Анна Каренина. Кровь мироздания

О, что за муку я терплю!
Глаза наказаны слезами
За то, что созерцали Силу,
Не измеримую веками..

Найдётся ли грешно-святой душе храм?
На отчем пиру я опаснее бога.
Без окон и стен сердцу, глазам
Заветнее нет живого чертога.

Кидается страх на Смелые Плечи,

Рассудок веру бешено роет!
Твой Бог, как враг мой,
Б е з у п р е ч е н..
Одержимая жажда любить зверски кроет.

Любовь судьбу вколачивает с кровью.
Её стезя — божественно стройна.
В сердце Огонь разгорается болью.
ЧАША Страсти всё без дна…

Такой Стихии гимны шлют,
Ей посвящают мирозданье.
Кто под щитами — смерть найдут,

Влюблённые в её Сиянье..!





















На отчем пиру я опаснее бога…
Я слышу, своё столкновение с родовым, семейным «порядком». На отчем пиру, где всё подчинено традиции, я становлюсь опаснее самого бога, потому что моё чувство не признаёт установленных границ. Отчий пир… Как много в этих словах того, от чего невозможно отделиться одним лишь желанием. Родовая память, семейные узы, привычный уклад, в котором каждому отведено место. Всё здесь словно существует прежде меня и требует, чтобы я оставалась частью отчей системы, не нарушая её очертаний.

Но во мне, живёт то, чему невозможно назначить место!

Я чувствую, как моё чувство сталкивается с этим. Оно не желает быть укрощённым, не признаёт родовых предписаний, не склоняется перед тем, что принято считать незыблемым. И чем сильнее я ощущаю власть этой реальности, тем отчётливее понимаю, насколько далеко ушла от неё внутри себя. Неужели я действительно могу быть опаснее Бога? Даже произнести это страшно. Но я думаю не о превосходстве над Богом. Я думаю о том боге, к которому обращаются люди, когда хотят возмездия. Которого призывают в свидетели своей карательной правды, просят покарать неудобных, умертвить непокорных, уничтожить тех, кто осмелился не подчиниться. И разве всякая такая мольба справедлива? Разве отчая воля становится праведной лишь потому, что на её стороне призывают святых? Разве месть перестаёт быть местью, если её произносят молитвенными словами?
Мне страшно от мысли, что человеческая жестокость может искать себе оправдание даже в священном. Что имя Бога становится последним доводом там, где человеку уже недостаточно собственной власти. Я не оспариваю Божьего величия. Но я не могу принять бога, которого превращают в покровителя человеческой расправы. Неужели Он может отвечать на мольбу о возмездии? Неужели непокорность сама по себе заслуживает изгнания, смерти? Моё чувство не просит возмездия. Оно не требует, чтобы кто-то был наказан за мою любовь. Оно лишь не желает быть умерщвлённым чужой волей. И отчий пир не кажется мне местом любви. Среди родных лиц я ощущаю себя словно стоящей перед невидимым судом. Здесь всё напоминает мне, кем я должна быть, но ничто не отвечает на вопрос, почему я должна соответствовать этому.
Я всегда замечала, как легко неправда облекается в маску благопристойности, как человеческая жестокость находит себе маску оправдания в священных словах, как покорность выдают за добродетель, а страх — за веру.

Но разве от этого сама жизнь становится неправдой?

Нет. Я вижу в ней нечто гораздо большее. Живое не обязано соответствовать чужим представлениям о дозволенном, чтобы оставаться священным. Я не страшусь жизни, когда она открыта передо мной без прикрас. Не страшусь правды, даже если она обнажает то, что кому-то хотелось бы скрыть. Мне нечего прятать от собственного взгляда.

И если на отчем пиру моё присутствие кажется опасным, пусть. Я не пришла просить у этого мира права быть живой.

Я здесь. Я вижу. Я чувствую.

И не стану называть неправду правдой только потому, что за неё говорит весь отчий пир.




     Ноябрь. 2026.г


 Дневники.










 изображение из фильма « Анна Каренина.
История Вронского » 2017 года.