Пушкинские сюжеты в романе В. Набокова Лолита

Пушкинские сюжеты в романе В. Набокова "Лолита"



    В романе «Лолита» (1955) Набоков заставляет «работать» русскую художественную традицию как такую модель  вечности, в которой   все смыслы уже присутствуют, нужно лишь их проявить  подобно негативу. Этим проявителем стали  приемы инверсии, цитирования, метафоризации чужого сюжета и интертекстуальность. Писатель эвристически дезорганизует русскую художественную традицию, но не нарушает ее инварианты, которые  задают  генетический и прогностический векторы его творчества. Генерация информации происходит не вне, а благодаря традиции. Будучи погруженной в новую языковую реальность, традиция  сохраняет свою энергию и коммуникативные свойства. Палимпсест (т.е. текст, написанный «поверх» другого текста) позволяет обновить и преобразить  традицию, сохранив ее  духовный потенциал. Как это не парадоксально, индивидуальная поэтика Набокова актуализирует личностный момент в восприятии традиционных тем и мотивов, образов и подтекстов, разворачивая их в новом ракурсе как проблему подлинного существования человека.

   Актуализация пушкинской традиции в новом контексте  становится одним из структурных принципом  набоковского текста и выполняет роль аккумулятора разноприродных смыслов, генерации семантической энергии, преображающей все произведение. Наличные в «Лолите» пушкинские цитаты, отсылки, разного рода «указатели» и «сигналы»,  будучи  приведенными в некоторую систему,  поражают своей целенаправленностью и продуманностью. Автор сознательно рассчитывал способы  воздействия «пушкинской гармонии» и неизбежных ассоциаций на сознание  читателя и его  культурную память.

   Роман «Лолита» (1955) – лабиринт  подтекстов, контаминаций и интертекстуальных связей, попадая в который наивный читатель  пропускает их, «видя» собственно «голый» сюжет, а искушенный читатель-критик или филолог идет вслед за «указателями» и попадает в лабиринт другого порядка, и так далее, этот ряд может быть продолжен в любую сторону – как в  увеличивающуюся, т.е. в  направлении смыслообретений и открытий,  так и уменьшающуюся.
При том, что предметом художественного описания в романе  является табуированный,  запрещенный обществом интерес взрослого мужчины к малолетней особе женского пола (по Гумберту, «нимфолепсия»), ранее обыгранный Ф. М. Достоевским в свиданиях Свидригайлова с девочкой  («Преступление и наказание») и сцене насилия Ставрогина над Матрешей («Бесы»), Набоков использует прием «двойного кода», или, «внезапно увеличивающегося  расстояния  между внешним обликом  и внутренней сутью произведения» . Мотивы рока, трансцендентного возмездия за  внеморальный поступок,  нравственного прозрения, к которому героя приводит цепь  независящих от него обстоятельств, заданы в набоковском тексте пушкинской традицией.

   Письмо Шарлотта Грейз (матери Лолиты)  Гумберту является  пародией на письмо Татьяны к Онегину (этот прием повторен в романе «Пнин» (1957), в  письме профессора Пнина Лизе используется пушкинская перифраза: «Увы, боюсь, что только жалость родит мои признания...»). Пошлостью стиля мотивируется ее «изгнание» из жизни как таковой. Шарлотта мечтала попасть  с Гумбертом-мужем  в «Привал Зачарованных Охотников», однако в «Привал» попадает ее дочь Лолита с Гумбертом-любовником (насильником?), а официально – опекуном «сиротки». В «Привале»  герою снится Шарлотта  «русалкой в зеленоватом водоеме» . Интересно, что мотив воды связан как с замыслом Гумберта утопить Грейз, так и с просьбой Лолиты в самом начале знакомства сходить с ней искупаться. Грейз, подсказав место, куда Гумберт увезет Лолиту, – «Привал», мстит ему после смерти. Именно там Лолита встречается  с Куильти, а затем исчезает с ним.   

  К. Проффер, тщательно проанализировавший  «ключи к «Лолите» ,  не заметил смысловой связи романа с сюжетом «Русалки» Пушкина. Однако в тексте есть прямые подсказки. Набоков, описывая покупки Гумбертом вещей для Лолиты, перед тем как ехать за ней в лагерь, чтобы, наконец, стать  полным ее обладателем (мать умерла, а сам Гумберт играет роль отца), пишет: «Я вдруг заметил, что я единственный покупатель в этом довольно  таинственном месте, где я передвигался, как рыба в зеленоватом аквариуме. Я чуял, что странные мысли  возникают в уме у томных барышень, сопровождающих меня  от прилавка к прилавку, от подводной  скалы до заросли морских растений, и отбираемые мною кушачки и браслетики падали, казалось, из русалочьих рук  в прозрачную воду» . Лолита приблизилась  к подаркам Гумберта, «…словно под водой или как в тех снах, когда видишь себя невесомым» , а сама она видится герою как «свернутая рыбка» в утробе матери . Прием «двойного кода» – Лолите покупается «Русалочка» Андерсена.

