Причал памяти

56°15'57.3"N 54°13'33.6"E
Прошёлся по знакомым камбарским улицам при помощи Google Карт. Заглянул онлайн в родные пенаты. Самое забавное увидел, пока бродил по знакомым улицам: дома, людей. У людей замазаны лица, но сердце мне подсказывает, что я их знаю.Дошёл по переулкам детства до места… Нет, больше подходит — до пространства, для которого не могу подобрать слова. Может, колыбель детства, пристань юности, малая земля, мой исток… Не знаю. Впервые не знаю, как выразить это словом. А слово — это образ, а в голове у меня вспыхивает великое множество образов, когда я прихожу в это сакральное место.Я стою между двумя избами с красивыми резными наличниками. В одном доме когда-то жил, провёл своё детство и юность отец, а в доме напротив выросла когда-то моя мама.Много воды утекло с тех пор. Сейчас уже можно перечислить, чего здесь больше нет, но я обращаю внимание на то, что ещё осталось.На доме мамы до сих пор прибита адресная табличка с номером 12, которую ещё при мне прибивал дедушка Витя (отец моей мамы). Именно тогда он молотком угодил себе по пальцу, пошла кровь. До сих пор помню окровавленный бинт, осень, вечер, деревянную лестницу.Чуть выше, если перевести взгляд на лоб дома, до сих пор сохранилась сломанная доска, которая осталась после пожарных. Они умышленно сломали её, чтобы залить дом сверху, чтобы пламя не перекинулось на крышу.Если оглянуться, то перед домом отца, в палисаднике, до сих пор растёт куст сирени. Я его с детства помню. Кто его посадил — мой отец, его брат, а может, их родители, то есть мои дедушка с бабушкой Валерий и Людмила, — не знаю.У дома отца есть два входа: один со двора, а второй со стороны огорода. Вход со стороны огорода запечатлён на фотографии 1977 года, когда мама выходила замуж за отца. До сих пор эта фотография хранится в нашем семейном фотоальбоме.В следующем году будет 50 лет этому событию, а значит, золотая свадьба. М-да, как быстро пролетело время! Но самое интересное, что у этого места есть живой свидетель. Я бы даже сказал — сторож. И это дуб, который когда-то посадили дедушка Витя с бабушкой Катей.Ещё в детстве, в 80-е годы, я помню молодого дубка, а теперь это раскидистый, развесистый, могучий, но всё ещё молодой дуб, который набирает и набирает силу. Правда, новые хозяева постоянно спиливают его ветки, поэтому он всегда «голый», как одуванчик, с которого сдули семена-парашютики.Но я с ним всегда разговариваю, здороваюсь, ностальгирую, жалуюсь, смеюсь. Ведь живая душа-то у него! Всё-то он помнит, всё-то он знает. Стараюсь всегда с ним увидеться, когда бываю проездом в Камбарке.Если продолжить дальше, то помню, что бабушка Катя всегда держала не одну корову. Когда приезжал грузовик с сеном, его сваливали как раз возле молодого дубка, перед поленницей. Однажды мы не успели перетаскать всё сено до темноты на сеновал, поэтому были вынуждены остаться сторожить его на улице, так как какой-нибудь прохожий запросто мог кинуть спичку в сено, и через пару минут не осталось бы от этих многомесячных трудов и следа.Мы с моим братом и дедушкой Витей разместились тогда для ночёвки наверху, на сгруженном сене.Боже мой, лежать на сене под открытым ночным небом — это неописуемое ощущение. Сейчас только я стал понимать, что тогда это была сказка: звёздная ночь, сверчки, дышащее сено, табачный дым от дедушкиного самосада, скребущаяся по крыше яблоня, завывающие собаки, бередящий душу запах банного дыма…И разговоры, разговоры, разговоры… Одуреть же можно! Ещё помню, как зимой в детстве дедушка Витя с бабушкой Катей перед избой иногда заливали горку, с которой мы, ребятишки, скатывались под общий смех и гогот.Я помню салазки, или, по-другому, дровни, — простые крестьянские сани без кузова, состоящие из двух длинных загнутых полозьев и скрепляющих их перекладин (именно на них в сказке «По щучьему велению» Емеля возил брёвна из леса), подшитые валенки, коромысло, на котором бабушка таскала вёдра с водой для горки… И куда это всё делось? Когда отец и его родители продали дом и переехали, я, в силу молодых лет и собственной глупости, решил попробовать яблоки с отцовского огорода, но уже у нового хозяина. Почему мне пришла эта идея в голову, честно говоря, уже не помню. Да и неважно, наверное.Нового хозяина звали дядя Миша, а манили меня жёлтые, наливные ранетки. Они свисали из-за забора и постоянно меня провоцировали. Ну и в один прекрасный момент я не удержался: за один прыжок оказался на заборе, но тут же соскочил обратно, так как по его верху лоснился жирный слой мазута.Так я отведал ранеток из отцовского огорода.В этом же околотке когда-то счастливая и молодая мама сфотографировалась со мной на руках. И эта фотография тоже хранится в семейном фотоальбоме.Когда-то здесь была свадьба мамы и папы — во второй половине 70-х годов, а потом и я в 2001 году возле дома бабушки Кати плясал, свистел, кричал во время моего выкупа. Именно дом бабушки Кати пришлось штурмовать моим друзьям ради моей будущей супруги.Тогда меня выручил брат Алексей, который залез в дом через окно и поцеловал невесту. На этом закончились мои «свадебные испытания».Если честно говорить, то я когда-то думал написать роман под названием «Поколение», где мог бы описать события времён мамы и папы, а потом события моей жизни, моего поколения. Это как в романе Василия Макаровича Шукшина «Любавины», где события охватывают жизнь нескольких поколений одной сибирской семьи.И получился бы очень эпичный роман, по крайней мере, я так думаю. Если в романе «Война и мир» Льва Николаевича Толстого насчитывается более 500 персонажей, то у меня примерно роман вышел бы на 600–700 персонажей.Ничего придумывать не нужно, прописывать образы персонажей тоже не надо, так как все эти люди были или есть в реальности и я многих из них знал и многих до сих пор знаю. Одному Богу известно, сколько бы я лет потратил на этот роман: пятнадцать, двадцать, а может, и все тридцать. Но дело в другом. Во-первых, многие узнают себя и не захотят, чтобы об их поступках узнали другие. Получается, я выношу сор из избы или копаюсь в чужом белье. А во-вторых, всё, что я опишу, — это ведь моя интерпретация, мой взгляд, а не истина в первой инстанции. Мне было бы интересно исследовать и прописать диалоги дедушек и бабушек — какими они могли быть в 60-е годы, родителей — в 70-е, ну и моего поколения — в 90-е. Так, так, ладно, меня опять унесло куда-то… А ведь я изначально писал о сакральном месте. Потерял форму повествования, всё какими-то кусками. Ай да ладно, зато сколько энергии в этих воспоминаниях! Здесь, в этом околотке, стоят не только два родительских дома — моих мамы и папы, но и через пару домов до сих пор располагается дом моей прабабушки Бабуси (так я её называл), в котором, собственно, она и жила со своей семьёй. Ну и через пару улиц жила другая прабабушка — Аня. Тут бушевали такие истории, такая страсть, что пишу, а у самого мурашки по коже.Не могу писать линейно, повествовательно, когда вопрос касается этого причала памяти… Всё кусками да отрывками. А что происходит с вами, когда вы мысленно оказываетесь в доме своих дедушек и бабушек?