Три главы из романа Воля и Доля. Приезд в дервню п

                Глава одиннадцатая,1905 год

        На Николаевском вокзале г. Москвы встреча с отцом Аню взволновала до слёз. Ведь за шесть лет пребывания в Смольном институте она почти отвыкла от родительского дома. Отец увозил её в Петербург двенадцатилетней девочкой. Но тогда она не думала и не гадала, что воспитанницам за все годы учёбы ни разу не придётся бывать не то, что дома, но даже не предстояло видеть ни мать, ни отца и никого. Ведь воспитанницам запрещалось даже писать письма, а не то, чтобы родителям позволяли проведывать своих дочерей. И всё-таки послабления для некоторых допускались, но для большинства положением ниже это было неведомо.
        И потому встреча с отцом через шесть лет была, как бальзам на душу. Она была определена в институт без каких-либо подсказок матери, которая когда-то сама училась в том же институте благородных девиц. Но та её не предупреждала, в каких жёстких условиях окажется дочь, просто опасалась, чтобы Аня не отказалась учиться в том же заведении чуть ли ни на положении казарменной дисциплины. Хотя в шесть лет она об этом не имела понятия. И только помнила, как няня и гувернантка дома приучали величать родительницу: матушка-голубушка. Отца же называть батюшкой. В таком почитании старших она росла до двенадцати лет, получив начальное образование, а потом в стенах института муштровали ещё шесть вместе с другими девочками.
        В детстве отец виделся ей роста высокого и даже сверхвысокого. Хотя, по сути, он и был вышесреднего и достаточно широкоплечий, с прямой военной выправкой и мужественным ликом. Теперь же он казался невысокого роста. Ведь она сама была рослая, стройная почти с осиной талией. Отец и тогда носил усы и не длинную бородку. Но теперь он слегка располнел. Надо сказать, когда на вокзале она вышла из вагона на перрон, то не могла тут же увидеть отца. Её глаза бегали по площади, она озиралась на перроне влево-вправо. И не представляла, как  отныне он  выглядел.
         Александр Савришович с Ефимом стояли возле соседнего вагона. И он пристально смотрел, как из вагона размеренно выходили пассажиры. Ефим же случайно бросил взгляд на следующий вагон. И увидел в бежевом летнем костюме, в шляпке, стройную девушку с чемоданом в руке. Она его опустила на брусчатку и смотрела по сторонам.
         –– Ваше благородие, –– обратился быстро Ефим к генералу. –– А вон там, не она ли, ваша дочь? –– показал он быстрым взглядом.
         –– Где-где? –– взволнованно встрепенулся Савришович.
         –– Дак вон же, с саквояжем. У того вагона, вон-вон барышня туда-сюда глазками водит. Вас, должно быть, поисками занята.
         –– А-а! Это же, должно быть, и есть, Аня. Молодец, Ефим! Не узнать её теперь, молодец,–– и он чуть ли ни со всего маху, вперёд широкими шагами, словно мерил перрон, придерживая картуз летнего покроя. Он был в сером костюме. Ефим, по-простому одетый, выглядел вполне прилично, поспевал следом за хозяином.
         –– Ой, папа! –– воскликнула Аня и бросилась отцу на шею. Александр Александрович ощутил на щеке влагу. Дочь не могла удержаться от слёз, омочив щёку отца, целуя его.
         –– Дочка, ой, какой ты выросла красавицей! Ох, какой красавицей стала!   Но как ты, как ты доехала?
         –– Папа, не преувеличивай, –– дочь посмотрела на отца не без удивления, и продолжала:  –– Всё хорошо! Слава богу, я на родной земле. А в столице, как в тюрьме. А мама как, здорова ли? Я так волновалась, так боялась, чтобы услышать что-то плохое, а бабушка, дедушка? Но теперь я буду дома, это же, какое счастье! А кто это с тобой? –– глянула вскользь на молодого человека в простецком костюме и кепке.
         –– Почему же я преувеличиваю? Это правда!  Ефим, мой сопровождающий. У нас теперь от села своё имение. Вот сама увидишь. Да, мама... слава богу, здорова. Тебя ждёт –– не дождётся. Я тебя не сразу приметил...
         –– Ой, папа, не смущай! Ну, поедем. А к вам поезд ходит, или на перекладных? –– спросила Анна. Она хотела поднять чемодан. Но под рукой его не оказалось, и быстро оглянулась вокруг себя. Её багаж держал Ефим. Совсем молодой человек, видимо, из крестьян. И выглядел для её роста маленьким. У неё в руках была из кожи дамская сумочка...
         –– Папа, дорогой! Я возьму тебя под руку. Нас там этому учили: реверансам с приседаниями,–– она весело засмеялась. –– А правда, на чём мы поедем?
         –– Мы до Рославля на поезде, а там, на постоялом дворе, наш тарантас.
         В дороге, сидя не совсем в мягком вагоне, Аня рассказывала, как жила, как училась, так далеко от дома, как их приучали не скучать по родным: учили стойкости, выдержке, выносливости.
         –– Из нас прям-таки хотели выковать спартанок, будто мы завтра всё это обязаны испытать. Раньше так вообще воспитанницы за ворота не могли выйти. Ой, да что я говорю! Нам же запрещали выбалтывать тамошние секреты. Мама же не особо мне рассказывала, как она училась. Но зато знания мы получили на все случаи жизни. Я не знаю, как обучали в гимназии наукам, а нас ограничивали и считали, что изначально мы созданы для дома, для мужа и воспитания детей.
         –– Ну и это хорошо! –– поддержал отец. –– Твоя мама всё это, ты, надеюсь, помнишь, проходила. С шести лет в отрыве от дома.
         –– Да, да, я слыхала, она меня учила, как надо приспосабливаться к порядкам. Но она всё объясняла не только вежливо, но очень даже сдержанно. Хотя я чувствовала, что она что-то недоговаривала и у неё не переспрашивала о том, что мне было непонятно. И я даже не подозревала, с чем могу столкнуться.
         Аня видела, как Ефим смотрел на неё, даже не отводя с неё серых пристальных глаз.
         –– Ефим, вы учились в школе? –– спросила она.
         –– Да, но токмо в церковно-приходской. Нам другого, пока по положению не дано. Но в деревне есть земская школа. А тогда, как я учился, её ещё не было. Это посейчас там две школы. Но классов мало, я сам читать учился. Да и дед Стефан подучивал своим сказкам про Серого волка, –– он улыбнулся и отвёл глаза к окну, за которым мелькали деревни, окружённые лесными урочищами, крытые избы то соломой, то дранкой и они перемежались лиственными и еловыми перелесками.
         –– Ну и это хорошо, папа, –– обратилась Аня к отцу, –– а что изменилось... каким стало село Рогнедино? Там, есть, где учить детей?
         –– Но если в деревне имеются школы, то в селе начальная земская гимназия и церковно-приходские. Село наше стало разрастаться посадами. Появились мастерские по выделке льна не без влияния твоего дедушки, Александра Николаевича, года четыре тому назад. И он хорошо ведёт своё дело. Вот и мы с Катериной Андреевной за свой гуж взялись. Это в деревне Иловице три года назад приобрели имение, отремонтировали усадебный дом, распахали земли, посеяли ячмень, рожь, овёс, высеем скоро и лён в четвёртый сезон. Хозяйственных построек прибавилось нашими усилиями.  А природа там такая, не надо никакой Европы!
         –– Вот как хорошо! Это славно, когда есть своя усадьба?! –– протянула удивлённо с весёлостью в голосе Анна Александровна.
         –– Да, там особливо летом хорошо! –– приподнято сказал Ефим.
         –– Мне этот Питер так опостылел! Климат капризный. Нередко улицы заполнялись туманом, от Невы тянуло холодной сыростью. Только поздней весной и летом радовали тёплые солнечные дни. Но бывало и жарко. Да мы как следует и сам город не видели. Зимой нас выпускали на каток, строго с классной дамой водили в театры и на художественные выставки, даже в Летний сад ходили в сопровождении. И  у нас был свой театр. Но настоящие пьесы нам ставить не разрешалось, а лишь те, что сами сочиняли. Но и то, что писали, проверялось. Мы разыгрывали сценки, только если нам разрешали кого-то изображать, нам запрещалось читать книги, о которых не рассказывалось на уроках. Стихотворения мы старались заучивать из учебников. Иногда устраивали балы... С приглашёнными кадетами и юнкерами мы сдавали экзамены по бальным танцам. Но вступать с ними в светские неконтролируемые беседы не дозво-лялось. Хотя мы и сами это понимали и держали мужчин на расстоянии. Ой, прошу прощения, я уже переступила черту приличия.
         –– Да всё хорошо, ничего страшного. В своё время, учась в военном училище, мне приходилось бывать на таких балах. Фривольность нами не могла допускаться... Того и честь офицера требовала, и нравственный закон, –– проговорил отец, понимая желание дочери поделиться институтскими порядками. 
         –– Нам бывало занятно, как кадеты смотрели на наших сестёр, но нас учили по программе, как вести себя в свете. И для этого на праздники приглашались юнкера. Эти вели себя уверенней кадетов. Но мы знали, что как за ними, так и за нами наблю-дали, как станем держать себя в обществе будущих офицеров, хорошо ли усвоили правила этикета. Некоторые девочки смело вели себя, и перед ними не терялись, были собраны, выдержаны и общительны. Да так, что порой  нарушали все запреты. Думаю, я вела себя прилично, голову не теряла, –– она взглянула на Ефима, полагая, он мог подумать, что она прихвастывает. Его лицо слегка порозовело.
          –– Простите, опять увлеклась! –– Она сдержанно засмеялась и тут же отвернулась к окну. Однако у неё мелькнула мысль, что этот человек мог подумать, услышав её откровение, будто она говорила только одному ему? Но на него оно не было рассчитано, просто рассказывала лишь бы не молчать. Аня была лишена циничного обращения, чтобы даже мысленно назвать его простолюдином, но и возвышаться над ним противоречило всей её натуре. Аня понимала, что хоть по происхождению выше него, но никогда ни перед кем не подчёркивала о себе высокого мнения. И не смела кого-либо из высокородных господ так почитать, чтобы перед ними по-лакейски преклоняться, поскольку хоть её и учили в стенах смольного реверансам, такое поведение к ней не привилось. С кем бы то ни было, её устраивали больше ровные отношения. А реверанс она приравнивала всего лишь к уважению и дипломатии. И не сходила с ума, как её подруги по институту, ни по одному преподавателю музыки и литературы. Никого духами не окропляла, как это вытворяли другие. И с кем бы из юнкеров ни танцевала, ни в кого не влюбилась и не запомнила ни одного имени.
          Ей не приходилось даже предаваться тому удивлению, когда юнкера, демонстрируя перед институтками как-то по-особому придворный этикет, они подчёркнуто притворялись влюблёнными кавалерами почти в каждую девушку, и пытались с ними уединиться в каком-нибудь из классов. Но им приходила догадка, видимо, ещё в училище, вести себя так смело их наставляли нарочно, чтобы проверить стойкость девушек, насколько в поведении они естественны и морально устойчивы. И они вели себя воспитанно и хладнокровно. Но у Ани ни к кому сердце не открылось. Она, наоборот, на себя напускала лоск самой строгой из статс-дам, которая обучала воспитанниц спартанской выдержке и прививала правила хорошего тона и как вести себя перед кавалерами, без ложной стыдливости, естественно, избегая кокетства и жеманства.
           Сейчас Аня, глядя в окно, так задумалась, вспоминая уроки непоказной вежливости и выразительного чтения. И так погрузилась в свои тайные грёзы, что на мгновение забыла, где находилась. Только слышала приглушённый и монотонный стук колёс поезда, мчавшегося на всех парах, иногда паровоз пронзительно подавал сигналы, громко оглашая тишину полей, лугов, дальних и ближних сёл и деревень...
Александр Александрович не беспокоил дочь, лишь временами поглядывал на неё, испытывая чувство успокоения и довольства оттого, что отныне многолетняя разлука с дочерью позади. А ведь он уже знал, что было разрешено встречаться с дочерью, но при каком-то условии, что они будут вести себя с ней не столь эмоционально. А её не станут расспрашивать о порядках, и о том, как происходят наказания и по каким нарушениям дисциплины. Хотя само начальство хотело сосуществовать со своими воспитанницами по-старому, ведь не такой уж большой срок –– шесть лет обучения.
