Бей своих- чтоб другие боялись!

Из интернета
............
НКВД сработало за одну ночь: чекиста взяли у входа в гостиницу, а утром его жену-художницу выставили на улицу без денег и родных.
В «Савое» его знали как тихого постояльца из соседнего номера, который поздно возвращается с работы и живёт с молодой женой, студенткой-художницей. Никто в гостинице не догадывался, что этот человек три года руководил советской контрразведкой в нацистской Германии и что его пост считался самым опасным во всём ведомстве. Гестапо до него не дотянулось. Дотянулись свои, и хватило одной ночи.
Звали его Макс, а фамилий у него было столько, что составители справочников путаются по сей день. В Лодзи, где он родился в 1894 году, он был Фридманом, за границей ходил по краю под именем Ганса Грюнфельда, в Москве по бумагам Разведупра значился Максимовым, а Вальтер Кривицкий, его ближайший друг и сосед по гостинице, в своей книге назвал его Максимовым-Уншлихтом и записал в племянники к Иосифу Уншлихту, бывшему заместителю Дзержинского (родство, как потом уточняла вдова Рейсса Элизабет Порецкая, было дальним, но в тридцать седьмом и дальнего хватало с избытком).
Кривицкий написал о друге без лишних слов. «В течение почти трех лет Макс возглавлял нашу контрразведку в нацистской Германии — пост, который считался наиболее рискованным в нашем ведомстве».
Чужая полиция его, между прочим, всё-таки поймала, правда, датская. В феврале 1935 года в Копенгагене случился провал, который в истории военной разведки до сих пор считают самым громким.
На явочной квартире, где уже сидела засада, взяли четверых сотрудников Центра и десяток иностранных агентов, и среди задержанных значился некий Ганс Грюнфельд.
Начальник Разведупра Берзин после этой истории подал рапорт об отставке. Сколько Макс просидел у датчан, справочники не уточняют, но к февралю тридцать шестого он уже сидел в Москве начальником отделения (для нелегала с двенадцатилетним стажем это выглядело заслуженной тихой гаванью).
Вот и судите, читатель, чего стоила эта гавань.
Гостиницу на Рождественке с 1931 года держало общество «Отель», созданное под иностранцев, и публика там собиралась соответствующая, так что за два года до описываемых событий в «Савое» жили Ромен Роллан и Анри Барбюс, а ещё раньше здесь останавливались Есенин с Айседорой Дункан.
Кривицкий, прилетевший в марте 1937-го из Гааги через Хельсинки, тоже поселился здесь, в номере по соседству с Максом, потому что московскую квартиру сдал коллеге.
Личные бумаги он держал у соседей, поскольку Регина, жена Макса, почти всегда была дома. Она приехала в Москву из провинции учиться живописи, Макс, по словам Порецкой, встретил её в картинной галерее, и она, судя по всему, не знала, чем занимается муж (для жены разведчика это, признаться, самое обычное дело).
Вечерами Кривицкий заходил к соседям, и разговоры тянулись до рассвета. Он только что приехал, и ему хотелось понять, что творится в стране.
— Почему они взяли Якира? — спрашивал он и тушил папиросу. — Почему схватили Эйдемана?
Макс отодвигал стакан и отвечал одно и то же, глядя в стол.
— Это грозные времена для Советского Союза. Кто против Сталина, тот против революции.
Он верил в это до последнего дня, и в этом, я думаю, вся горечь этой истории. Дядя Макса к тому времени уже впал в немилость, его сняли с высокого армейского поста и посадили секретарствовать в ЦИК, родственники Уншлихтов пропадали один за другим, а Макс защищал чистку и не давал другу ни одного вразумительного ответа.
Что творилось вокруг, Кривицкий понял ещё в железнодорожных кассах Ленинграда, куда приехал ночным поездом из Финляндии.
Старый товарищ оглянулся по сторонам и ответил на вопрос «как дела» вполголоса: «Аресты, одни аресты. Только в одной Ленинградской области арестовано более 70 процентов всех директоров заводов, включая военные заводы. Никто не застрахован. Никто никому не доверяет».
В Москве картина оказалась той же, телефоны друзей молчали, лица тех, кого ещё не забрали, были непроницаемы, а на Кузнецком мосту, напротив Наркоминдела, у бюро пропусков ОГПУ с утра стояли жёны и матери (Кривицкий узнавал в этих очередях родных своих товарищей).
Начальник спецотдела назвал ему цифру: за пять неполных месяцев тридцать седьмого года было проведено 250 тысяч политических арестов, от маршалов до рядовых партийцев.
Люди в ту весну, заметьте, ещё шутили. Военный атташе в Румынии, крупный весельчак, столкнулся с Кривицким на московской улице, остановился и хлопнул его по плечу.
— Мне кажется или это ты, Вальтер? Как, тебя ещё не арестовали? Ничего, они скоро до тебя доберутся!
