Дитя Черного Пламени
Пламя Чёрного Дракона
(Высокий уровень +18)
Кассэлла Вейт стояла в покоях, где воздух был густым от благовоний и мужского пота, и смотрела, как Деймон Блэкфайр стягивает перчатки — медленно, будто сдирает кожу с чужой руки. Валирийские глаза его горели фиолетовым огнём, а серебряные волосы рассыпались по плечам, как пепел после пожара.
— Ты будешь моей женой, — сказал он, и это не было вопросом. — Отец держал тебя как драгоценность в своей сокровищнице. Теперь ты — моя.
Она опустила ресницы, и внутри неё что-то перевернулось — не страх, а холодная, змеиная расчётливость. Он коснулся меня, думая, что имеет право. Он оскорбил честь той, кто любила его отца всей душой.
— Я не та, кем ты меня считаешь, — произнесла Кассэлла, и голос её дрогнул так искусно, что Деймон подался вперёд. — Я — дочь Эйриса. Незаконная. Потерянная. И я не стану ложем для узурпатора.
Тишина повисла, как топор над шеей. Блэкфайр медленно улыбнулся — хищно, недоверчиво, — и в этой улыбке была война.
А в Лисе, среди мраморных колонн и запаха роз, Серенея писала письма, которые сжигала, не отправив. Она любила Деймона так, как любят бурю — зная, что она разрушит дом. И когда увидела в его постели чужую серебряную голову, что-то в ней треснуло, как лёд под конём.
— Я — его сестра, — сказала она Бриндену Риверсу, сдаваясь в плен с высоко поднятой головой. — Убей меня.
Бринден смотрел на неё долго. Потом взял её руку — грубо, честно — и произнёс слова обряда, от которых у неё перехватило дыхание.
— Ты ошибаешься, — сказал он тихо. — От меня ты наберёшься не горя. А правды.
Но правда пришла в облике Деймона Блэкфайра, который нашёл шпиона там, где искал. Кассэлла кричала, когда его люди держали её; Серенея молчала, когда её привели. Он пытал обеих, насиловал на глазах у Риверса, и кровь на его руках была горячей, как расплавленное золото.
— Смотри, речной пёс, — шептал он. — Смотри, как умирает твоя шлюха.
Риверс не выдержал. Когда Деймона выставили перед третьей стражей Эйриса — избитого, в разорванных одеждах, с осквернённым трёхглавым драконом на груди, — он понял: это конец.
Хейгон, сын, принял чашу из рук дальнего родича. Яд был сладким. Деймон Блэкфайр умер, глядя в глаза своему отражению, — и не узнал его.
#altr
(Высокий уровень +18!)
Обложка старинной незнакомой книги, однажды найденная семилетним малышом Эйгоном, была из черной кожи, с выжженным трехглавым драконом, корешок треснул, обнажая пожелтевшие страницы с едва читаемым текстом. Его отец, молодой принц Рейгар, разложил книгу на коленях, Эйгон прижался к нему, серебристо-белые волосы мальчика щекотали его подбородок, светло-фиолетовые глаза полуприкрылись, он почти засыпал.
«Папа, — голос мальчика был тягучим, посмотрев внимательно на обложку, — Мы... - последние Драконы?»
Тот не ответил сразу. Он посмотрел вниз, на сына — чуть вздернутый нос, мягкий изгиб уголков глаз, словно кукольные щёчки и губы, слегка припухшие от сонливости. Этот ребёнок - точно копия его любимой, Дейнерис. Каждый раз, когда он видел лицо Эйгона, пустота внутри него одновременно заполнялась и разрывалась. Он протянул руку и пригладил волосы мальчика.
«Зависит от того, как мы распорядимся своей судьбой».
Эйгон повернулся, поднял на него лицо, сонливость отступила под напором любопытства: «Что это значит?»
Рейгар открыл книгу на первой странице. Иллюстрация выцвела, но еще можно было разглядеть рыцаря с мечом в руке, клинок был черным, пламя лизало лезвие. Знамя рыцаря расплывалось на фоне — знакомый фон, трехглавый дракон, только цвета были перевернуты. Красный фон, черный дракон.
«Некоторые этого не понимают, — сказал Рейгар, понизив голос, словно рассказывал историю, которую не следовало рассказывать ночью. — Вот как те, Черные Драконы, что были, до нас, давно...»
Он помолчал. Глаза Эйгона уже полностью открылись.
«...У них было знамя, как у нас - трехглавый дракон. Но они любили черный цвет, а не цвет пламени...».
_
... Когда Деймон узнал, что трон ему не достанется, он впал в ярость безумия, и на третью ночь после этого вошел в отцовскую оружейную.
Позже он говорил людям, что «взял», а не «украл». Но в ту ночь с ним туда пошли только двое: один нес факел, другой стоял на страже. Выйдя оттуда, он прижимал к груди Черное Пламя. Валирийская сталь почти черная при свете огня, темнее ночи, как сгусток бездны. Рукоять с драконьими головами, смыкающимися в укусе, была отполирована до гладкости — следы ладоней десятков королей Таргариенов.
Он стоял во дворе с этим мечом, серебристо-белые волосы разметал ветер, темные брови сошлись, светло-фиолетовые глаза при луне казались почти серыми. Он поднял меч и крикнул в ночное небо что-то, чего потом никто не мог вспомнить дословно, но смысл был таков: "Я сам создам свой дом!".
Он отрекся от старого имени и назвал себя - Блэкфайр, и всем велел так величать (но одну из тиар родителя прихватил все ж,.. как трофей, как он сам говорил). Черное Пламя. Он нарочно выбрал имя меча, нарочно сделал ударение на «черном», словно плюнул отцу в лицо. Он сшил себе новое знамя — перевернул таргариеновский герб, и получился красный фон с черным драконом. Он приказал всем, кто к нему присоединился, вышивать этого черного дракона на одежде — на груди, на манжетах, на спине плаща, ни одного без него.