           Ефим же сейчас вспомнил, что вот скоро он повезёт любимую девушку венчаться в церковь села Клечатово. И станет женатым, а Маша Марьина в его чертоги вернётся Веленкиной. В отличие от бойкой и непоседливой Тани Пыркуновой, она была само благоразумие и спокойствие. Все её «институты» –– это усадьба, поле, скотный двор, домашнее рукоделие и выделка изо льна пряжи, многочасовая работа за ткацким станком. А ещё она была искусная повариха. И такую солидную книгу подарил ей крёстный и в одном лице дядюшка Иван Прохорович. Он когда-то работал в трактире половым и подавальщиком. Там было две такие книжки. Одну он выпросил у хозяина для своей крестницы, чтобы заполучить её по условию хозяина:  день работал без оплаты.  Ефим тогда не знал, как барыня приглашала из деревни девушек, всем да-вала кулинарные задания. Среди них была и Таня, с которой он одно время встречался за околицей деревни. И на мосту сидели, опуская ноги в речку, ощущая ласковое течение воды, и оная ласково омывала их босые ноги. Бывало, Таня, сверкая голубыми глазами, спрашивала:
           –– А правда ли то бают, что когда-то очень давно, вы жили с нами по соседству?
           –– Дак то было давненько. Ещё маво тятьки, и тваво не намечалось выпустить в белый свет.
           ––  А чё ж вы оказались на выселках? За какое-то наказание староста похлопотал?
           ––  Не много ли ты будешь знать? А то состаришься, и не увижу больше тебя молодой.
           –– Так вот ты, каковский задавака! Ребят, чаво сторонишься?
           –– А ничаво! От них я не убегаю, а люблю гулять один. Вот с тобой сижу. А ты думаешь: чего это он ко мне не пристаёт? В лес могу сгулять с тобой, в ту берёзовую рощу. Я знаю, сам видел, как ты там была не один раз, грибы с девками собирала?
           –– Ошибаешься, я бы тебе туда увести не позволила! Вот ты всегда такой, вестимо, о себе высокого мнения!
           –– Дак и у тебя самой братки такие же. Было время, к моей сестре Домне приставали.
           –– Елико, Ефим, ты больно загнул да не туда метишь. Ты, поди, сам далеко не убёг. Смотри, как высоко голову держишь. А  можат с маво тятьки и смериваешь походку? Да, скажу тебе: очень похоже ты ходишь, –– засмеялась Танька.            –– Там энто одно баловство. А ты чего сам на рожон лезешь? А то, смотри, напорешься и увечье схлопочешь, ха-ха-ха!
           –– Дак чаво напрягаться, к тебе не притронься. А твой тятька ходит вразвалочку, как Фролович, небось, из себя помещика строит?
           –– Это затем я пришла к тебе, чтобы все эти колючки выслушивать?
           Комары тогда парочку окружали как стервятники, и кусали, она охлопывала себя по плечам и рукам. И долго так не в силах была просиживать на мосту. И, не сговариваясь, встали и пошагали наверх горы. Там, у двора Криулиных, он и она сели на лавочку. Но разговор между ними больше как надо не заладился. Украдкой смотрела на него, чувствуя, будто он уже в мыслях не с ней сидел. 
           На этот счёт Таня лишь про себя подумала, что он сейчас отсутствует, и впрямь вовсе не с ней. Хоть это и огорчало, но у него из гордости так и не спросила, почему он стал вести так отчуждённо и как-то нарочно забористо?
           И не оттого ли в душе у неё зрело чувство возмущения, что манилось даже отчаянно кричать и бить его ладонями по спине, чтобы, наконец, очнулся… Зачем он привлёк её к себе серьёзно, а теперь отступает? Но вместо этого лишь вырвалось просто и не без упрёка:
           –– Ты весь колючий, как ёжик! –– и продолжала: –– Вот и Танькой для тебя стала! Может, меня проводишь, а пока пойдём, подумай, что нам делать? –– в голосе слышалась обида и каприз.
           –– Ладно, по-твоему, я колючий, а по-моему просто молчаливый, –– он положил ей руку на плечо. Она не убрала. Так и шли в другой конец деревни по кособокой улице. А на другой стороне деревни, через впадину, было видно, как светились огоньки. Над головой сияли весенние звёзды. Пахло ароматами трав, зацветающими в садах деревьями. Из берёзовой рощи слышалось пение птиц.  И чтобы занять его разговором, первое что пришло, спросила:
           –– А скажи, Ефим, как девушки встречались с парнями в крепостной неволи? Нагружали батраков трудом, что было им потому не до свиданий?
           –– Дак увсегда убегали из неволи тайно. Их искали. А находили ––возвращали. Вот слышал, Лотарёвы были из беглых. И там кто-то ещё, их дворы за Криулиными...
           –– Что же, крепостник не мог за всеми уследить?
           –– А пришло время, не могли вуже возвращать. От побоев и убегали...
           –– А твой братец у помещика староста, али приказчик? Бегает от двора ко двору, скликает народ, как было в барщину. Это правильно он делает?
           –– А ето ты зря, Татьяна, тогда не скликали, а строго предупреждали!  И попробуй не приди. Это же тако и было: на плаху заламывали и секли розгами. И сами, как шёлковые, бежали. Мы должны таво… царя-батюшку почитать, как спасителя от неволи. Ежли ба не вон, тогды, чтобы мы вот так шли с тобой по улке? А его убили антихристы. Милосердным был царь...
           –– Вот мы и притопали, Ефимка...
           –– Ну-к, тогда до покудова…
           И она не возражала, уходила, но на ходу оглядывалась, думая, не побежит ли он к ней?
           Таких встреч у него было с той девушкой ещё несколько, пока не появился в деревне новый хозяин. Такие мысли его занимали не от самой Московии, а уже когда ехали ближе к губернии. В их краях ту землю «Московией» так и называли, то ли ласково, то ли насмешливо. Долгие годы, а то и века, на их земле хозяйничали литовцы и поляки, след свой оставили, заселив своими подданными. Но в своём кровном естестве они не сохранились, а смешались с местными насельниками.    Уж, как ни был Дорошевский Еремей из ляхов, а от его рода только фамилия осталась.
           Барыня Екатерина Андреевна из нескольких опытниц отобрала лишь Машу Марьину. А коли так, то Ефим обратил на неё особое внимание. Оказалось, барыне она приглянулась одним тем, что Маша не расставалась со словом божьим, читала мо-литвенник усердно. Но и не только уменьем поварским была не обделена. Всё у неё собранно и ладно спорилось. Нисколько лукавства в глазах не узрела, а лишь, будто настой мудрости светился в светлом и приманчивом взоре, чего у других на смотринах барыня не приметила.
           И в горничных была у неё совсем не деревенская девушка. Буфетом заведовала, оттого экономкой звалась. Словом, Ефиму она приглянулась, стан её был нежным, по-своему волнующим. И тонкие спокойные черты довольно миловидного и умного лица, словно привораживали. И взгляд поразительно успокаивал. Он с ней охотно заговаривал, но она поначалу не очень к нему благоволила. Видела, как он с Танькой Пыркуновой о чём-то суесловил. А у Ефима и впрямь вдруг к Марии Марьиной пробудился интерес, а к прежней зазнобе, будто душа выстыла.
           Подружек Таньки Пыркуновой она не то, чтобы сторонилась, просто видела, как те на неё косо и недоверчиво поглядывали. После трёх встреч с  Пыркуновой, он задумался, а с того раза, как брат Иван поведал, что Машу позвали девушки на мост для серьёзного разговора, она для них будто враз стала чужой, так как новая барыня её особливо отметила. Вот и Ефим, как стал конюхом, так и пропал у него смысл с Татьяной колобродить. Неужели чёрная кошка между ними пробежала? И она других парней не хотела, и знать, и видеть. А другая бы на её месте ему назло закрутила с другим из-за одного того, что зреть его больше не могла. И на посиделки к молодёжи забыла дорожку, что на неё было не похоже.
           Однако у Ефима с новой зазнобой отношения складывались не так-то легко. Она проявляла характер, выдержку, зная то, кому он ещё недавно симпатизировал. А её, Машу, обходил стороной.
           –– Ефим, разве правильно, провожать одну, и начать ухаживать за другой?
           –– Маша, разве есть такие, которые не ошибаются. Поверишь ли, я к тебе приглядывался со стороны, а увидеть вблизи, это не одно и то же, –– проговорил конюх, хорошо продумав свою мысль.
           –– С Пыркуновой ты с зимы хороводился, а теперь она не та, а я вдруг стала та? –– напомнила, как зимой он с её насмешливой соседкой обменивался приманчивыми словами и как за двором перекидывался снежками.
           –– Дак что из того, чтобы ты обратила на меня свои ласковые глазки, –– ответил Ефим. –– Танька шабутная, а ты серьёзная. Мне такая даже больше по нраву...
           –– Ох, Ефимка! И что же ты мне такое кажешь? Не с огнём ли ты играешь?  Не с лукавым ли ты попутался и так скоренько?
           –– Вот тебе крест святой! Иного я не мыслю.
           Маша так умилённо и зачарованно смотрела на дролика, а у самой на душе делалось так спокойно, что она была готова воспарить над землёй птахой певчей. Как это он так ловко от соседки к ней перевернулся? А кто на него так повлиял? Не она же, ибо к себе строго относилась, красавицей себя никогда не считала. И молодцы её нечасто одаривали вниманием. А в глазах, словно холод застывал или, бывало, шутками не совсем умными обсыпали её. Хоть не скабрезными, а всё равно становилось на душе как-то даже протестно. Но никому не отвечала. А взгляд её напрягался и от них ускользал в сторону, что даже манилось с его глаз долой исчезнуть.
           Ефим же смотрел на неё так бережно, точно зенками гладил её по гладким тёмным волосам в косу заплетёнными. И за руку держал, будто всё между ними разрешилось к согласию и душевному ладу.
           –– А что же ты, Таньке скажешь? –– спросила, поставив голову на бок, теребя косу...
           –– Дак у меня с ней особливо ничего серьёзно не было. Танька бойкая и меня этим своим норовом заводила. А сама потом резво убегала. Играть глазами и талией ох, как ударно умеет! Но и не токмо со мной так проделывала. Уж у неё таков суматной норов! И с твоим старшим братцем кактось так проворно заигрывала, будто меня с ней рядом не было.  А мне таковая, ох, как не по нраву...
           –– С кем-то? Не с Сергеем ли, али с Серафимом? ––  спросила удивлённо Маша.
           –– А то рази не с ним? И ещё с кем-то жеманилась? А коли с одним, да со вторым, то и со многими способна. Удержу у неё нету никакого, чтобы не шалить...
           На это Маша сочла не отвечать. А в усадьбе она для него была уже не посторонним человеком. Ефим однажды предложил ей обвенчаться в сельской церкви, которая сначала называлась Васильевской, затем стала Георгиевской. Она стояла ближе к погосту, а фасадом выходила на площадь. Он тогда преподнёс Маше полевые цветы. Когда увидела хорошо подобранный букет, от неожиданности она даже непроизвольно ойкнула и как-то слегка подалась назад. Ей никогда до этого случая никто из парней не дарил цветов. Девушки сами уходили в луга за цветами, что происходило в начале июля...
           По народному поверью в XIII веке восьмого июля, как говорилось народными сказителями, умерли в один день князь Пётр и его жена Феврония. Эта незабываемая история любви передавалась из поколения в поколение и стала в устах народа неувядаемой легендой и образцом для отношений парня и девушки. О ней знала и Маша и Ефим. И почему бы им не последовать их примеру?
           В усадьбе уже слышали о том, что между Машей Марьиной и Ефимом Веленкиным дело уже шло к венчанию. А в день приезда княжны Анны Александровны, в деревне уже об этом знали, и готовились её встретить. Возле усадьбы с первыми весенними цветами собрались девушки и парни, как на какое-то обещанное грандиозное представление. Шутка ли, шесть лет где-то учиться, сидя, словно в заточении. Но это знали только посвящённые в тайны Смольного института благородных девиц, а именно их сиятельство князь и княгиня, то есть родители молодой княжны.
           Потому так тщательно со вкусом подбирались обои, гардины и шторы на окна, портьеры на двери и в тон всему готовилась на заказ мебель лучшими мастерами в Смоленске, чтобы после Петербурга, с его дворцами и особняками, юная княжна не увидела большой разницы. Хотя сама усадьба не могла соперничать с архитектурой Северной столицы. И всё равно отставной генерал сумел-таки привести усадьбу в порядок, и она смотрелась, как творение деревянного зодчества. В парке липовая аллея была усыпана гравием. В начале мая липы и ясени шелестели молодой шелковистой листвой, цвела в палисадниках сирень двух сортов, а в клумбе расцветали нарциссы и тюльпаны.
           Когда к усадьбе подкатила коляска, запряжённая парой пегих лошадей, стояла по-майски тёплая солнечная погода. Ефим правил парой лошадей, сидя на облучке, он, наверное, первым увидел толпу девушек, собравшуюся для встречи молодой княжны. Парней среди них стояло немного. Это был цвет деревенской молодёжи, на которую менее состоятельные и тем более бедные, смотрели хоть и с повышенным любопытством, но по-своему её почитали и в душе даже уважали. Но в то же время с солидной долей зависти, держась самостоятельно от неё на расстоянии, придерживаясь своего круга молодёжи...
