивающимися нескромными куполами с твердыми головками. За эти головки дворец можно было оторвать от пола, чтобы поменять ему дно, в зависимости от состояния беременной, или на клеенчатое, или типа махрового полотенца, или вообще на пуховое, которое Раиса Игнатьевна соорудила любимице из своего старого оренбургского платка.

Забота о Масяне, о ее четырехкратном кормлении в одни сутки и замене обгаженных пеленок, была поручена Козлову. Прогулки по двору с Масяней на руках Раиса Игнатьевна взяла на себя.

Что такое земля или асфальт, не говоря уже о траве и газонах, Масяня ни сном, ни духом не ведала. Она наблюдала за неподвижными половыми покрытиями улицы с высоты своего превосходства и достоинства и уже через десять минут начинала проситься домой, к любимой пеленке, чтобы сделать на неё своё точечное пи-пи.

Хозяйка в продолжение прогулки не торопясь объясняла сучке, что терпение свойственно не только женщинам, но и растениям. Вот, например, дуб. Зачем ему распускаться в такой холод? Он мужик не дурак. Он время для своего желудя знает. А вот взбалмошная верба уже сережки повесила, соки в ней весенние бродят, красуется, а лист еще не скоро пустит. Не до того ей. И она, по-женски, права. Подождет, пока жизнью до самой верхушки не насытится. А тогда и семя даст…

Или вот небо и солнце почему среднего рода? А потому, что им все до балды! По херу им, что на Земле-матушке происходит! Какая-то на ней там жизнь очередная зародиться? Весна, что ли? Что небо, что солнце - они лишь твари бездушные! А Земле до всего дело есть: всякую животинку накормить-напоить надо, в туалет сводить, мордочку утереть, спать уложить на мягкое, погладить ласково, чтобы знала - рядом её заботушка, никуда не уйдет, не пропадет, до конца жизни за ней ходить будет…

Первый помёт Масяни в количестве двух очаровательных кобелей, Зико и Зидана, когда они достигли трёх месяцев, был продан с рук представителям Американского и Канадского Посольств у лавочки на Гоголевском бульваре. Каждый из них ушёл за полторы тысячи баксов без налоговых издержек на продажу.

Следующие помёты от Масяни (и её дочерей Буси и Бастинды) шли на иностранные рынки не дешевле первых щенков. Место в кладовке для кормящих матерей и их потомства требовалось всё больше. Банки с мелочью выставлялись рядами всё выше. И наконец встал вопрос об их реализации или логичном превращении меди в бумагу.

К тому времени финансовые дела пенсионеров были совсем не плохи. Путем энергичной заботы Раисы Игнатьевны о здоровье Козлова, и её самой, и их чихуахуачьего потомства состояние их незаконной семьи соответствовало достигнутому возрасту и щадящему износу организмов как в части производственных задач на будущее, так и в части восстановительного отдыха ночью.

Мешали только эти лоховские, совершенно никчемушные банки с монетными слезами.

 А потому мелочные накопления Козлова (при весьма приблизительном подсчёте в сотню тысяч монет) решено было передать на молитвы за здравие их новоявленной семьи. То есть не церкви и попам, а нищим, сидящим на паперти перед храмом. Пусть люди молятся за их здоровье. И чем больше будет этих людей, тем вероятнее станет то, что хотя бы один из них достучится до небесной канцелярии и вымолит им ещё с десяток лет счастливой старости.

Козлов, поначалу сопротивлявшийся, смирился с потерей не сразу. Но Раиса Игнатьевна выдвинула последний аргумент в свою защиту:

- Эжен, милый, никто не знает и не узнает никогда, что там – на Том Свете! Откупиться от ада праведной жизнью мы уже не успеем. А вот обращаться на Самый Верх с просьбой о здоровье, даже через посредников, нам никто не запретит. Что мы теряем, дорогой? Какие-то жалкие гроши! Что мы приобретаем за нашу щедрость? Нет, не надежду на спасение… Надежду дожить какую-то малость в своём уме и на своих ногах до проклятой смерти! Разве оно того не стоит?

Спонтанные уговоры происходили на кухне Козлова без перерыва на завтрак, обед и ужин почти ежедневно. Наконец, дело дошло до проб, и, рассыпав полбанки монет по рюкзакам, пара двинулась на панели московских храмов, ворота монастырей и стены часовен.

Поначалу щедрость странной пожилой четы осыпать людей червонцами в обмен на моления о здоровье воспринималась просящими милостыню как слабость их ума. Или издевательство. Или вообще чёрт знает что!

Попрошайки попроще или терялись, или прикрывали голову руками и бежали от подаяния.

Прилично же одетые нищие отнеслись к их благотворительной миссии с настороженностью, даже с подозрением. Но деньги брали все. Перешёптывались между собой, ставили, вероятно, в известность своих кураторов и местных полицейских. И к их пятой или шестой поездке в столицу, уже на обратном пути бдительный Козлов обнаружил за собой хвост в электричке.

Бомжеватого вида женщина с грудным ребёнком, неопределённой национальности, преследовала их от вокзала до самого дома с явно грабительской целью.