И разразился хохотом, а потом принялся строчить без остановки фамилии взятых военных, и в собственном скором аресте не сомневался ни минуты.
Слуцкий, начальник Иностранного отдела, шутить уже не мог. Кривицкий сохранил его слова дословно. «Придут за мной, придут за тобой, придут за другими. Мы принадлежим к поколению, которому суждено погибнуть».
Развязка наступила в середине мая. Однажды ночью Кривицкий вернулся в «Савой» очень поздно и, против обыкновения, сразу лёг спать, минуя дверь соседей.
Среди ночи его разбудил шум в коридоре, и первая мысль была самая простая: пришли за ним, но к нему не вошли. В семь утра в дверь постучали, и на пороге стояла Регина, слёзы текли у неё по щекам, а в глазах стоял ужас.
— Они забрали Макса! Они забрали Макса!
Больше она ничего сказать не могла. Макса взяли накануне вечером, как только он вернулся с работы и вошёл в гостиницу, а ночью агенты обыскивали его номер и заодно прихватили бумаги Кривицкого, лежавшие у соседей.
Рано утром директор «Савоя» объявил Регине, что она должна освободить комнату в течение часа. Родных у неё в Москве не было, денег тоже, и снять угол за час в столице тридцать седьмого года не сумел бы никто.
Кривицкий пошёл к директору, но тот стоял на своём, и во взгляде его читалось, что положение близкого друга арестованного он тоже уже не считает прочным (директора гостиниц в ту пору разбирались в таких вещах лучше иных следователей).
Тогда Кривицкий позвонил общему приятелю, человеку с ответственным постом в контрразведке, который двумя днями раньше сидел в этом же номере за этим же столом.
— Сделай что-нибудь, чтобы Регину не выбросили на улицу.
На том конце провода помолчали, и ответ уложился в три коротких фразы.
— ОГПУ арестовало Макса. Следовательно, он враг. Я ничего не могу сделать для его жены.
Кривицкий попробовал спорить, но приятель дал понять, что и ему самому лучше в это дело не лезть, и повесил трубку. А вот сотрудник, отвечавший за арест, оказался человеком на удивление любезным. Кривицкий позвонил ему и потребовал вернуть личные бумаги, объяснив, почему они лежали в чужом номере.
— Я сейчас же пришлю вам пакет с курьером, товарищ Кривицкий, — ответил тот, и через полчаса пакет действительно принесли.
 Согласитесь, читатель, в этой вежливости есть что-то пострашнее грубости. Остаток дня ушёл на то, чтобы собрать Регину в дорогу.
Кривицкий дал ей денег, и вечером она уехала в свой родной город, потому что оставаться в Москве было бессмысленно, свиданий с мужем не давали, и передачи с едой и одеждой политзаключённым тогда были запрещены. Больше о ней в книге нет ни строчки, а другие источники знают о ней ещё меньше.
Сам Кривицкий, едва добравшись до работы, сел писать два доклада о своих отношениях с арестованным, один начальству, другой в парторганизацию. По неписаному закону каждый член партии обязан был изложить полную историю связей с любым, кого обвинили в политическом проступке. «Не написать такой доклад равносильно признанию виновности», объяснял он в мемуарах и приводил формулу ежовской машины, «Обвиняйте друг друга, доносите друг на друга, если хотите остаться в живых».
Как вспоминал Кривицкий, 22 мая, в день, когда судьба самого Ворошилова висела на волоске, его вызвал заместитель Ежова Фриновский и объявил, что отъезд решён и выехать нужно тем же вечером.
Коллеги увидели в этом знак высокого доверия. На финской границе в Белоострове к вагону бежал начальник станции с телеграммой в руке, и Кривицкий решил, что это приказ об аресте; телеграмма оказалась обычным уведомлением о проезде сотрудника с фальшивым паспортом.
Через три недели, 11 июня, взяли Иосифа Уншлихта. По словам Кривицкого, уликой против человека, который был заместителем Дзержинского в ВЧК, стала бумажка 1910 года, где сам Дзержинский когда-то по ошибке заподозрил Уншлихта в связях с охранкой, а потом взял подозрение назад (в тридцать седьмом такие мелочи никого не интересовали). Его расстреляли 29 июля 1938 года, в один день с Берзиным. Жена Уншлихта Стефания получила лагерь, сестра Софья была расстреляна.
Макса Фридмана, он же Грюнфельд, он же Максимов, расстреляли раньше всех, 1 ноября 1937 года, по обвинению в шпионаже. Человек, три года руководивший контрразведкой в Берлине, погиб как немецкий шпион, и в его собственной логике «кто против Сталина, тот против революции» для такого исхода даже не нашлось бы места. Реабилитировали его в 1957 году, когда некому было это сообщить.
Вот она, судьба-то, какова: единственный, кто записал имя Регины и ту ночь в «Савое», был человек, которого через полгода та же контора объявила предателем, а в феврале сорок первого нашли с простреленной головой в вашингтонском отеле.