           Александр Александрович вышел из коляски первым, подал руку дочери. Анна смотрела на толпу молодых людей, не понимая, для чего они собрались.
           –– Папа, это нас встречают? От кого же они узнали?
           –– Виноват! –– отозвался Ефим. –– Сударыня, у нас шила в мешке не утаишь.
           –– Анет, всё хорошо! Это в честь твоего приезда! –– воскликнул по-французски Александр Александрович.
           –– А где мама, бабушка, дедушка? ––  не без волнения, быстро спросила Анна, сходя с коляски, –– Они здоровы? Я их не вижу?
           –– Дорогая, не волнуйся, слава богу, все мы в здравии! Они в волости и должны приехать. А мама в доме, скоро её сама увидишь.
           –– Ой, как я рада! А что я должна сказать? –– указала взглядом в сторону толпы.
           –– Помаши ручкой, подойди, поклонись, –– предложил отец, видя явную растерянность дочери. –– И увидишь, как все останутся весьма довольные твоим вниманием. Мы с мамой с нашими людьми сошлись хорошо, –– и он первым помахал шляпой молодёжи.
           И Аня, поправляя шляпку, прошла чуть вперёд, где в первом ряду стояли принаряженные девушки в белых платочках, в пёстрых кофточках, блузках и длинных тёмных шерстяных юбках почти до пят. Они внимательно оглядывали молодую княжну.   Она им казалась так чинно одетой, такой недоступной. Хотя вела себя довольно просто и нисколько из себя не строя какую-нибудь небожительницу.
           –– Здравствуйте, любезные мои! –– немало смущаясь и, волнуясь, воскликнула Анна. –– Спасибо, что оказываете мне такую честь и что пришли. Я так тронута! –– продолжая говорить, Аня, чувствуя, как к щекам приливал жар, как взволнованно стучало сердце.
           –– Здравия вам, барышня, –– проговорили сразу несколько девичьих голосов. И они тоже вели себя сдержанно и скромно. Но им хотелось обо всём её расспросить, где она училась и на кого.
           –– А как вас зовут? –– спросил невысокого роста в картузе парень в пиджаке.
           –– Меня? Анна Александровна...
           –– А меня Парфён Пыжиков! Будем знакомы...
           –– Дорогие наши гости, дорогие земляки! Спасибо, что пришли к нам.
           –– А позвольте теперь вам откланяться. Дорога была дальняя, Аня устала, в доме нас ждут… понимаете, с дороги! –– несколько сбивчиво проговорил Савришович.
           –– Очень вас рада всех видеть! –– сказала Аня с душевной приподнятостью и слегка поклонилась.
           Александр Александрович взял дочь под руку, и они пошли во двор. Ефим предупредительно отворил деревянные ворота. И после хозяев въехал на коляске во двор усадьбы. Ему ещё предстояло съездить в село Клечатово за четой Фроловичей...
   
                Глава двенадцатая,1905 год

           Не успели отец и дочь только вступить на крыльцо, как тут же из высоких фигурных дверей показалась княгиня Катерина Андреевна, и с ходу, чуть ли не со слезами, бросилась к дочери, еле сдерживая подступавшие слёзы:
           –– Анечка, доченька! Наконец-то я тебя вижу! Дай же я обниму мою дорогую, любимую, –– и Катерина Андреевна обняла трепетно дочь, прижала к себе, не проронив пока ни слова. Но слова из неё прямо-таки вырвались фонтаном,–– Какая радость для меня! Прости, что я не поехала тебя встречать. И на каникулы мы не приезжали. Ты же знаешь почему, мы тебя оповещали. И рады твоему приезду! А солнце сегодня по-особому ярко и тепло светит.
           –– Мама, я не скучала, привыкла, но после и по тебе, и по папе, и по всем потом так заскучала, тоска сжимала душу, ––  почти плача говорила Анна. ––  Слава богу, я дома! Но здесь... этого дома я не помню. Да, но мне папа об имении рассказывал в дороге. А перед моим отъездом, тогда мы жили в селе Рогнедино. А ещё раньше в Орле. Там папа юнкерам давал уроки по военному делу.
           –– Ну, пойдём в дом, –– Катерина Андреевна, пропускала мимо себя дочь и затем мужа.
           В передней был, натёртый до блеска паркет. И у глухой стены стояло большое зеркало, над ним горело по три свечи, по его бокам –– две кушетки с бархатными оранжевыми подушечками и два кресла такого же оттенка. И пахло навощённым пар-кетом и новыми тканями и деревом, из которого сделана мебель. Из людской в приоткрытую дверь в форменных платьях выглядывали горничная Росина и повар Маша. Аня оглянулась на девушек.
           –– Это наша экономка Маша Марьина. Она в церкви на хорах поёт. Скоро замуж выходит за нашего конюха. –– пояснила Екатерина Андреевна. –– А та наша приёмная дочь горничная Росина и твоя нянька. Была ещё одна, но та в другом доме…
           Княгиня рукой позвала Росину, та быстро к благодетельнице подбежала:
           –– Ты моя дорогая, где должна быть? –– шепнула той княгиня. –– Ступай в гостиную. Скоро стол будет накрываться. Когда ты это поймёшь?»
           –– Я иду, мама, я иду. А где мне там быть?
           –– Маша тебе скажет.
           –– А через… сколько минут стол накрывать?
           –– Как всё будет готово. Надеюсь, понятно сказала?
           И та убежала в людскую. Катерина Андреевна скорым шагом подошла к мужу и дочери.
           –– Ну вот, Аня, это теперь наши новые хоромы, –– приподнято проговорил        Александр Александрович. Он не обращал внимания на жену, как та почти строго наставляла горничную. А сейчас он обратился к княгине:
           –– Мне ещё надо съездить за своими. Надеюсь, мы скоро увидим наших дорогих гостей?
           –– Да, да, Александр Николаевич, с матушкой твоей... Вот прошло уже около часа, как пожаловали. Тебя не стали обременять, понимая, что ты с дороги,            –– ответила Катерина Андреевна.
           –– Ой, ой, как хорошо, это дедушка и бабушка?! –– подхватила Аня. –– А я так волновалась, так волновалась о них, и о тебе, мама, и о тебе, папа!
           –– Как хорошо, как замечательно! Премного благодарен им. Очень премного, моим родным! А я уже было собрался за ними съездить. А вот и наш Ефим с твоими вещами, Аня, –- воодушевлённо проговорил генерал.
           Но Ефим, после того, как внёс багаж приезжей, откланялся на слова благодарности княжны, и скоро удалился, страшно проголодался. Он пообедает на кухне с Машей, затем уйдёт на конюшню и будет всё ещё там управляться.
           –– Этот их визит к нам первый, с того дня, как мы здесь обосновались, –– между тем пояснял дочери, отворяя дверь в гостиную, отставной генерал. –– Более года усадьбу ладили и затем покои…
           Александр Николаевич и Наталья Владимировна в гостиной сидели на мягких стульях с высокими спинками, и пили кофе за неспешным разговором.
Когда вошла первой Аня, а за ней мать с отцом, старшие Савришовичи поднялись.    Наталья Владимировна, увидев почти высокую девушку в строгом дамском костюме бежевого цвета, молитвенно сложила на груди руки, вглядываясь напряжённо в её прелестное молодое лицо.
           –– Бабушка, дедушка! Столица уже позади! Видите, я приехала? А вы меня не узнаёте? –– быстро с переполнявшим радостным чувством, умилённо воскликнула Аня, видя то, как они на неё смотрели чуть ли не растерянно. И старая княгиня, точно, придя в себя, заговорила:
           –– О, какая у нас стала внучка взрослая! Ну, красавица! Так подойди же ко мне. Дай же я тебя расцелую! Сколько лет, сколько зим я тебя не видела! –– бабушка проворно вышла из-за стола, украшенного узорчатой голубоватой скатертью, обошла его и подошла к внучке, а та кинулась к бабушке. Наталья Владимировна обнимала и целовала внучку в щёчки и в горячий лоб.
           Александр Николаевич по-своему волнуясь, но сохраняя внешнее спокойствие, приглаживал ладошкой слегка седеющие усы:
           –– Ты подумай, не узнаю внучку! –– воскликнул дедушка, который не мог признаться себе, что уже лет десять тому назад как вступил в почтенный возраст, так и считал себя по-прежнему чуть ли не сорокалетним. А было ему немногим за шестьдесят.
           За всей этой сценой наблюдали, в гордом любовании, улыбаясь, генерал и княгиня.
           –– А ты думаешь, я так-таки узнаю? –– засмеялась Наталья Владимировна, обращая взор на мужа. 
           –– А вот голубые её глаза, искорки в них, такими мне, сияющими они и запомни-лись.–– Бабушка не сводила с внучки глаза и тоже почти такого же цвета.
           –– Бабушка и дедушка! Я же не совсем была маленькая, когда уезжала с папой. И вас я тоже помню. И вы почти не изменились. Только, мама и папа, стали чуть меньше ростом.
           –– И такими остались? –– спросил, лукаво улыбаясь, Александр Николаевич, приглаживая усы. –– Но это не мы стали меньше, а это ты выросла, –– пояснил старый князь.–– Дайте же мне выйти к тебе, внучка.
           –– А лучше я к вам! –– и Аня проворно подошла к нему, обняла, поцеловала и отстранилась, молвя трепетно:
           –– Дорогой дедушка, у тебя усы немого побелели. Да и бородка, –– и повернулась в сторону Натальи Владимировны: –– А бабушка даже помолодела! Нет, не вру, я говорю правду.
           –– Ох, ты какая воспитанная, обидеть меня не желаешь! Признательна, призна-тельна тебе, дорогая моя внучка! –– засмеялась она, садясь на своё место.
           –– А что же тогда о нас с мамой говорить? –– весело жмурясь, сказал  Александр Александрович.
           –– Папа и мама, а вы только ростом стали меньше! Но такие же молодые...
           –– А что, Аня вполне права, –– заговорила Катерина Андреевна. В своё время я тоже думала также о своих. Хотя в те годы в институте ещё дольше учились.
           Родителей Екатерины Андреевны уже не было на свете. Отец погиб в Крымской кампании. А мать ненадолго пережила отца. Но эту тему не стали продолжать. Как и свекровь, Наталья Владимировна, Екатерина Андреевна, сначала возглавляла гимна-зию. Затем стала инспектировать всё образование: начальное и среднее в уезде и волостях.
           –– Мои любезные, мои дорогие! После дальней дороги, не пора ли Анечку попотчевать? –– сказала бодро Наталья Владимировна. Она была слегка полноватая, чуть выше среднего роста. –– А пока будет накрываться стол, мы посидим кто на кушетках, кто на диване. А тут и зеркало со столиком и с женскими премудростями, –– шутливо говорила она, понижая и возвышая тон.
           –– У нас же всё уже готово. Сейчас Росина и Маша распорядятся, –– ответила Екатерина Андреевна, и словно её услышав, в дверь гостиной постучали:
           –– Да, Маша, войди! –– девушка, в платье для прислуги, появилась тут же.
           –– Я сейчас всё сделаю…
           –– И я можно, помогу...  в институте мне приходилось работать на кухне, когда работницы болели. У нас никому не делали поблажек,–– сказала Аня.
           –– Ну, вот ещё чего, барышня, вы же с дороги! Мне нетрудно самой управиться, –– и Маша торопливо вышла из гостиной, где обстановка вся соответствовала по тому времени дворянскому сельскому бытовому укладу.
           –– Ой, как здесь хорошо, уютно, идеально и чисто, красивая обстановка, обои, паркет новый! ––  оглядывая весьма просторную гостиную, приподнято проговорила Аня, садясь рядом с матерью и отцом. И тут же о главном вспомнила, всплеснула руками белыми, никогда не знавшими загара.
           –– Да, как же я совсем забыла: у меня в саквояже вещи, и кое-какие подарки, –– и Аня встала, легко пошла в прихожую, где Ефим оставил чемодан и дамскую сумочку. Отец пошёл следом за ней. Он принёс её вещи и поставил на кушетку. Аня принялась распаковывать чемодан. Скоро она явила свету три большие иконы. Ещё какие-то вещи. Но сейчас они пока не представляли должного интереса, а лишь иконы.
           Савришович удивлённо посмотрел на них, как на чудо света, в золотом окладе, явно принадлежавшие какому-то церковному приходу с изображением в большом кокошнике божьей матери. Видом своим икона не подлинная, а скопирована с ориги-нала. «Где же она могла их взять? Не дал же, не подарил же ей некто дорогие иконы, исполненные копиями каким-то иконописцем…» 
           –– Анечка, признайся, где же ты их взяла? –– спросил нежно отец.
