Пушкинские сюжеты в романе В. Набокова Лолита
В романе «Лолита» (1955) Набоков заставляет «работать» русскую художественную традицию как такую модель вечности, в которой все смыслы уже присутствуют, нужно лишь их проявить подобно негативу. Этим проявителем стали приемы инверсии, цитирования, метафоризации чужого сюжета и интертекстуальность. Писатель эвристически дезорганизует русскую художественную традицию, но не нарушает ее инварианты, которые задают генетический и прогностический векторы его творчества. Генерация информации происходит не вне, а благодаря традиции. Будучи погруженной в новую языковую реальность, традиция сохраняет свою энергию и коммуникативные свойства. Палимпсест (т.е. текст, написанный «поверх» другого текста) позволяет обновить и преобразить традицию, сохранив ее духовный потенциал. Как это не парадоксально, индивидуальная поэтика Набокова актуализирует личностный момент в восприятии традиционных тем и мотивов, образов и подтекстов, разворачивая их в новом ракурсе как проблему подлинного существования человека.
Актуализация пушкинской традиции в новом контексте становится одним из структурных принципом набоковского текста и выполняет роль аккумулятора разноприродных смыслов, генерации семантической энергии, преображающей все произведение. Наличные в «Лолите» пушкинские цитаты, отсылки, разного рода «указатели» и «сигналы», будучи приведенными в некоторую систему, поражают своей целенаправленностью и продуманностью. Автор сознательно рассчитывал способы воздействия «пушкинской гармонии» и неизбежных ассоциаций на сознание читателя и его культурную память.
Роман «Лолита» (1955) – лабиринт подтекстов, контаминаций и интертекстуальных связей, попадая в который наивный читатель пропускает их, «видя» собственно «голый» сюжет, а искушенный читатель-критик или филолог идет вслед за «указателями» и попадает в лабиринт другого порядка, и так далее, этот ряд может быть продолжен в любую сторону – как в увеличивающуюся, т.е. в направлении смыслообретений и открытий, так и уменьшающуюся.
При том, что предметом художественного описания в романе является табуированный, запрещенный обществом интерес взрослого мужчины к малолетней особе женского пола (по Гумберту, «нимфолепсия»), ранее обыгранный Ф. М. Достоевским в свиданиях Свидригайлова с девочкой («Преступление и наказание») и сцене насилия Ставрогина над Матрешей («Бесы»), Набоков использует прием «двойного кода», или, «внезапно увеличивающегося расстояния между внешним обликом и внутренней сутью произведения» . Мотивы рока, трансцендентного возмездия за внеморальный поступок, нравственного прозрения, к которому героя приводит цепь независящих от него обстоятельств, заданы в набоковском тексте пушкинской традицией.
Письмо Шарлотта Грейз (матери Лолиты) Гумберту является пародией на письмо Татьяны к Онегину (этот прием повторен в романе «Пнин» (1957), в письме профессора Пнина Лизе используется пушкинская перифраза: «Увы, боюсь, что только жалость родит мои признания...»). Пошлостью стиля мотивируется ее «изгнание» из жизни как таковой. Шарлотта мечтала попасть с Гумбертом-мужем в «Привал Зачарованных Охотников», однако в «Привал» попадает ее дочь Лолита с Гумбертом-любовником (насильником?), а официально – опекуном «сиротки». В «Привале» герою снится Шарлотта «русалкой в зеленоватом водоеме» . Интересно, что мотив воды связан как с замыслом Гумберта утопить Грейз, так и с просьбой Лолиты в самом начале знакомства сходить с ней искупаться. Грейз, подсказав место, куда Гумберт увезет Лолиту, – «Привал», мстит ему после смерти. Именно там Лолита встречается с Куильти, а затем исчезает с ним.
К. Проффер, тщательно проанализировавший «ключи к «Лолите» , не заметил смысловой связи романа с сюжетом «Русалки» Пушкина. Однако в тексте есть прямые подсказки. Набоков, описывая покупки Гумбертом вещей для Лолиты, перед тем как ехать за ней в лагерь, чтобы, наконец, стать полным ее обладателем (мать умерла, а сам Гумберт играет роль отца), пишет: «Я вдруг заметил, что я единственный покупатель в этом довольно таинственном месте, где я передвигался, как рыба в зеленоватом аквариуме. Я чуял, что странные мысли возникают в уме у томных барышень, сопровождающих меня от прилавка к прилавку, от подводной скалы до заросли морских растений, и отбираемые мною кушачки и браслетики падали, казалось, из русалочьих рук в прозрачную воду» . Лолита приблизилась к подаркам Гумберта, «…словно под водой или как в тех снах, когда видишь себя невесомым» , а сама она видится герою как «свернутая рыбка» в утробе матери . Прием «двойного кода» – Лолите покупается «Русалочка» Андерсена.
