Выбор

«Кстати, о сделанном выборе. Бывали ли в твоей жизни такие, о которых ты потом очень сожалел и хотел бы их переиграть? Или, раз выбор уже сделан, пути назад нет и жалеть уже бесполезно?». У неё какой-то особый дар задавать вопросы. Не просто глубокие, не просто умные, а попадающие в самую точку. Такие, которые побуждают тебя в поиске ответа вывернуть душу, написать целую простыню и в итоге самому про себя узнать что-то новое и неожиданное. Она вообще потрясающая женщина. В некоторых отношениях несравнимо интереснее даже тех, которых он любил и на которых женился. Как же жаль, что она усвоила эту отвратительную трусость, эту привычку постоянно носить броню и не высовываться из своей раковины дальше кончика носа. Анатолий Васильевич Парамонов был неплохой Кассандрой и отлично знал, как будут развиваться события. Сейчас он ей интересен и выглядит сравнительно безопасным. Чем больше она будет им интересоваться – тем большей угрозой это будет для её сложившегося уютного мира. В ней начнут срабатывать психологические защиты, она начнёт всё сильнее его отталкивать, провоцировать, проверять и в конце концов устроит ссору и расстанется – со словами «Очень жаль» снаружи и с большим облегчением внутри. А он тоже не мальчик. Ему уже за пятьдесят и у него нет впереди очередных десяти или двадцати лет на то, чтобы непрерывно уговаривать, объяснять, унижаться, удерживать, сносить всё более сильные пренебрежения и издевательства и слой за слоем очищать эту луковицу – лишь для того, чтобы однажды узнать, что после того, как он ради неё сотню раз наизнанку выворачивался, в критической ситуации она всё равно выберет ударить его в спину – или, как это любят называть женщины, «выбрать себя». Конечно, он даст ей максимум возможных шансов показать, что он в своём прогнозе неправ. Конечно, она ни одним не воспользуется. Если бы Анатолий Васильевич был игроком, он поставил бы двадцать к одному на то, что их приятное знакомство закончится ещё до первой реальной встречи, на первом же её серьёзном страхе «А вдруг я влюблюсь, а это окажется очередной козёл?» Этого ещё не случилось, а он уже сожалел и уже хотел бы переиграть – но отлично понимал, что она проведёт всё по варианту «пути назад нет и жалеть бесполезно». Однако, если жизнь чему и научила его, так это тому, что нельзя жертвовать собой ради той, которая ради тебя даже не шелохнётся. Тоже выбор, конечно. Но сейчас, пока этого ещё не случилось, заданный вопрос всё равно заслуживает самого что ни на есть внимательного ответа. Не торопясь, тщательно подбирая каждое слово, он расписал очередную портянку, завершив её: «Так что если у тебя совершенно случайно завалялась волшебная палочка, взмах которой вернёт меня в моё пятилетнее тело в 1980-м году с памятью о будущем и возможностью его переиграть и улучшить – я бы воспользовался. А так – нет, не жалею». Всё. Теперь можно ложиться спать. Её защиты уже дошли до той стадии, когда первоначальное стремление переписываться как можно быстрее сменилось всё более долгим откладыванием. Сегодня ответа от неё точно не будет, да и завтра, наверное, тоже.

Как же всё-таки потрясающе хорошо это чудесное мгновение за секунду до того, как проснулся! Через секунду левый висок начнёт болеть так, словно из него клещами, издевательски медленно, вытаскивают толстый двадцатисантиметровый гвоздь. Всю переднюю часть головы охватит спазм сосудов, показывающий, что вчера вечером, выбирая между «проснуться в промозглом холоде насквозь простуженным» и «проснуться в дикой духоте и с больной головой словно с похмелья», он в итоге поленился открывать форточку. Язык привычно пробежится, ощупывая разрушенные и обломанные зубы, а в колене, реагируя на первое, очень осторожное, движение тела, огнём выстрелит артрит. Но всё это неважно по сравнению с океаном беспредельного тупого отчаяния, которое захлестнёт всю личность, весь мир, лишая последних сил и возможности делать хоть что-нибудь кроме как лежать и плакать. И в этом состоянии он медленно и осторожно встанет, стараясь не упасть, кое-как приберёт постель, придумает и разогреет завтрак. Начнётся очередной, самый обычный день. И тем ценнее именно это замечательное мгновение… краткий миг, когда уже немного проснулся, но ни в душе, ни в теле всё ещё ничего не болит.