           –– Папа, как ты можешь так ставить вопрос!  Мы были под Петербургом в одном из монастырей! Да, как раз перед началом экзаменов. Там имеются такие умельцы, они их пишут для продажи. Монастырская братия такими рукодельными промыслами там и жила всегда.
           –– Так иконы писаны с какого-то оригинала? А в монастыре разве имеются такие? Они могут быть только в храме великом, –– сказал со знанием дела отец. памятуя то, как он аккуратно на её счёт переводил положенные суммы денег…
           Подошли все те, кто сидел за столом, троекратно перекрестились, глядя на один и тот же лик божьей матери на трёх роскошно расписанных иконах. И в ожидание обеда, стали рассматривать иконописные произведения.
           –– А что писаны они замечательно, и одной рукой, то и явно, что на продажу, –– сказал Александр Николаевич.
           –– Но кто бы позволил делать копии с подлинника? –– усомнилась Наталья Владимировна.
           Невестка стояла рядом со свекровью с другой стороны от свёкра и быстро заговорила:
           –– Я знавала один случай: живописец посмотрел на картину, а дома её воссоздал по памяти с удивительной  точностью...
           –– Мама, да вы никак провидица? Мне мастер-иконописец по секрету сказал, что он долго стоял в храме перед Тихвинской иконой Божьей матери. А тут она на этих и есть, но не в подлиннике, –– заговорила воодушевлённо Аня, и продолжала: –– Он даже её облик не запоминал, а лишь карандашом украдкой сделал набросок, понимая, что совершает грех. А в монастыре по нему написал икону, помня, что это изображение Богородицы, будто на живом облитом золотом окладе. Видите, золото, будто закипало и легко отекало окладом вокруг серебристого изображения божьей матери и застывало. Вот какую силу имеет она, та икона...
           –– Когда три года назад, вот так же, как сейчас, в апреле, мы появились в усадьбе, ничего этого тут не было, перед чем ты сейчас так восхищалась, –– обращаясь к до-чери, признательно сказала Катерина Андреевна.
Александр Александрович, словно продолжая сказанное женой, рассказал дочери, как они неожиданно обзавелись усадьбой, что в этом не последнюю роль сыграл де-душка.
           –– Он меня на пару с мамой убедил о полезности того места, где теперь мы обитаем и каким надлежало заняться тут делом, а бабушка тогда была в отъезде. Она по волости инспектировала школы. А теперь этим и мама занимается.
           –– О, да, это правда! –– сказал Александр  Николаевич, глядя на внучку.
           Аня видела, как бабушка смотрела с дедушкой сбоку на иконы, и покачивала головой, украшенной высокой причёской из пышных тёмных волос, дескать, накаталась по уезду и волости, потрудилась на славу...
           –– Да, да это полезное занятие. Народу необходимо давать знание и стараться охватить всё население не одного нашего края, а всей Руси! –– как бы поддержал сына Александр Николаевич. –– А что, посевы будут дружными? –– спросил отец, обращаясь к Александру Александровичу.
           В это время вошла Маша с набором фаянсовой посуды, быстро всё расставила на столе и тут же убежала вновь. Скоро принесла на подносе из того же фаянса супницу, салатницу, блюдо с жарким из птицы и всё красиво расставила на столе, украшенным голубой скатертью...
           Екатерина Андреевна, не говоря ничего, последовала за кухаркой следом, посмотреть, почему горничная и экономка в одном и том же лице не помогает Маше, как она ей велела? Эта девушка звалась необычным именем Росина, которая с детства была её воспитанницей. В рогнединском доме она хорошо исполняла обязанности горничной. Готовить её научила кухарка свекрови Надежда, полноватая женщина из рода бывших крепостных. Это было ещё в Орле, когда генерал Савришович препода-вал в военном училище. Так получилось, Росина из всей семьи выжила одна. Очаговое заболевание поразило несколько семей, причина смерти точно была не установлена: то ли по причине несвежих продуктов, то ли ещё чего-то, поскольку в одночасье была поражена печень. Извне был вброшен какой-то вирус, поражавший скоротечно важные органы...
            Когда Екатерина Андреевна вошла на кухню, Росина вынимала из духовки пирог, запах от которого зазывно распространялся по комнате.
            –– Простите, сударыня, не успеваю, –– сказала виноватым голосом, её лицо раскраснелось, глаза были влажные. На открытом покатом лбу собрались капельки пота.
            –– Ну, баню ж вы тут устроили! –– быстро сказала Екатерина Андреевна.               –– А пи-рог-то пышет жаром...
            –– Госпожа, я ей помогу! –– проговорила Маша.
            –– Давайте, девушки, что-нибудь я отнесу. Вы всё приготовили, что я просила?
            –– Да, госпожа! –– ответила Маша.
            –– Ну, какая из меня госпожа. Мы, считай, в равном положении граждан страны. А вот когда нас называют «россияне», я не без обиды думаю: ну, почему мы по крупицам теряем русскость? –– и тут же обратилась к кухарке: –– Маша, отойдём в сторонку.
            Когда Маша подошла к княгине, та чуть слышно  спросила:
            –– А что, Росина плакала?  Она чем-то расстроена, вся, как на иголках?
            –– Не знаю, может, из-за того, что не успела?..
            –– Она всегда всё делала аккуратно. Ты ступай, неси. Я с ней поговорю.
            Маша унесла пирог, Росина стояла боком, не зная, что ей делать.
            –– А ну-ка, милая, объясни, что у тебя не ладится? –– спросила как можно спокойней княгиня.
            –– Простите, вам показалось... –– тихо ответила Росина.
            –– Нет, ты мне ответь. Я же вижу?
            Росина отчаянно посмотрела на благодетельницу и сказала:
            –– Хорошо, я скажу. Только вы меня не ругайте…
            –– Зачем же ты так говоришь? Что произошло страшного, что ты вся расстроена?
            –– Теперь для вас я буду служанка, а дочь... для вас всё! Когда она училась, я была вам как дочь.  А теперь не знаю.
            –– Ой-ой! Что я слышу? –– она обняла Росину. –– Ну как ты можешь так думать! Из-за этого ты себя всё утро мучила? Аню мы столько лет не видели, а ты всегда была с нами, и впредь будешь в таком же положении. Ты для нас такая же дочь! –– и поцеловал её в лоб.
            –– Правда? –– её лицо просияло, она вытерла рукой глаза.
            –– Ай, как же ты так могла подумать? Приведи себя в порядок и приходи за стол.
            Но тут в кухню вошла Аня и спросила:
            –– Вы из-за чего здесь собрались, мама?
            –– Да вот наша Росина пирог приготовила... и стеснялась его принести.
            –– Я видела, это тот, что Маша принесла? Какой же красивый! И это ради моего приезда? От меня, Росина, вам огромное спасибо! Вы же знаете, мама, как в институте нам не давали полнеть и держали на скудном пайке. Потому я такая тростиночка. Не надо себя так утруждать, Росина. Какое, однако, у вас удивительное имя! Довольно стесняться, пойдёмте в гостиную, и вы, девушки, тоже, –– они радостно переглянулись.
           У Ани настроение было приподнятое. Блестели голубые глаза, русые волосы локонами вились по плечам.
           Росина со смущением смотрела на дочь барыни, а душа от зависти обмирала. Ей думалось, что Аня приехала из какой-то чудесной страны. Она была так прекрасно одета, что ей никогда не быть такой.
          Но в этот момент в дверях остановился управляющий. Он только что приехал с поля, где всё ещё продолжался сев яровых.
          –– Ваня, боже, как мы тебя заждались! –– слегка воскликнула Катерина Андреевна.–– Так, девочки, берите, что вы ещё не принесли. А я возьму... Где же пирог? Такой сегодня день! Ой, да я же совсем забыла: Маша же его отнесла. Стоит и мне не напоминает... А вот ещё на подносе целая горка! 
          –– А я о тебе стала думать, запереживала: почему не едет обедать? –– подойдя к Ивану, тихо сказала Маша.
          –– Был на трёх полях, а задержался в саду. Приходится быть и садовником. Там яблони хорошо зацвели!
          Маша чуть ли не бегом поспешила к столу. Взяла две большие глубокие тарелки. Иван принял у неё одну.
         Екатерина Андреевна на подносе несла горку двух видов румяных пирожков с капустой и повидлом. Росина в кувшине несла гранатовый напиток, идя рядом с Аней.
          –– Вот наконец-то! –– громко проговорила Наталья Владимировна. –– Что же вы там запропастились. Мы тут без вас заскучали! О, какие румяные пироги доставлены! –– Катерина Андреевна поставила поднос на стол. Блюдо было разложено по тарелкам. Маша вскоре с освобождённым от пирожков подносом ушла, Иван, посмотрев на Аню, тоже удалился, подумав, что хозяину теперь не до него. Росина ловила взгляд Натальи Владимировны, позволит ли она ей остаться. Ей было приятно чувствовать себя членом семьи. Аню она видела совсем маленькой в семейном альбоме. И с этого дня Росина стала опасаться, полагая, что все эти годы её родителям она была как приёмная дочь, как бы вместо Ани. А теперь она будет на положении приёмной дочери, что её сильно огорчало и при одной этой догадке, она чуть не заплакала. Но в этот момент она услышала такой знакомый и такой ставший ей родным голос:
          –– Присаживайся, будь с нами, –– говорила старая княгиня, видя, как девушка волнительно сжимала на груди руки, как искательно бегали её тёмные глаза: то останавливались на Ане, то на Катерине Андреевне, то на Наталье Владимировне, при этом чувствуя себя стеснённой.
          –– Что же ты, дорогая, растерялась? Ты будто плачешь, с чего бы это? Садись, Росина, ко мне, Аня –– с папой и мамой. Ведь она и тебя любит. Ты прости их, про-стила? Вот и отлично! –– Росина села рядом с бабушкой, а та продолжала её успокаивать: –– Росина, войди в их положение: –– Они так долго не виделись! –– и обратилась к внучке: –– Аня, а ты нас, небось, забыла, как и звать?
          –– Ой, бабушка, да что вы! Первый год я так по вам всем скучала! –– отвечала она, глядя виновато на Наталью Владимировну. –– А потом стала привыкать.           А, бывало, слёзы сами лились. Но я там была такая не одна. Мы друг дружку успокаивали. И классные дамы нас отучали от нежностей...
          –– А папу ты сразу узнала?
          –– Я вижу, как он размашисто идёт ко мне быстро-быстро, большими шагами! И с ним малый. У меня сердце сжалось. Узнаю и не могу папу узнать. Когда я уезжала... Ой, забыла! Да мы же в столицу ехали вместе. Я так волновалась! Но боялась заплакать, –– Аня мельком посмотрела на отца, он аккуратно приглаживал усы, слегка улыбался, и она продолжала: –– Вы бы знали, бабушка, он поговорил с настоятельницей, а та ему строго что-то говорила. По его взмаху руки я догадывалась. Папа сожалел, что ему ко мне не разрешали подойти. Но там были ещё господа, которые с рук на руки передавали дочерей. Вокруг меня группировались такие же, как и я, малышки, все как куколки. Папу я навсегда запомнила высоким, стройным, красивым и в шинели и в папахе. А на вокзале я увидела невысокого роста почтенного солидного мужчину. Ой, я заговорилась! Папа прости, что в моих глазах ты стал меньше ростом. Я не хотела тебя обидеть.
          –– Анечка, как ты хорошо, так живо рассказываешь, –– сказала Наталья Владимировна. –– Я заслушалась!
          –– Так, господа! Не пора ли нам подкрепиться?! –– возвестил Александр Александрович.
          –– Я за дорогу столько переволновалась! Я так боялась за всех вас! –– радостно проговорила Аня. –– Думала, здоровы ли?
          –– Да, и я тебя, извини, внучка, чуть не угадала! –– и Наталья Владимировна тепло улыбнулась.
          –– Правда, бабушка?!
          –– Ты выросла, стала выше меня, красавица! Но мы ещё поговорим. Глаза твои, м-м, какие! Я их помню...
          –– И я стала ростом меньше? –– спросила Катерина Андреевна, сдержанно,  держа вилку стоймя.
          –– Мама, прости, я выше тебя. Я вся в папу. Только глаза твои! Я вас всех так люблю! Ой, что  это  я про себя, да про себя, –– и она глянула на Росину, словно взглядом ласкала её.
          –– Она наша... воспитанница, стала второй дочерью, –– сказала Катерина Андреевна.
          Разумеется, трапеза была неотделима от разговора за семейным столом.
Росина была в длинном розовом платье. Волосы на затылке собраны в пучок. Лицо у неё овальное, фигура не полная и не худая. Аня перед ней смотрелась совсем тоненькой.