Набоков проецирует сюжет «Русалки» Пушкина (обманутая женщина, став русалкой, просит дочь, рожденную без отца, так как он женился на другой, наказать за содеянное зло и увлечь на дно) на собственный текст. Слова-сигналы «кушак», «браслет», «вода» могли бы и без прямой отсылки: «русалочьи руки» воссоздать пушкинскую парадигму, которая, в свою очередь, восходит к многочисленным народным легендам, а также к пьесе Генслера «Donau-Weibchen», переделанной Н. Краснопольским для создания популярнейшей в начале ХIХ в. опере «Дунайская дева» . В сохранившемся пушкинском плане предполагалось следующее распределение сцен пьесы: «Мельник и его дочь – Русалки – Князь, старик и русалочка – Охотники». Последняя сцена «Охотники», в которой была бы дана развязка, Пушкиным не написана (или утрачена). Набоков создает свою версию этой сцены («Привал Зачарованных Охотников»). История Лолиты-нимфетки, помещенная в контекст пушкинской «Русалки», преображается. Пушкинский сюжет «Русалки», развивается в набоковском романе со знаком минус: Лолита мстит «отцу», уходя из его жизни, и тем самым его «убивает» и делает его убийцей настоящего растлителя – Куильти (второго «охотника»).
Неологизм «нимфетка» включает в себя основу «нимфа», что означает и обитательницу подводной стихии, т.е. русалку в русском варианте. В греческой мифологии нимфы – это «юные и красивые женские духи, которые, как считалось, населяли некоторые места. Например, нереиды, дочери Нерея, морского старца, были нимфами Эгейского моря. <...> Наяды были нимфами свежих вод. <...> Нимфы ревнительницы целомудрия – наказали Купидона, сломав его оружие» . Набоковым используется напряжение взаимоисключающих смысловых полей – нифма как хранительница целомудрия и, вослед Пушкину, возможная мстительница за грех отца, и нимфетка, т.е. по словообразовательной модели – «маленькая нимфа», как соблазнительная добыча извращенного сладострастия и, возможно, кровосмешения.
Набоков называет Гумберта «Скупым Гамбургом», отсылая, тем самым, к пушкинскому «Скупому рыцарю». Во фразе «О, скупой Гамбург! Не был ли он сущим «зачарованным охотником» в эти минуты раздумья над своей коробочкой с волшебной амуницией?» (речь идет о сильном снотворном) – скрыты аллюзии, отсылающие к сцене вдохновенного состояния Скупого рыцаря над сундуком, полным золота. В монологе Скупого рыцаря также упоминается слово «нимфа». У Пушкина монолог Барона начинается со сравнения душевного трепета при виде золота с эротическим волнением: «Как молодой повеса ждет свиданья». Барон говорит о власти над нимфами, той безраздельной власти, о которой так вдохновенно мечтает Гумберт:
Что не подвластно мне? Как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу – воздвигнуться чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
И музы дань свою мне принесут...
С одной стороны, «скупой» Гумберт фатально не видит истины до «ласковой пропасти», в которой Лолиты нет, ее голоса не слышно среди детских радостных голосов, что рождает прозрение и раскаяние. «Охотник» становится и безумным «Мельником», и раскаявшимся «Князем». Пушкинская тема рока внезапно высвечивает трагедию Гумберта-поэта, который свою мечту об Анабелле развоплощает в подчинении себе реально живущей девочки-нимфы. Ее утрата предопределена, как и смерть Гумберта. С другой стороны, в рассуждении Гумберта о сущности нимфеток можно заметить синтез «нимфы» и «демонизма» Скупого Рыцаря («…как некий демон / …править миром я могу»). Гумберт говорит, что нимфетка - «это маленький смертоносный демон», «ребенок-демон», что «нимфическое зло дышало через каждую пору», и, наконец, окончательно – «бессмертный демон в образе маленькой девочки».
Переосмысление Пушкина и свобода наложения смысловых контаминаций на «вечный сюжет» Петрарки – Лауры, Данте – Беатриче, т.е. заведомо освященные мировой культурой традиции, служат Набокову основой для создания двойного или даже тройного текста с множественными смысловыми референциями. Мотив безмятежного рая детства, превращенного грехом взрослых в иную «стихию» (ад), сквозь призму «Русалки» Пушкина и маленькой трагедии «Скупой рыцарь» в «аморальном» романе Набокова мотивируют признание этических норм как безусловных и обязательных. «Мне не удалось, – пишет Гумберт, – вознестись над тем простым человеческим фактом, что, какое бы духовное утешение я ни искал, какая бы литофаническая вечность ни была мне уготована, ничто не могло бы заставить мою Лолиту забыть все то дикое, грязное, к чему мое вожделение принудило ее» .
Лолита – вторая Анабелла, соотносится также с библейской Евой и Лилит. Мифологема рая, обетованной земли, откуда изгоняют и куда нет возвращения, связана с «Потерянным раем» Мильтона (также не указанным источником контаминаций). О Мильтоне писал и Пушкин, что связывает еще одной нитью его и Набокова.
Роман «Лолита», помешавший своей скандальной славе получить Набокову Нобелевскую премию, на которую его в 1972 г. выдвигал А. И. Солженицын, стал для автора «крючком», притащившим «золотую рыбку» финансового успеха, а для читателя непонятым произведением. Читатель не догадывается о коннотациях и тонкой игре культурных и литературный ассоциаций с русской традицией, не улавливает тонкой амальгамы набоковских уловок и ухищрений, титанических усилий при создании ажурной сетки, умолчаний и перетеканий перифраз из одной культурной стихии в другую. Можно сказать, что в этом случае Набоков трудился зря. Если большая половина его игровой стратегии просто неведома, то и вторая половина оказывается бессмысленной. Вероятно, автор не предполагал, что старинное, родом данное чувство любопытства к миру, как реальному, так и миру знаков и символов, может быть утрачено вместе с традициями русской классики.
Свидетельство о публикации №226110201709