Мгновение затянулось. Тёплый солнечный луч оранжево просвечивал даже сквозь закрытые глаза и приятно щекотал нос – хотя откуда он такой мог взяться в самом конце октября? И почему октября? Сегодня август, десятое августа тысяча девятьсот восьмидесятого года, воскресенье. Взрослая память подбросила маркер: только что умер Высоцкий. Какой ещё к чёрту Высоцкий? В пять лет Толик про него слыхом не слыхивал, а детская память тут же перехватила управление: сегодня день рождения Иры, новой дядиной жены, а завтра – завтра пять лет исполняется самому Толику! Какая же тёплая, душевная фантазия, пусть сон, но Анатолий уже много лет как отвык… и вместо отчаяния непривычно лёгкое тело заполняет какой-то улыбчивый, открытый миру детский восторг. И солнце… тёплый луч падает вовсе не слева, как уже много лет стоит кровать. Он падает справа… Медленно, боясь разрушить это длящееся хрупкое счастье, просыпающийся едва-едва, самую малость приоткрыл левый, менее затронутый солнцем глаз. Паника! Толик подскочил в кровати, глядя на зелёные с золотом обои. Новые, недавно налепленные, а вовсе не такие старые и замызганные, какими он запомнил их в две тысячи втором, когда делал ремонт и заклеивал бежевыми. И кровать… совершенно не та роскошная, кованая, двуспальная, с многочисленными украшениями и толстенным анатомическим матрасом, которую жена купила незадолго перед разводом. Совсем в другом углу, возле пианино, маленький диванчик с дополнительной раздвижной секцией, который родители купили для него примерно год назад, когда он окончательно перерос свою младенческую кроватку и переехал из родительской комнаты в комнату бабушки с дедушкой. И тело! Тонкие пальцы, безволосые руки и ноги, плоский живот… Язык лихорадочно ощупал рот и не нашёл ни одной из трёх больших прорех в зубах, как и ни одного дефекта поменьше. Если это сон – я не хочу просыпаться! А если сошёл с ума – пусть меня только не лечат! Анатолий Васильевич вспомнил, как преподавательница иврита объясняла на одном из уроков: в этом языке нет слова «прощай», не существует самой концепции расставания навсегда. Даже прощаясь с умершим, евреи говорят «леитраот», что в буквальном переводе означает – «ещё увидимся». Она тогда очень поэтично сказала: «Евреи воспринимают себя и свой народ как единую и неизменно существующую вневременную сущность. Мы все стоим на склоне одной горы, просто кто выше, кто ниже по склону». Анатолий потряс головой: «Если я умер – значит, рай всё-таки существует. Но умер я или нет, а сегодня десятое августа тысяча девятьсот восьмидесятого года, и это значит…» – пятилетний Толик стремительно выпрыгнул из постели и босиком понёсся по коридору. Ворвавшись во вторую комнату, он сделал то, чего до того никогда в жизни не делал – с разбега прыгнул на диван и упал между спящими родителями, живыми молодыми родителями, обнимая и целуя обоих одновременно: «Папа! Мама! Как же я вас люблю!»

Казалось, большего счастья в жизни просто не бывает, но, почувствовав ответные объятия и чью-то поглаживающую руку на волосах, Толик понял – бывает. Пока заплаканные глаза упирались куда-то в подушку, а тело как губка впитывало давно забытые ощущения, в голове лихорадочно метались мысли: «На этот раз всё будет совершенно иначе… Я не буду так бездарно тратить годы, я буду ценить каждую секунду вместе и каждую секунду жизни вообще. Я задам все те тысячи вопросов, о которых вовремя не подумал, а потом уже не успел. Я ответственно и по-взрослому подойду к каждому поступку, хорошо обдумаю каждый выбор… Кстати, надо найти где-нибудь большую тетрадь и записать всё важное, что я помню о будущем. Вдруг позже эта память начнёт размываться и вытесняться свежими воспоминаниями? Родители не очень удивятся, хорошо, что я здесь в пять лет уже как курица лапой, но умею писать… Да, нужно записать чем больше, тем лучше… И быть поосторожнее… Ведь если вспомнить мои вступительные экзамены – всего лишь одна решённая задача, ровно один с трудом набранный балл отделил меня от первой чеченской… И если на этот раз родятся сыновья – нужно будет заранее хорошо подумать, как защитить их от мобилизации. Или, может быть, на этот раз не кичиться патриотизмом и воспользоваться возможностью уехать на Запад, когда после университета звали туда работать в девяносто седьмом?.. Но в любом случае вовремя намайнить биткойнов не помешает. И в любом случае, первый важный выбор будет очень скоро, всего через два года… Позволить родителям, как в прошлый раз, отказаться от перевода из первого класса сразу в третий – или уговорить их согласиться? Это перевернёт всю дальнейшую жизнь. У меня не будет конфликта с учительницей, мне не придётся переводиться в другую школу, не доведётся учиться с Ильёй, Андреем, Сашей, обоими Пашами. Наверное, я не влюблюсь в Танечку, и это действительно жалко. Зато я встречу других интересных людей, раньше познакомлюсь с Крокодилом, Маринкой и Танькой Гладышевой, а ещё сэкономлю безумно важный год. Может даже два или три. Ведь сколько раз в девяностых я жалел, что вкусные возможности достаются старшекурсникам, а мне говорят «приходи через год»! Но самое главное… нужно подумать, как я смогу донести до родителей то, чего никак не могу знать. Например, что дедушку нужно вовремя спасти от инфаркта…

Повинуясь еле уловимому жесту Феи Времени, паж выключил экран и с тёплой улыбкой обратился к покровительнице:

– Как Вы думаете, на этот раз у него получится? По крайней мере он сообразил записать то, что помнит.

На лице феи появилось глубочайшее сомнение, и она как-то брезгливо повела плечиком:

– Зато он и на этот раз решит не пить, не курить и быть до отвращения честным в словах и поступках. Сам лишает себя всех возможностей построить нормальные человеческие взаимоотношения и прожить счастливую жизнь. Ни единого шанса!

И, отворачиваясь от погасшего экрана, с каким-то непонятным раздражённым омерзением добавила:

– Некоторых даже с пятого раза жизнь ничему так и не учит.

(с) Softwarer,
ноябрь 2026


Рецензии