          –– Ты плохо вкушаешь яства Росины, –- сказал дедушка Александр Николаевич, всё это время молчавший, слушая напевную, как приятную музыку, речь внучки. Он находил у Ани черты своей супруги, на которую был похож сын Александр, которому от него достался гренадёрский рост. И бывало, тайно сожалел, что не было внука.
          –– А что ж там, в Питере, случилось? –– обратился Александр Николаевич к внучке, глядя проницательно.
          –– Так неужели правда вы не слыхали? –– удивлённо спросила Аня.
          –– Как же, там, на востоке, война идёт, и вдруг неспокойно стало у нас зимой! –– воскликнул дедушка.
          –– Я читал «Петербургский листок» во второй половине января о попе Гапоне, что он взбунтовал рабочих. О молебне на Путиловском заводе и выступлении митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония. И он жаловался, что народ доверился льстивым и лицемерным вожакам и поддался каким-то новым Моисеям, которые возвещали: «В безумных мечтах обрести землю обетованную молоком и мёдом текущую». И этот Антоний уверял, что за то Господь и предал нас и допустил свершиться кровавому несчастью». Как же так, народ пришёл на Дворцовую площадь искать правду и защиту у царя? А в него стали поливать свинцом? Впереди в шеренгу стояли солдаты с оружием. Гапон скомандовал сломить массой народной солдатский заслон и прорваться к дворцу и потребовать царя. Но вместо него их встретили пули. Гапон того и добивался, чтобы за кровь пролитую рабочими, поднялся весь город. А тот «Правительственный вестник» пояснил… но со мной его нету, –– и он взглянул на Савришовича-младшего.
          –– Я вам сейчас принесу газету, зачитаю –– с этими словами генерал встал и пошёл в кабинет. Через две минуты он вернулся. Сел на место.
          –– А зачем Ане это знать? –– сказала Катерина Андреевна.
          –– Как же, для того и печать, ––  заговорил Александр Николаевич. –– У нас в селе как-то арестовали клубок социалистов. Они на рынке вели агитацию о неповиновении властям и помещикам.
          –– Да, да, отец, это я слыхал! А тут, поди, вот любопытное сказание пишут: «Фантастическая проповедь, которую в забвении святости своего сана вёл священник Гапон, и преступная агитация злонамеренных лиц возбудили рабочих настолько, что они 9-го января 1905 года огромными толпами стали направляться к центру города. В некоторых местах между ними и войсками вследствие упорного сопротивления толпы не подчинились требованиям разойтись. А иногда даже совершали нападения на войска, в результате произошли кровопролитные столкновения. Войска вынуждены были произвести залпы: на Шлиссельбургском тракте, у Нарвских ворот, близ Троицкого моста на 4-й линии и Малом проспекте Васильевского острова, у Александровского сада. На углу Невского проспекта и улицы Гоголя. У Полицейского моста и на Казанской площади...»
           –– Разве это не провокация тех, кто использовал попа Гапона в своих гнусных целях, –– продолжал генерал. Я понимаю: кто отдавал команду открыть огонь, боялись солдат? Как это у нас, бывало, когда втягивали в рукопашный бой, что, разве Гапон не знал, чем всё это закончится? Знал! Организаторам бунта того было и надо, чтобы восстал народ и в других городах.
           И объединяющим форпостом, чтобы всколыхнуть массы, стала газета социалистов «Заря», которая толкала народ объединяться на борьбу с эксплуататорами «За свободу, равенство, братство». Казалось бы, чего ещё: свободу дали, а как без неё не могло быть равенства и братства? Но я считаю, что эти призывы исходили и исходят от этих самых «новых Моисеев». Кто способен был верить в то, что Моисей сорок лет водил еврейский народ по пустыне? Спрашивается, зачем? Всё это библейские выдумки, легенды, собрание пастырей иудейства и направлены на то, чтобы вызвать жалость к еврейству. Их народ был таким же языческим, как и наши и другие. Но тут я рассматриваю Моисеев, как прикрытие подлинных устремлений тех, кого наш Пушкин называл клеветниками и погубителями России. Но сейчас они пошли на крайности: легче всего возмутить народ и направить против царя.    Запустили первый пробный шар. Но придумают ещё, на этом они не остановятся, чтобы расшатать Россию... А ведь можно было исправить нелёгкое положение рабочих и крестьян вполне мирным путём. Но кому-то нужна кровь того же народа...
           –– Саша, полно тебе упоминать того, кого уже нет, ––  успокаивала мужа княгиня, имея в виду Моисея,  и не понимая его последователей.
           –– Но если вы не понимаете, это они и у нас водят народ по площадям, опираясь на мнение о бедственном положении русского народа, –– заговорил Александр Николаевич, глядя на невестку.
           –– А мы начали именно с освобождения из неволи, создаём условия свободного выбора. Но встречаются, к сожалению, прослойки лентяев, которые как в той умной сказке надеются на золотую рыбку, а ещё показательней пример про Емелю и щуку. Они и рассуждают так, чтобы ничего не делать, а жить в достатке и припеваючи.
           –– Дедушка, дорогой, я ехала в поезде длинной дорогой. За окном мелькали убогие, крытые соломой избы, причём целыми подворьями. Да что там, они встречались почти деревнями, –– пыталась возразить внучка.— Они тоже лентяи?
           –– Ах, внучка, скажу на примере вот этой, твоего отца, деревни! Здесь большинство изб стоят, покрытые тёсом и щепой. И какой завидной щепой, что любо посмотреть! Эта большая часть дворов зажиточных крестьян, а другая часть, меньшая под соломой живёт. И кто виноват: царь, бог, или они сами, потому что лежебоки?!  И на подворья свои не смотрят как надо. Мне говорили, что здесь поселились в незапамятные времена беглые. От кого же они убегали? От жестоких помещиков? Да, такие встречались изверги, а убегали от того, что их заставляли работать, а сказочник внушил им волшебницу-щуку ждать. И оттого Емель много развелось. А они разленились по своей такой лежаночной воле. Да, была барщина, но тогда так на селе было устроено сельское хозяйство. Другого, жаль, в те дни не придумали. И в Европе оно главенствовало. А чтобы жить хорошо, надо думать, как всё ладком обустроить. А не надеяться на бога и царя.
          –– Папа, я был в Европе! Там соломенных изб я не припоминаю. А вот черепица на домах запомнилась. Хотя всякое поселение встречалось, –– вставил слово генерал.
          –– Да, особливо, соглашусь, у австрияков, германцев соблюдался порядок от самих управленцев, бюргеров. Но там лесов меньше, а камня больше. А у нас края богатые лесом. Вот и началось наше житьё-бытьё с лесных теремов и хором. С веками зодчество наше теряло всё и дошли от земляных построек до избяных. Вон в Брянске скока заводов, они с того века почали выпускать каменный материал. И дома по сло-бодам из этого самого не камня, а кирпича почали делать дома. А наш Рославль вон как из деревянных домов кирпичным стал.
          –– Я вам скажу, господа, –– начал генерал. –– Мы вон с Катей живали в Орле. Там не особо край лесной. А дома всякие: деревянные и кирпичные. Так и в нашем селе Рогнедино низ кирпичный, а верх срубленный.
          –– Вот нашли, о чём в такой день рассуждать. Везде хорошо, где нас нет,  –– веско заметила Катерина Андреевна.
          Так за поздним завтраком семья Савришовичей застольно вела беседу.
   
                Глава тринадцатая,1905 год

          А теперь войдём в людскую, в которой собралось своё общество из управляющего Ивана и конюха его брата Ефима Веленкина. А с ними сидела за столом Маша Марь-ина. Она потчевала своих, которые скоро для неё станут новыми сородичами. А Ефим –– мужем, она давно его выделяла из деревенских. Затем со скотного двора пришли двое немолодых мужчин, за ними появился садовник, брат Маши Яков. Одним из тех, кто ходил за скотом, был Иван Прохорович, а именно дядя и крёстный Марии. Он как раз заговорил о предстоящем венчании.
          –– Вот что я хочу тебе сказать, наш большой начальник, –– обратился к управляющему усадьбой генерала, –– напомнить надо бы, что у барина пора испросить соизволения собрать тройку с бубенцами. Так я говорю, Ефимка? –– посмотрев на будущего зятя.
          –– Я уже шепнул княгине! –– ответил Иван. –– Она самочинно хочет со всеми в обычае участвовать. А то как же, иначе и быть не может! Наш дед Стефан мне и Ефиму было раз поведал, как в злую неволю барин выдавал девок крепостных против их воли. Да ещё к ней, как покорной овце, первую дорожку прокладывал. Это дикость несусветная! И как тяжко живали наши предки. Такой счастливый удел для бар запрещён-с давненько. И как мил стал свет для бывших невольников от батюшки-освободителя! И, слава богу, что так случилось! Но вот его-то самого за што порешили проклятые социалисты?
           Пока будущий деверь прорекал о старине, Маша потупила взор в тарель, так и сидела с нарумяненным челом, чего не хотела и слышать. Но управленцу барина не смела запретить говорить, ибо язык не поворачивался  о том, чего уже давно нет. Видно, повиновение и не возражение в крови у неё издавна привито, переходя от поколения к поколению.
          –– А чаво, это ж было?! Ему нравилось переходить с правильного русского –– на простонародный говор, чтобы среди своих не выделяться культурным обхождением. –– Тебе бы, моя крестница, в подневестницы надоть бы княжну молодую.     Она хучь высокая для тебя, зато почётная, Машенька.
          –– Ну дак чаво крёстный ты балакаешь такое? Этого я и во сне себе не представляю. Так думать грешно, –– проговорила Маша стеснённой взволнованностью.
          –– А ты Ефимка, в самый дён венчания своё решение не переменишь? –– спросил лукаво Иван Прохорович. –– А то вон смотри, крестница, как заволновалась, и маковым цветом окрасились щёки..
          –– А чего мне менять то, чи то вуже обговорено. Я от своих слов не отказываюсь и не откажусь. Маша как раз та, которая мне и нужна. Ветреница навроде Таньки Пыркуновой, не по мне. А Машенька серьёзная и быти иначе не должно, –– и Ефим погладил её по плечу, затем взял за талию. Но Маша убрала его руку.
          –– Не вольничай, Ефимка, –– пряча глаза, сказала Маша, как можно ласковей.
          –– Вот как хорошо мы побалакали! –– приподнято заключил Иван Прохорович. –– Пойду-ка я по своим делам. Коровок посмотрю. А вы уж сядите! Эт-ка, лишних я от сель попросил ба удалиться, –– он взглядом указал на племянника      Якова, управляющего Ивана и дворника Степанчикова. –– Да-да, робяты. Не пора ли управляться?..
          –– Своё дело я знаю, Иван Прохорович, –– слегка сердито ответил управляющий. –– Скоро подъедут из Клечатово тамошний барин и не один.
          –– И достал из кармана жилетки часы на серебряной цепочке.
          –– Тогда и мы пошли, не дожидаясь твоего указа! –– весело согласился Иван Прохорович и рукой велел двум мужчинам подняться.
          –– Ну, так чаво. Да и я с вами выйду во двор... того и гляди припожалуют соседи, –– обмолвился управляющий  и встал, найдя повод оставить молодых наедине.
          Когда работники вышли из людской, Маша зашептала своему суженому:
          –– А чаво жа ты, Ефимка, о Пыркуновой так грубо замолвил?
          –– Дак таво, твой дядюшка с таким подходом ко мне? Не нравятся мне его подко-вырки. Решено, так решено! Скоро ты ко мне переедешь со всеми своими... пожитками.
          –– Ох, и охальник ты! Какие же пожитки, когда зовётся это приданым? –– поправила Маша. –– И мог бы не напоминать. Мне при одной мысли, что я окажусь у тебя, становится тревожно. Ведь у вас там и дед, и баба, и отец, и мать. 
          –– Ты чаво уже забыла, что у меня своё жильё? Хочешь посмотреть в сумерках?
          –– А мне ещё и на клиросе петь. Ты же меня отвезёшь в церковь?
          –– Ну чаво ж не отвезти. Уж коли не раз тебя возил. Он обнял её за плечи со спины. Привлёк к себе.
          –– А не рано ли ты это делаешь? –– она наклонила голову: волосы, гладко причё-санные, покрывала накрахмаленная белая косынка, аккуратно повязанная в виде кокошника.
          –– Ты же не чураешься меня, али чураешься? Вся ты чистенькая, миленькая, хорошо улыбаешься. Ласково умеешь пощебетать, как пташка лесная, которая спать уговаривает: фить-пирю-фить-пирю, спать пора.
          А в это время с улицы послышался звон колокола. Ефим быстро встал, отвёл гар-дину, выглянул в окно поверх узора, выбитого по белоснежной занавеске.  За воротами стояли дрожки.
          –– О, Машенька! Мне пора экипаж принимать, –– и он опрометью побежал из людской в просторные сени с зеркалами. И тут из гостиной вышел генерал.
          –– Что, Ефим, сосед пожаловал?