Козлов, зайдя в квартиру, не стал зажигать свет и выглянул в окно. Женщина стояла на асфальте и внимательно вглядывалась в окна дома на верхних этажах. Когда, вероятно, сосед по этажу зажёг свет, женщина сфотографировала его оконную раму на телефон и тут же ушла с ребёнком за угол. Козлову стало понятно, что теперь они с Раисой Игнатьевной на крючке, но преследователи введены им в заблуждение, и тут же предупредил её об этом.

Однако на его сообщение реакция Раисы оказалась совсем неожиданной.

- Вот, Эжен! – она похлопала его по плечу. - Я знала, что так получится! Теперь можно будет приступать к следующей части моего плана…

Уже через неделю Раиса Игнатьевна записала свой скринкаст с Масяней и щенками на руках, и её ролик в интернете собрал миллион просмотров.

В нём рассказывалось, как интеллигентная подмосковная пара пенсионеров, заводчиков чихуахуа, разводит великолепных щенков данной породы, а все свои доходы от этого жертвует на милостыню нищим, больным, инвалидам, следуя принципу: не люди спасают брошенных людьми домашних животных, а домашние животные спасают брошенных государством людей.

Видео из кладовки, забитой банками с мелочью и очаровательными щенками, побило все рекорды по просмотрам. Раису с Эженом пригласили на Первый канал. Папарацци поджидали их у храмов, когда они осыпали нищих милостыней из своих рюкзаков. Производители собачьего корма за свою рекламу сулили им месячный доход размером, десятикратно превышающим размер их пенсий. А сколько они получали за разовую демонстрацию манежей, подстилок, переносок, шлеек, ошейников и других причиндалов для мелких собак, включая шампуни, игрушки и средства чистки собачьих зубов – это знала только Раиса Игнатьевна…

***

Жизнь Козлова сделала крутой поворот за пять минувших лет, и он как-то расслабился и, не посоветовавшись с Раисой Игнатьевной, ответил-таки на звонок внука из Зарубежья. Тот, вероятно, перепутал дату его юбилея с американским Днём Отца и на ломаном русском поздравил деда, как опытного водителя маршрутки, с профессиональным праздником и попросил совета: какую машину ему в этом стиле приобрести здесь, в Америке, в подарок отцу (1980 года рождения) и не подкинет ли ему дед для начала с десяток тысяч долларов за подержанный «Бьюик» 1980 года выпуска?

Известность Козлова, оказывается, уже перешагнула океан.

Усмехнувшись, Евгений Петрович согласие дал и обратился к Раисе Игнатьевне за помощью в организации доставки своих сбережений в США.

Приняв загадочный вид, Раиса согласилась поучаствовать в такой благотворительности.

Курьер из «Time Saving Mashin» с фирменным пластиковым чемоданом прибыл уже на следующий день. В его присутствии перегрузку монет из трёхлитровых банок сняли на видео. Отмерили ровно тридцать килограммов по десяти рублей за штуку. Снялись рядом с грузом, запечатлев свои улыбки. И, расплатившись с курьером по кредитной карточке Раисы Игнатьевны, отправили подарок в Нью-Йорк.

Через месяц они получили уведомление о передаче посылки и сопроводительное письмо сына папе:

«Что за херню ты внуку прислал, дед? С ума, что ли, сбрендил?»

Читая эти вопросы вслух Козлову, Раиса Игнатьевна заглянула к нему в кладовку и улыбнулась:

- Эжен! Ты прав: русский они ещё не забыли… Напиши ему в ответ, что ты пересчитал курс рубля к доллару в 1980 году, на год его рождения в СССР, и этого полностью хватает на то, чтобы оплатить щедрый подарок внука… Если, конечно, они считают по этому же курсу и твою теперешнюю пенсию… Да, и ещё: посоветуй им, как старший в семье, какое-нибудь прибыльное дело… Пусть хоть разведением безоаровых козлов займутся на ближайшем ранчо… Как ты считаешь?

- А что ж не посоветовать? Это дело хорошее… - отвечал совершенно серьёзно Раисе Игнатьевне Евгений Петрович, собирая собачий кал с пелёночки в пластиковую емкость фирменным совочком. – А мы в пятницу-то на «Аиду» идём в «Геликон-Опера»?

- Непременно, дорогой!

- Вот после спектакля детям и отпишем. Поделимся впечатлениями… - И тут же обратился к своим многочисленным хвостатым кормильцам: - Так ведь, кривоссачки мои и мокрощелки? Очаровательные мои засранки?.. Нет у природы стыдной работы! А есть любовь к труду и щедрая за труд отдача!.. И ты права, моя дорогая: щедрость – это от сердца, а не от живота…

- О, Эжен, ты не перестаёшь меня удивлять! – нагнулась Раиса Михайловна и поцеловала Козлова в лысое темечко. – Да-а, совсем забыла… Тут домработница убирала в спальне и за плинтусом под кроватью рубль нашла. Он тебе нужен?

- Рубль? Тот самый? – удивился Козлов, рассматривая грязную монету. – Надо же! Сколько я его искал!.. А ты знаешь, что это он виноват в нашей встрече? С него-то всё и началось!

После его рассказа Раиса Игнатьевна смахнула прозрачную слезу с искусственной ресницы и предложила изготовить из драгоценного рубля два тоненьких колечка им на пальцы: у неё есть знакомый ювелир в Брюсселе.  Еврей, правда, но очень щедрой души.