   Набоков проецирует сюжет «Русалки» Пушкина (обманутая женщина, став русалкой,  просит дочь, рожденную без  отца, так как он  женился на другой,  наказать за содеянное зло и увлечь на дно) на собственный текст.   Слова-сигналы «кушак», «браслет», «вода» могли бы и без прямой отсылки:  «русалочьи руки» воссоздать пушкинскую парадигму, которая, в свою очередь, восходит к многочисленным  народным легендам, а также к  пьесе Генслера «Donau-Weibchen», переделанной Н.  Краснопольским для создания популярнейшей в начале ХIХ в. опере «Дунайская дева» . В сохранившемся пушкинском плане  предполагалось  следующее распределение сцен пьесы: «Мельник и его дочь – Русалки – Князь, старик и русалочка – Охотники». Последняя сцена «Охотники», в которой была бы дана развязка, Пушкиным не написана (или утрачена). Набоков создает свою версию этой сцены («Привал Зачарованных Охотников»). История  Лолиты-нимфетки, помещенная  в  контекст  пушкинской «Русалки», преображается. Пушкинский сюжет «Русалки», развивается в набоковском романе со знаком минус: Лолита мстит «отцу», уходя из его жизни, и тем  самым его «убивает» и делает его убийцей настоящего растлителя – Куильти (второго «охотника»).
 
   Неологизм «нимфетка» включает в себя основу «нимфа», что означает  и обитательницу подводной стихии, т.е. русалку в русском варианте.  В греческой мифологии нимфы – это «юные и красивые женские духи, которые, как считалось, населяли некоторые места. Например, нереиды, дочери Нерея, морского старца, были нимфами  Эгейского моря. <...> Наяды были  нимфами свежих вод. <...> Нимфы  ревнительницы целомудрия – наказали Купидона, сломав его оружие» . Набоковым используется напряжение взаимоисключающих  смысловых полей – нифма как хранительница целомудрия и, вослед Пушкину,  возможная мстительница за грех отца,  и нимфетка, т.е. по словообразовательной модели –  «маленькая нимфа», как соблазнительная добыча извращенного сладострастия и, возможно, кровосмешения.
Набоков называет Гумберта «Скупым Гамбургом», отсылая, тем самым, к пушкинскому «Скупому рыцарю». Во фразе «О, скупой  Гамбург! Не был ли он сущим «зачарованным охотником» в эти минуты раздумья  над своей коробочкой  с волшебной  амуницией?» (речь идет о сильном снотворном) – скрыты аллюзии, отсылающие к сцене  вдохновенного состояния  Скупого рыцаря над сундуком, полным золота. В монологе Скупого рыцаря также упоминается слово «нимфа». У Пушкина монолог  Барона начинается со сравнения душевного трепета при виде золота с эротическим волнением: «Как молодой повеса ждет свиданья». Барон говорит о власти над нимфами, той безраздельной власти, о которой так вдохновенно мечтает Гумберт:

Что не подвластно мне? Как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу – воздвигнуться чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
И музы дань свою мне принесут... 

    С одной стороны, «скупой» Гумберт фатально не видит истины до «ласковой пропасти», в которой Лолиты нет, ее голоса не слышно среди детских  радостных голосов, что рождает прозрение и  раскаяние. «Охотник» становится и безумным  «Мельником», и раскаявшимся «Князем». Пушкинская тема рока внезапно высвечивает трагедию Гумберта-поэта, который  свою мечту об Анабелле развоплощает в подчинении себе  реально живущей девочки-нимфы. Ее утрата предопределена, как и смерть Гумберта. С другой стороны, в рассуждении Гумберта о сущности нимфеток можно заметить синтез «нимфы» и «демонизма» Скупого Рыцаря («…как некий демон / …править миром я могу»). Гумберт  говорит, что  нимфетка  - «это маленький смертоносный демон», «ребенок-демон», что «нимфическое зло дышало через каждую пору», и, наконец, окончательно  –  «бессмертный демон в образе маленькой девочки».

   Переосмысление Пушкина и свобода наложения смысловых контаминаций на «вечный сюжет» Петрарки – Лауры,  Данте – Беатриче, т.е. заведомо освященные мировой культурой традиции,  служат Набокову основой для создания двойного или даже тройного текста с множественными смысловыми референциями. Мотив  безмятежного рая детства, превращенного грехом взрослых в иную «стихию» (ад),  сквозь призму «Русалки» Пушкина и маленькой трагедии «Скупой рыцарь» в «аморальном» романе Набокова  мотивируют признание этических норм как безусловных и обязательных. «Мне не удалось, – пишет Гумберт, – вознестись над тем  простым человеческим фактом, что,  какое бы духовное утешение я ни искал, какая бы литофаническая  вечность ни была  мне уготована, ничто не могло бы заставить мою Лолиту забыть все то дикое, грязное, к чему  мое вожделение принудило ее» .   
 Лолита – вторая Анабелла, соотносится также с библейской Евой и Лилит. Мифологема рая, обетованной земли, откуда изгоняют и куда нет возвращения, связана с «Потерянным раем» Мильтона (также не указанным источником  контаминаций). О Мильтоне писал и Пушкин, что связывает еще одной нитью его и Набокова.
  Роман «Лолита», помешавший своей скандальной славе получить Набокову Нобелевскую премию, на которую его в 1972 г. выдвигал А. И. Солженицын, стал для автора «крючком», притащившим «золотую рыбку» финансового успеха, а для читателя  непонятым произведением. Читатель  не догадывается о коннотациях и тонкой игре культурных  и литературный ассоциаций с русской традицией, не улавливает  тонкой амальгамы набоковских уловок и ухищрений, титанических усилий при создании ажурной сетки, умолчаний и перетеканий перифраз из одной культурной стихии в другую. Можно сказать, что в этом случае Набоков трудился зря. Если большая половина его игровой стратегии просто неведома, то и вторая половина оказывается бессмысленной. Вероятно, автор не предполагал, что старинное, родом данное чувство любопытства  к миру, как реальному, так и миру знаков и символов,  может быть утрачено вместе с   традициями русской классики.   



Рецензии