          -– Да, ваше благородие. Как вы велели давеча, по договорённости, приехал барин из Клечатово Михаил Алексеевич Фролович с супругой Клавдией Дмитриевной, –– возвестил Ефим воодушевлённо.
          –– Вот и отлично! Пойдём, Ефим, встретим соседа! –– заговорил браво Савришович.
          Когда барин с конюхом вышли, с улицы, в деревянную калитку ворот входил Фролович с супругой Клавдией Дмитриевной. Когда они ступили на дорожку двора, посыпанную мелким серобелым гравием, обложенную по бокам плоским камнем, конюх побежал к воротам, растворил деревянные створки, выкрашенные зелёной краской. И, взяв лошадь под уздцы, ввёл коня с дрожками во двор и повёл в угол высокого плотного забора, к навесу, где была коновязь. Из мешка всыпал в ясли коню овса. Конь буроватой масти, скосил фиолетовые глаза в сторону конюха, словно не веря, что его угощают пахучим овсом, наклонил голову к яслям.
Пока Ефим беседовал с конём, генерал разговаривал с гостями на площадке крыльца.
        –– Ну, как твоя дочь после столицы встретила твои деревенские апартаменты? Не обижена ли долгой разлукой? –– спросил сосед после обмена любезностями у своего преемника.
        –– О, эта встреча не забудется! –– воскликнул генерал. –– Первый год мы очень скучали. Ведь совсем ребёнком уходила в чужие руки, из которых возврата нет на все годы обучения. Но меня утешала моя Катерина Андреевна. Она же сама прошла ту же школу, через чертоги казённого воспитания. И не жалела никогда! Говорит, такое воспитание на всю жизнь закаляет и дисциплинирует, что потом все невзгоды вам нипочём. Ну да ладно, разговорился, а у тебя, простите, у вас, –– он взглянул вежливо на его супругу, та улыбалась, –– у вас трое сыновей и все военные, если мне не изменяет память?
         –– Пожалуй, что так. Но военное заведение не тот женский институт. И верно ли
         –– благородных воспитывает или только название? –– он слегка, точно не веря, хохотнул. –– Идём к тебе, не терпится посмотреть, как ты тут устроился?
         –– А что, Миша, она с улицы смотрится, как картинка! –– заметила Клавдия Дмитриевна, осматривая фасад.
         Хозяин жестом руки позволил гостям пройти в переднюю.
         –– Мне пришлось много вложить в приобретение новых материалов. Усадьба, вы же знаете, не обновлялась давно, –– пояснил хозяин.
         –– Знаешь, Саша, если бы не бузотёры, я бы занялся перестройкой, ––  признался Фролович. Он был выше среднего роста, чуть полноват, как и его супруга.
         –– Да, в прошлый наш приезд к тебе, ты рассказывал, как тогда твои люди не сошлись с твоими интересами.
         –– Ой, да ну что вы, интересы приемлемые, –– как бы вступаясь за мужа, заговорила Клавдия Дмитриевна, умеренно полная женщина старше среднего возраста.             –– Они свободу почувствовали. Просили землю им отписать больше положенных двух десятин. И ту рощу, –– указала она на восток, где внизу на пригорке, который поднимался под некрутой уклон, раскинулась берёзовая роща.
         –– А мне они говорили, что ты с их наделов требовал половину дохода...
         –– Это было не совсем так...
         –– Ладно, поговорим после. У меня мои старики, моя княгиня, ненаглядная наша дочь Анна. И воспитанница наша Росинка. А теперь прошу пожаловать в наше... обновлённое гнёздышко, как писал незабвенный классик Тургенев, –– и Савришович широко улыбнулся, пропуская гостей в гостиную.
         –– Да тут у вас не только с фабрики завезено, –– подхватила Клавдия Дмитриевна, оглядывая прихожую с зеркалами и необходимой здесь мебелью.
На стене горели два канделябра по пять свечей в каждом. Присутствующие в гос-тиной уже нам известные её обитатели, при появлении новоприезжих гостей, все встали и вышли из-за стола.
          –– Здравствуйте! –– по-дружески воодушевлённо приветствовали гости семейство генерала.
          –– Здравствуйте! –– ответили те, но не в один стройный голос почтенным незна-комым гостям.
          –– Любите и жалуйте наших добрых соседей Фроловичей: Михаила Алексеевича, его супругу Клавдию Дмитриевну! ––  представил  гостей чинно Савришович. –– Ну, а теперь рассаживаемся. Всё тут на столе для дорогих гостей готово? –– он осмотрел стол, и остался довольный прислугой. –– А теперь назову наших дорогих, это мои: отец, Александр Николаевич, мама, Наталья Владимировна, наша дочь Анечка! А с Катериной Андреевной мы вас навещали, если помните. А эта прелестная девушка Росинка, наша воспитанница и приёмная дочь, –– она привстала и вежливо поклони-лась гостям.
          Недолгий церемониал не помешал хозяевам быть проще. Стол встретил гостей чистыми расставленными тарелками, и умело приготовленными угощениями. Когда все расселись на своих местах, Савришович обратился к своим родителям:
          –– А вы, мои дорогие, знакомы с нашими почтенными соседями? –– обратился к старшим Савришовичам.
          –– А как же, мне доводилось видеться с... Михаилом Алексеевичем, –– заговорил Александр Николаевич.
          –– Да, Александр Николаевич, под новый год в уезде, в дворянском собрании у предводителя Аркадия Львовича Гардовина, –– согласился гость.
          –– То-то, я смотрю, где-то мы с вами встречались, –– сказала Наталья  Владими-ровна. –– Ну, я вам доложу, друзья мои, у Гардовина жена светская львица! Ей бы не женщиной надо быть, а военной...
          Услышав характеристику жены предводителя, Екатерина Андреевна особенно пристально посмотрела на свекровь, подумав: «Вот почему Саша проявляет к этой «львице» повышенный интерес. Но что она львица, я бы этого не подтвердила». Но вслух княгиня не сочла нужным возразить свекрови, чтобы её не заподозрили в не-сносной ревности. И осталась как бы безучастной, смотря на дочь, когда та заговорила:    
          –– Бабушка, у нас была одна такая классная дама. Она нас учила даже маршировать, когда нас вели в столовую строем. Сейчас мне это слушать и об этом говорить, нельзя без смеха. А тогда душа, будто от отчаяния, разрывалась.
          –– Вот-вот, дорогая внученька! Я хоть в институте не училась, но насмотрелась, какие сейчас женщины встречаются… –– согласилась бабушка.
          –– Может, за нашу вторую встречу, мы отведаем десертного или лучше сухого ви-на? –– мягко улыбаясь, предложил отставной генерал, сделав вид, что не услышал обмен мнениями дочери и матушки, нарочно громко спросил: –– Как на моё предложение смотрят наши дамы?
          –– Очень вам благодарны, –– сказала за всех Клавдия Дмитриевна, и продолжила: –– В тот раз, когда больше месяца тому назад, Александр Александрович, вы с супругой приезжали, я была в отъезде к старшему сыну, в столицу... Вина мне сейчас нельзя, лучше за чаем поговорим. А вы как хотите, –– прибавила она и посмотрела на мужа, любителя вин: –– Если ты желаешь, –– обратилась она к мужу, –– я не возражаю. Александр Александрович угостит тебя вином.
         –– Как скажете, мадам, –– усмехнулся Фролович. –– Отведаю кахетинского или хереса.
         –– Ты же, Михаил, не забывай. Мы без кучера, –– напомнила тише супруга и всем тепло улыбнулась.
         –– Мы не будем чиниться, а для поддержания дружеской беседы можно немного позволить. Вино отменное, –– сказал генерал и, приподнявшись, взял бутылку кахетинского, и по чуть-чуть налил бокалы дамам, а мужчинам в такую же посуду, хереса.
         Аня смотрела, как лилось вино в бокалы, и подумала, что в институте лёгкое хмельное не подавали вообще ни по каким праздникам, и его вкуса она даже не могла представить.
         А минут через сорок пять, она чувствовала себя уставшей, и ей хотелось спать. Но отученная от жалоб, капризов, она не посмела сказать даже матери и продолжала сидеть и наблюдать, как продолжалось застолье. И временами ей не верилось, что она уже среди своих родных, что она может позволить себе всё, что захочет, о чём у неё даже не приходило никакое близкое к этому желание, а потом она услышала:
         –– Анечка, мы уже сыты, пойдём наверх. Я покажу твою комнату, –– сказала Наталья Владимировна.
         –– Вы, дорогие гости, извините нас, мы очень приятны знакомством  с вами. Мы пойдём наверх...
         –– Да ну, что вы, ещё рано, –– сказала Катерина Андреевна.
         –– Но мы здесь будем лишние. Да и внучка моя устала изрядно с дороги. Вы не возражаете, Клавдия Дмитриевна? –– она мило улыбнулась ей, остановила взгляд на Михаиле Алексеевиче. Тот приглаживал усы, вытирал салфеткой губы после выпитого вина.
         –– Так вы бы послушали! –– бодро вмешался тот, слегка захмелев от хереса. –– Мы сейчас такие темы поднимем! –– и его серо-голубые глаза то расширялись, то сужались, предвкушая продолжение застольного удовольствия. И потому получалось несколько смешно, а то даже и лукаво.
         –– Фролович, ты всегда хочешь чем-то удивить, –– сказала его супруга. –– Ведь, видно же, девочка устала...
         –– О, да-да, я понимаю! Вам приятного отдыха, –– прикладывая руку к груди, ответил Михаил Алексеевич.
         Наталья Владимировна, вставая, взяла внучку за руку. И та послушно поднялась, смущённо глядя на Фроловича, который, улыбаясь, пожимал с сожалением плечами, словно говоря: «Ну что же поделать, коли так надо».
         –– Ничего, мы сами с усами! –– сказал бодро Александр Александрович.–– Я помню, в собрании мы хорошо с тобой поговорили, даже в старину ударились. А вы, мои дорогие, отдыхайте, –– пожелал он дочери и матери.
         –– Спасибо, спасибо, мой милый. –– Нам надобно побыть наедине! –– как можно тише сказала Наталья Владимировна. С ней рядом шла Аня, оборачиваясь на отца, разгорячённого вином.
         –– Я бы к вам присоединилась, –– отозвалась Катерина Андреевна. –– Да мне надо с Клавдией Дмитриевной посекретничать в уголке, а ежели беседа наших мужей утяжелит нам сознание...
         –– Никак не может наша история, милые дамы, вам что-то утяжелять. А зарождалась она хоть и давно, но отнюдь не сразу. Россия росла территориально и крепла экономически. А сегодня –– это видно наглядно!
         –– Какую историю имеешь в виду, Алексеевич? –– спросил Савришович.
         –– А их, учёных мужей, много: история Татищева, Карамзина, Соловьёва. Но ещё и Ключевского с Костомаровым. Это столпы науки! Вроде бы об одном и том же. А вот, поди ж, и нет: каждый рядил по-своему, а где она, единая история? Почему она в разбросе?
         –– И что?
         –– А то, что Карамзин, как просветитель, о крепостном праве писал, как констатацию того, что было. А вот Радищев, которого наша мать-царица упекла на каторгу, сочинил сценки насилия над человеческими душами. И о многом другом. Это мы знаем теперь точно, каким было неумным время царства барщины! А она его за правду, да в темницу! Подумать-то страшно, она, эта крепость, жестокость порождала и за её показ на письме отняли у правдолюба  свободу!
         –– Предположим... да, это было так... –– согласился Александр Николаевич. Но этот порядок установился не нами, и не нашими дедами, а временем...
         –– И время должно было отвечать за то, что ломались судьбы? –– спросил Савришович.
         –– Да какой там! Складывался государственный строй. Поднималась дисциплина, тогда и в полках, и в сёлах нужна была эта самая дисциплина! Росло население, надо город было кормить... мануфактурщиков и железоделальщиков и всяких ремесленни-ков, пушечников. А до того, как царями создавалось дворянство, как оплот самодер-жавия, оно оттого и укрепилось, это дворянство, чтобы  сохранялось государство. А крестьяне, чтобы не бегали от одного барина к другому, время не теряли, их прикре-пили к владельцу земли. Так было решено, что поровну делить землю, тогда никак было нельзя. Землю давали в первую очередь тем, кто наиболее отличился перед Отечеством. И её кто-то должен был обрабатывать...
          –– Всё это так, господа! Но я сейчас сужу о другом... –– сказал Фролович. –– Верно, строй –– строем, чтобы не отставать в государственном развитии от Европы. Но выходило, что всё равно отставали и виной всему крепостная зависимость. Создали не промышленное преимущество, а аграрное, то есть в сельском хозяйстве была занята большая часть населения. Барщина отбирала у крестьян большую долю их личной жизни... отбирала право быть свободными и распоряжаться самими собой  на благо своих семей. А барин, вы знаете, жил за счёт использования его труда на всю катушку, отбирая нещадно у него всё: труд и время. Это разве было нормально?
          –– Но, дорогой Михаил, ты же сам говорил, –– возразил генерал, –– что они, если их не гонять, не всыплешь розог, будут на боку лежать, да вовлекаться в хмель. Было же так? А как землевладельцу обработать сотни десятин? Но я понимаю, о чём ты...
          –– Но что же поделать, бывало и такое: лентяями, больными притворялись. А то и работают на своём наделе. Ведь стали свободными. В старину попробуй уклониться от жатвы. Хотя крестьяне, вовлечённые в барщину, не успевали жать и обмолачивать свой урожай. Они даже по ночам при луне на себя, а при солнце на помещика и до захода светила. Не высыпались и раньше времени изнашивались. И часто зерно на земле золотыми россыпями оказывалось. Дед мой это сам видел: качал головой и молчал. А мне наговаривал: «Всех не сгонишь на поле». Они по очереди по одному от семьи за троих гнули на барина. Детей каждый год рожали, чтоб хватало помощников и на свой надел и на барина. Но это мой дед шёл крепостным на такую уступку, а другие помещики, и таких было большинство, ни в какую не уступали. Потому были всякие: одни соблюдали правила о том, как надо обращаться с крепостными, а другие поблажек им не давали и нещадно угнетали. Да ещё розгами стегали на конюшне. И детвора не вся выживала, а пока вырастут, крестьяне самоустранились и в могилу от нищеты преждевременно уходили. Всякие были: и слабые и здоровые. Не в каждом дворе соблюдался порядок. А тут ещё рекрутчина вырывала руки работные. И крестьянам тягомотно, и барину в убыток. Они же такие же люди, как и мы. Но они бесправные не от Бога, а человек указал им долю нам поклоняться, а наша доля укладывалась под царскую защиту. А теперь наш удел крестьян уговаривать. И при нынешнем их положении они свободны от принуждения, вынуждены нанимать батраков и платить деньгами. Не всем быть в равном положении, гласят они. И прикрепить их к земле, если своей не имеют, уже зазорно. Ведь крепостного права нет. Холопом или смердом не назовёшь. 
          –– Михаил, ты так всегда мыслил, или только перед нами своей учёностью пожелал щеголять? –– спросил Александр Николаевич.
          –– Господа! –– заговорила Клавдия Дмитриевна. –– Мой дорогой супруг всегда ценил и берёг работников. Он и холопами, да и смердами их не называл даже за глаза. У него и отец, Корнилий Георгиевич, старался ладить с крестьянами. А уж о деде и говорить нечего, тот и просто жалел и с барщины отпускал для того, чтобы они уладили на своей земле упущение по его вине.
          –– А я вам, простите, скажу другое, –– вмешалась Екатерина Андреевна.-- Мой Саша знает, о каком веке мы как-то с ним говорили. Крепостное право тысячу лет не существовало. Как некоторые могут думать, барин и смерд в таком понятии существовали с XIV или  XV века. Сейчас у нас губернии, а в те времена, как вы знаете, земли именовались княжествами. И тогда между тиуном и работниками существовали деловые отношения. И вот как они осуществлялись... Великий князь, конечно, без пригляда не оставлял свою дворню и, если надо, то вмешивался, коли тысяцкий или тиун нарушали, установленные, не походя будет сказано, Грамотой правовой равности. Они понимали язык задания, вручённого списком в виде свитка, в оном были указаны владения по долям, то есть растителям, бортникам, рыбарям, охотникам и скотоводам. Причём указывалось не тиуном, а тысяцким, писчему, а от него  –– крестьянскому общиннику. И тот со своими людьми его вручал по назначению каждому крестьянскому двору. И они поставляли им наказы Великого князя, и за всё рассчитывались деньгой. А между собой и самими хозяйственниками узаконенными старателями, вступали в обменные отношения. Они были заняты своим постоянным делом, что в далёкую старину, по своему разумению, называлось: как хочу, так и ворочу…
         А как иначе, если бывали и кровопийцы-крохоборы, но оные здесь не к месту будут указаны. В самом княжестве велось своё хозяйство, которым управляла поставленная дворня из старшин и подданных, Но это бы заняло целый перечень. Легче молвить о том, что первые Великие князья крестьян особой силой не принуждали, что в их права тогда не входило.
         –– Вот и я так  полагаю,  как-то обходились без жёсткого принуждения,–– согласился Фролович.
         –– И всё у крестьян и князей так хорошо ладилось. Но время менялось. Создавались новые сословия из дворни, слуг, лакеев, чего стоит лишь одно барство. И для всех барин у них, как поводырь и держатель их судеб. А ещё войны с иноземцами, солдаты выслуживались до званий младших командиров, на поселения уходили, а там продолжали службу и обзаводились своими хозяйствами. Жён своих выписывали или заводили новых. Должно быть, ты, ваше благородие, с таким порядком или явлением сталкивался? И для заострения проблемы: откуда взялся противовес княжеской дружине? Вот были тогда гусары, так гусары! А вместо них ныне солдаты или воины. Как низшее воинское сословие? Это ж срамота! Понимаю, всё развивается и всё меняется. Вместо княжеств, пришло государство, управляемое Государем! Производное от слова Господь? Желание быть ближе к Богу? И какое при этом выражение: Бог с ним! С кем? На ум приходит Государь! Он ближе к Богу.
          –– Ну, Миша, ударился в философию, в историю. В своих высказываниях, ты уже близко стоишь к социалистам. Это учти! Кто они, эти выходцы, и отколь, мы уже знаем о том, что они у нас делают. Взрывают царей и убивают всяких генералов. Да, наступает время, без знаний ты никто и никуда тебе не двинуться! Но то, что происходило и тогда и нынче у нас и в мире, то и безграмотному крестьянину становится понятно, –– заговорил Савришович, улыбаясь с некоторой манерностью и продолжал строже: –– Ему ближе всего было рекрутство. И это было во много раз лучше пожизненной службы. Но современный молодой крестьянин рекрутства не знает, так как оно было заменено на всеобщую повинность ещё в 1874 году. Так что теперь он не в чине рекрута, а в звании новобранца. А вот армейские поселения создавались для регулярных соединений в основном на юге. Ведь для русских те места собой представляли тогда реальную опасность. Турция постоянно выказывала свои претензии на Крым, Кавказ. Если в старые времена служили до четверти века, то низшие гусары не могли обзаводиться семьями. Это было сущим издевательством. Ибо по выслуге наступала старость. Семью некогда заводить! Позор! Потому сократили срок несения повинности в два, а потом и в несколько раз. Семь-восемь лет службы, из них половину служили на поселениях ближе к границам, –– пояснил отставной генерал, строго глядя на Фроловича.
Однако того это не смутило.
         –– Александр, нынче во многом всё по-другому, а я говорил об истории кабалы, и к чему она привела. Одно из явлений её –– это социалисты.  Наши цари не видят дальше своих дворцов. И то, что сегодня происходит, есть итог упущенного времени по изменению условий рабочих, их быта. Ведь они есть тот продукт, порождённый отменой крепостной зависимости.
         И далее он заговорил о том, как его дед с добрым и снисходительным пониманием обращался с крепостным крестьянством. А те завидовали государственным, то есть дворцовым, которые находились в подчинении царского двора и были менее закрепощены, чем поместные. Его дед Михаил Михайлович был заядлым охотником. Но однажды задумался о жизни пернатых и диких животных, что они хоть и твари Богом человеку в пищу наделены, но тоже хотят жить! И живут в своём сообществе живой природы заботами о потомстве и своими песнями на разные голоса забавляют человека. И тоже наделены способностями любить, воспитывать потомство. Но и у них имеются свои враги. Лисы поедают мышей-полёвок, куропаток. А зайцы питаются корнеплодами да растениями. Иные так и прозываются — заячьи ушки. А зайцев по-жирают волки и т.д. И дед задавался вопросом: разве природа устроена справедливо, коли установлен закон: борьба за существование и другого не дано?
          Так порассуждал дед, да и оставил охоту, не до конца прозревшим, полагая, однако, что только домашняя птица и животные по выслуге лет в пищу идут. И стал только ею стол украшать гостям на усладу яствами. А его соседи за такие рассуждения прозвали чудиком. Вот и о крестьянах он заботился, чтобы их жилища смотрелись со стороны опрятными, да и ладными. И  был он для них отцом родным и вид деревни выгодно отличался от соседних, потому Иловица и выглядела своими крепкими избами, устроенными дворами поприличней других усадебных деревень. Хотя бы того же Пьяньково или Ормино. А Клечатово лежало почти на равнине с церковью в стороне и с погостом рядышком. Там и отпевали усопших и крестили рождённых и венчали молодых. В оных деревнях помещики о порядке не очень прилежно заботились. Они крепостными с жадностью наживались, с особой жестокостью ими помыкали. И порой только напоминали: блюсти подворья с пристройками в приглядном виде, чтобы не запускали! А иных лежебок батогами проучивали. Дед Михаил легко понимал, что-де крестьяне тоже люди и хотят поживать счастливо и без нужды. Но зависимость исходила от несправедливо устроенного общества, которое полагало, что они бары богом выделены умом смекалистым, а смерды и холопы отмечены нерадением о своём племени, потому неуважаемое быдло им, барам и баричам, отдано на самоуправство.
           Непросвещённое дворянство и дикое забитое крестьянство, порождало невежество, грубость на уровне не ума, а инстинктов и рефлексов, доходящего до животного состояния. Каков культурный уровень помещика, таковое и его крестьянство. Они на него странно, а то и тупо глазеют, и с него же берут пример. А иные не понимали, что в неопрятности непотребно пребывать. Каков бы ни был человек, –– заключал дед Михаил, –– он не видел, каков сам. Но подмечал все изъяны в других соплеменниках. Первобытные привычки у них в крови из-за застарелого невежества и непросвещён-ности. И не изъять их из неволи!.. А ведь в старину другой был крестьянин. Хозяин своего положения с князем дружил и в его дружину зазывался его молодой порослью...
          И дед Михаила Алексеевича все трагедии и драмы рассматривал через устав обычаев и предрассудков. Вот отколь шло их происхождение. А ещё от того, что в основном они порождались от несовпадения воззрений на материальные богатства и на карьеру. Она хочет, чтобы он зависел от должности в присутственном месте, а он этого не желал. И его ни за что не увлечёшь никакими пряниками. У него свой путь, который не поддаётся быть одним целым с её взглядами на устройство деревенского и городского общества с его порядками и традициями. Ему её родственники определяют путь по судьбе. А он видит свою долю по-своему.
          Крестьяне деревни Иловицы из династии Фроловичей, уяснили их уклад быта и мыслей, и по праву требовали свободного передвижения по лесу, свободно поступать на водоёмах, свободно охотиться, бортничать и рыбалить. А также пользоваться да-рами леса.
          Но это расходилось с взглядами Фроловича на порядок подконтрольности, знав-шего судебный требник и законы податей с каждого промысла. Ведь свобода приведёт к неконтролируемому поведению и к нарушению закона воспроизведения, как популяций всех видов птиц, рыбы, диких животных, так и лесных ягод, трав, и леса, потому то должно быть запрещено. Поскольку отпущенное на самотёк крестьянство доведёт себя до непонимания того, что можно, а что толкает к самовольству, то того требует управление законом...
          А смышлёные крестьяне поясняли тому же становому, что всё дело в скупости барина. У него хоромы в два измера, то есть в два этажа. А у них хижины заваливаются на все четыре угла. И по тогдашнему веку таков порядок укоренился по всей России нищетой и бесправием.
         Становой, защищая барина, им разъяснял: «Тогда в Сибирь поезжайте, там живут крестьяне вашего брата вольно и нареклись кержаками да чалдонами. Там свободы через край. А вновь приезжим переселенцам, как только вступят на те щедрые земли, так тамошняя власть из казаков разъясняет, что у них свой устав и тем почёт оказан, кто его исполняет. И нет там крепостного гнёта. Вот вам, где великое раздолье, сравнимое разве что с половецким! Те только ветром были гонимы. Но половцы, как глаголют летописи, как хотели, так и вольничали в далёкие забытые века. А крепостного крестьянства там отродясь не было, и оно не хлебало чечевичную похлёбку. Создавалась могущественная власть Государя со свободным казачеством. Ему нужна была в достатке подмога в построении крепостей с теремами да хоромами. Государство в лице батюшки-царя –– полурусского-полунемца, оно создавало свой нерушимый оплот власти самодержца –– в лице дворян, давая волю дворни. А те под себя подгребали крестьянство. Вроде бы по завету трона свой народ, но по её происхождению для неё он чужой, и посему великой царице его было не жалко. Он всё стерпит! А те земли сибирские ширились, простирались во все стороны земного света, укрепляя свои владения и власть удерживая и сохраняя своими и подневольными руками. И крестьян всеохватно притесняли, обжимая невольников самовластием...»
         –– А ведь в глубокую старину всё было не так, –– говаривал Фролович. –– Коли род княжества един, то он делился, размножался на княжества и отдельные дворы. А дворы объединялись в отдельные княжества. Создавались свои правила и обычаи о том, как собирать, бортничая –– мёд дикий, готовя из него медовуху душистую, как и где ловить рыбу, как охотиться и добывать пушнину и как рубить  лес на постройку теремов, хором, изб и возведение крепостей от степных ворогов.
Что происходило с деревней в те далёкие седые времена, и что сегодня делается? Волновало боярство и дворянство. Но и скрытые силы задавались такими же мыслями. Один среди бедняков наиболее выделялся. И тревожил: «Крестьяне  вроде бы пятый десяток лет свободные. А вместе с тем их опять к новым хозяйственным делам принуждают и ограничивают их передвижение и отвлекают от своих интересов». До Фроловича доходили слухи о том шатуне. Он бродит от одной деревни до другой. Станового вызвали, чтобы в ситуацию вник. Среди крестьян выступал. Но те отвечали, что никакого шатуна не видели и о нём ничего не слыхали.
Их интересовало одно то, что говорил генералу Фролович:
          –– Вот ныне почётно льноводство! На сей неделе приступили к посевам долгунца. Это ли для вас не достижение! Ведь, поди же, начали раньше срока! Ты, я вижу, так хорошо, да что там, весьма удачно заинтересовал, что они видано ли, чтобы так дружно и уверенно вышагивали на поля, и на свои наделы. Как господами, небось, себя чувствовали! Вот что сие значит, верный подход к делу подобрал! Не значит ли это некий секрет, что мы оный не домыслили? А, господин, генерал? Ехали мы на своём тарантасе с Клавдией Дмитриевной, и нет, не смотрели, а любовались на то, как они чинно бросали из кошёвок семена долгунца! Какая энергия в глазах светилась! А земля-то ещё мокроватая! Мда-а, ловко ты, брат, увлёк! О, нет, мы не завидовали, а по-честному гордились добрым соседом. А иного  в тебе не видим. Выходит, мы с ними не так обходились? А ведь без них, ну никак нам не обойтись. Знать иной видим у тебя к ним подход. Вот что надобно было внедрять нашим предкам. А не барщиной понукать. Ибо нет на селе другой силы, а крестьянская, как напасть, пожалуй, никем не заменима. И эта свободная сорок с лишним лет силушка зависит и ныне от нас, а мы от неё. Мой дед Михайлович, извините, что я снова коснусь его судьбы. Он так и говаривал: «Их беречь надо и ценить! И тогда всё будет ладиться. Людей надо в них видеть, а не смышлёную скотину». И коли тогда та свобода, которая намерена продвигать сословия к справедливости, то есть к новым порядкам на условиях уважения. Тогда и бунтарей не будет. И для них условия труда те же, что и для нас.
          Вот граф Толстой более нашего знает из учёного слова, а сам в плуг впрягается. А как его за то крестьяне почитали? Видано ли то когда было? Он и школы им, и книжки им! Читал его «Утро помещика». И оно меня повернуло на их сторону. И, думаю, царя тоже, что он пустил в дело реформу и его за то нарекли освободителем. Графа царский двор всего читал! Просвещение ведёт из тьмы к свету. Это знал и мой дед, почитывал графа. Но иные из нашего брата его, ох, как поругивали, чуть ли не сумасшедшим погоняли. Как великая царица Алексашку Радищева от гнева упекла в Сибирь, срок жизни его укоротила, чтоб там остался. Но испугались большого греха и возвернули, сын её… Павел!  А он и сам вскоре отошёл к праотцам от великой скорби и не-справедливости. Хотя когда его её сын освободил, самой царицы уже не было, правил её же Павел. А может, была бы жива, коли бы за правду не сажала крамольников. Но я доскажу... И для них условия те же. Вон Аркаша Столыпин увлекает их зазывными посулами земного рая и свободы –– отправляться в далёкие сибирские земли и там хозяйничать на свой аршин. И они едут, однако, не совсем по своей воле. А так царь велит своему главному управителю. Это же вроде бы нисколько не отдаёт той же, что  была крепостью.  Но только она направляется обещанными благами, а не явным принуждением. А там подавно нет ни помещиков, ни другой казённой власти и той же имущей силы. Там они сами становятся той силой, которая будет управлять своими же. Но не по принуждению, а по выбору воли, будто бы опять и там  народится неравенство? Но нет, не неравенство. Не кабала чужого дяди, а только своих рук кабала. Сам на себя работать станет. Однако там немало царских сатрапов и намест-ников. Вот такие, братец, дела, рождает свобода. Оно везде хорошо, где нас нет. А тут как раз тоже тягло да гуж идут вместе с самим хозяином.
          –– Ты, Михаил Алексеевич, нам доброго месива будто бы зачитал в виде трактата, –– вздохнув, шутливо сказал Савришович.
          –– А что, Саша, даже очень мило и толково! –– поддержала Екатерина Андреевна. –– Я даже заслушалась, правда-правда и поочерёдно посмотрела на Клавдию Дмитриевну и Михаила Алексеевича.
          –– А как вы, папа, находите? –– обратилась к свёкру.
          Александр Николаевич поднял голову, посмотрел в неопределённую точку и улыбнулся как бы себе в ус.
          –– Да право, согласен, да, дельно! Собственно о графе, вполне уместно, да, уместно. И всё по делу сегодняшнего дня. Этого нам всегда не хватало. Недаром нас те же англичане когда-то погоняли плантаторами. А где они появились, как не в США. Именно там образовался класс злостных эксплуататоров привозной силы, да, с чёрного континента. Там, в этой свободной стране, рабов секли ядовитой травой до смерти, это растение убивало рабов, а у нас плеть часто в пыльном воздухе летала. Мы, имущий класс уподоблялись точно так же: один умрёт, его сын заменит, ибо уже подрос. Не жалели крепостных. Вон Пугачёва и Разина секли! А они нюх верный имели на справедливость. Нам всегда не хватало культуры производства и культуры отношений. Между собой мы умеем ладить неплохо. А что говорим слуге? Принеси то, принеси это, не называя даже по имени, а погоняем: «Эй, человек, пошевеливайся, да поживей-ка!» Если для имущих заведена этика, тогда как для них, этих слуг, доля иной и быть не может. Жалко их порой бывает. Но если они будут такими же, как мы, тогда кто будет работать на нас? Да, так было! Но не мы говорим: кто будет работать у нас, ибо у них появился выбор. Если бы так поступали по всей Руси, тогда и социалистов в помине не было бы. Но мы, господа, засиделись, договорим в другой раз, если он будет. А то вон, какие события надвигаются. А тут ещё эта война с Японией продолжается. Одна беда не приходит. Вот в Москве начались страшные волнения и перекинулись  на другие города забастовки. Весь мир против нас поднялся. Наша внучка привезла из Питера... –– он было хотел прибавить: «гуляют слухи о бунте», но тут же прервал речь, и резко вновь заговорил: –– Слыхали, небось, что в январе сего года бушевало в Северной столице?
          –– Ой, не говорите, страсть господняя милей, чем разбушевавшийся народ по вине подстрекателей из чуждых сил нашего народа. Причина бунта: кого-то там не так уволили, как писали газеты! –– вполне осмысленно, сказала Клавдия Дмитриевна.               –– А волнения, если не решать вопрос уважения пролетариев, то они гибелью станут угрожать, прежде всего, нам. Рабочие –– это вчерашние крестьяне  ––  всё припомнят, как поступали с ними...
         –– Да, мы сегодня подустали, –– согласился Фролович. –– Война –– эта беда лютая! И я вас изрядно притомил, –– обронил тот, не желая  развивать, сказанное женой...
         –– Александр, вы, надеюсь, нас проводите? –– попросила супруга соседа.
         –– Да, Клавдия Дмитриевна, –– томно и осоловело протянул, будто погружаясь в сон, генерал.
         Он вполне остался доволен беседой с говорливым соседом.
         –– Но как же на посошок, не попьём ли чаю, или кофе? –– спросила, предлагая Катерина Андреевна.
         –– Да, пожалуй, можно. Самовар ещё не остыл, –– смеясь, отозвалась Клавдия Дмитриевна.
         Пили чай самостоятельно, без помощи прислуги. Хотя Росина было привстала. Но Катерина Андреевна её усадила мягким движением руки.
         –– Ты, моя дорогая, устала, наверное, посиди, а я чайку тебе налью. А то пойди наверх, да поспи!
         –– Спасибо, ещё успеется, мама.
         А через минут пятнадцать гости встали, вежливо поблагодарили хозяев, ибо пора им было уже собираться в дорогу. Савришовичи пошли их провожать.
         Каким-то, будто нечеловеческим чутьём Ефим уловил, что гости собрались уезжать, и тогда он быстро выскочил из людской и поспешил под навес готовить в дорогу повозку, где выпряженная лошадь из тарантаса отдыхала, жуя аппетитно свежее сено.
         Гости в ожидании тарантаса, стоя во дворе с хозяевами, весело, но не столь шумно беседовали о том о сём и об устоявшейся тёплой погоде...
         Когда гости тепло попрощались с новыми хозяевами их бывшей усадьбы, и уехали, солнце ещё стояло высоко. И его лучи сверкали среди молодой зелёной и лаково блестевшей пахучей листвы лип.
         –– Ну, так что, Ефим, скоро вас повезём венчать? –– спросил генерал.
         –– Ваше благородие, отец невесты вам всё опосля обскажет...–– Ответил конюх, избегая смотреть на генерала.
         –– Но не за горами же тот день? –– спросила Катерина Андреевна. –– Я оставляю вас уж с Росиной, пойду, узнаю, как там Аня. Я уже по ней соскучилась.
         –– Извините, мои дорогие, –– сказал Александр Николаевич, обращаясь к сыну и невестке. –– Мы вас тоже покидаем. Надо бы с Клавдией Дмитриевной перед дорогой отдохнуть. А то нам скоро тоже пора отъезжать....
         –– Да. да, папа, мама, ступайте, коли изволите почивать, –– поощрительно прого-ворили почти в один голос Савришовичи.
         –– А то можете и заночевать, –– напомнил родителям генерал утреннее предложение о ночёвке.
         –– О нет, мой дорогой. У нас  дела! Оставлять  без присмотра никак нельзя... Мы и так засиделись.
         –– Как знаете, отец! А мы с Ефимом поговорим.
         Александр Николаевич слегка откланялся и вслед за невесткой с воспитанницей пошагали в дом с супругой.
         –– У вас в деревне свадебные обычаи соблюдаются? –– спросил у конюха, Алек-сандр Александрович.
         –– А это у кого как. Хотя я не большой поклонник обрядов. Мы с Машей готовы сразу умчаться в церковь. Но мои... отец и дедушка с бабулею и мамашей не советуют отрываться от принятого порядка. И у неё тятька, Корнилий Прохорович, мне не советует всё мерить на свой аршин. Я с её братом Сергеем Машу, как полагается, так и засватал. Хотя это мне пришлось делать не совсем по душе. Отец нас и послал к Марьиным. И всё хорошо получилось. Её дядька, Иван Прохорович, в таких делах дока!
         –– Да, это зрелище красивое, игровое, как бы нарочитое. Хотя сегодня женятся и выходят замуж на особинку: как кто пожелает. А напрасно! В этом что-то видится святое и мудрое. Народ-то наш находчивый, сообразительный.
         –– Да нет, ваше благородие, это кто как любит...
         –– У дворян, любезный, всё по-другому. Тут и Европа влияет. А ведь мудрость не может быть разной. Новое время диктует свои обряды, традиции. Но с неба они-то не валятся. А вырабатываются опытом новых поколений. И те, что сохранялись в памяти поколений предтечах, то и пожинаем. А новые выдумщики того, что хранилось веками, оттачивалось и улучшалось. Вот взять то, что происходило до христианства. Тогда невест по сговору с ними же умыкали. Ей нравилось, да и ему забавно. А сегодня такое редко случается. Пушкин у себя в «Метели» это описал. И метель всё им переиначила. Ну, довольно, Ефим, мне пора, да и тебе, коли управился. Так ступай с Машей. Она милая девушка.
         –– Дак после сватовства мне как бы не положено до помолвки с ней видеться. Так ли я разумею?
         –– А это как с ней договоришься. А коль так –– другого, похоже,  не дано. Хотя служба у тебя такая, что не видеться не получается. Вот оно как! Нарушение выходит, –– Савришович улыбался, приглаживая роскошные усы. –– Ну тогда, бывай с богом. А моим... экипаж подготовит Иван, ежели что...