А потом он сделал кое-что похуже. Он послал людей к границе Дорна и захватил, силой и не скрываясь, дочь рода Мартеллов. Девушку, лишь 15 лет отроду, как раз собирались отправить в Королевскую Гавань для переговоров — в те годы вражда двух домов наконец дала трещину. Деймон запер ее в самой высокой башне своего замка, окна заделал железными прутьями, дверь запер на три замка снаружи. Он на ней женился — если это можно было назвать женитьбой — без обряда, без свидетелей, только он вжимал ее в каменную стену, отвернув лицо, а ее ногти оставляли на камне белые царапины. Он отправил Мартеллам письмо: ваша дочь у меня. Хотите, чтобы она жила, — присылайте золото каждый год. Не думайте отбивать, у меня людей больше.
Мартеллы присылали золото. Год за годом.
_
И ещё сумасбродный Деймон... (Противоречиво самому себе) хотел дракона.
Это было то, чего он хотел больше всего на свете, больше трона, больше признания. Он украл Черное Пламя, сменил фамилию, взял в плен орудие мира — но все это было для других. Настоящее мучение приходило ночью — он лежал рядом с нелюбимой женой, слушал ее сдавленное дыхание, смотрел на пляшущие на потолке тени от свечи и думал: почему мои яйца не вылупляются.
Он добывал драконьи яйца. Не одно. Он посылал людей за Узкое море подкупать купцов, отбирал у контрабандистов, выменивал на имя Черного Пламени на тех сырых, пропитанных серой рынках Эссоса. Он собрал восемь яиц, каждое с крапинами, фантомно тяжелое, теплое на ощупь, будто внутри что-то дышало.
Он клал их в жаровню. Держал в постели, согревая своим телом. Он даже заставил ту женщину Мартелл спать с одним из них всю зиму, потому что в ее жилах текла кровь ройнаров, а в той крови, говорят, еще оставался огонь.
Ни одно из них так и не вылупилось дракончиком.
В ту ночь, когда треснуло последнее, Деймон в своих покоях разломал три стула, зеркало и голову одному писцу. Яйцо треснуло неправильно — не дракон, а лужа черной, вязкой, воняющей падалью жидкости, в которой скрутилось что-то неразличимое, и мёртвое, как раздавленная ящерица. Он вытащил это рукой из скорлупы, поднял к свече, посмотрел, потом швырнул на пол и растирал каблуком, пока не превратил в кашу.
На следующий день он издал приказ: "во всех землях Блэкфайров, кто увидит таргариеновского дракона — хватай, убей, если можешь. Живых не надо. Чешуя, кости, кровь — что принесешь, то и сгодится". Его сыновья потом много лет выполняли этот приказ — баллистами, отравленными стрелами, глубокими ямами и железными сетями, в тех горных проходах и речных долинах, где пролетали драконы. Они убили в итоге... лишь трех, все - небольших (ни один не крупнее лошади). Но Деймон повесил их черепа в зале, и каждый проходящий видел эти пустые глазницы.
_
Да, у него были сыновья. Много сыновей.
Когда родился первый, Деймон стоял под дверью родильной комнаты, услышал плач младенца, уголок его рта дернулся. Он вошел, взглянул на сморщенное фиолетовоглазое существо, сказал «неплохо» и вышел. Но в ту ночь он много пил и улыбался, глядя на лезвие Черного Пламени.
Потом второй, третий. К пятому он уже едва помнил имена детей и почти не различал их по лицам. Но он помнил глаза каждого сына — светло-фиолетовые, как у него, как у своего отца, которого ненавидел. Он заставлял каждого собственного сына, едва научившегося держать меч, касаться Черного Пламени и клясться: "за Черного Дракона, за Блэкфайров, за тот трон, который должен принадлежать только им".
Но в месте его сердца было все так же холодно, несмотря на вечные стычки с соседями и гадости родственникам.
Это место, все больше словно, холодело при рождении каждого сына. Он стоял у колыбели, смотрел на эти фиолетовоглазые комочки, и в голове вертелась одна мысль: они когда-нибудь женятся, родят новых Блэкфайров, но в жилах этих детей будет кровь других домов. Кровь Мартеллов или какой-нибудь другой женщины, которую кто из них схватит по случаю. Знамя Черного дракона передастся дальше, но пламя Черного дракона — настоящее, чистое — разбавится.
Ему нужна была такая линия, что будет прямо из него, не проходящая через чужих.
Его жена, та женщина Мартелл, после очередного ребенка высохла, как хворост, и смотрела на него серо-спокойным взглядом стоячей воды. Деймон знал, что она его ненавидит, и не возражал — ненависть долговечнее любви. Но ненависть не могла родить ему чистокровного наследника.
Он обратил взгляд на сыновей.
_
Младшему, Хейгону, только что исполнилось четырнадцать. Он был больше похож на мать — подбородок не такой острый, глаза такие светлые, что почти выцветшая лаванда. Среди братьев он не был ни самым умным, ни самым сильным, но у него было одно достоинство: послушание. Деймон говорил «иди на восток» — он не спрашивал, почему не на запад.
Деймон раз вызвал его в кабинет, закрыл дверь, угли в жаровне побелели от жара.
«Тебе нужно кое-что сделать».
Хейгон стоял, пальцы за спиной скручивались в узел.
«Та женщина, — сказал Деймон, не называя имени, но оба прекрасно знали о ком речь— ты пойдёшь к ней на ложе вместо меня».
Лицо Хейгона побелело. Он открыл рот, из горла вырвался невнятный звук.
Деймон встал с кресла. Он был на голову выше сына, его тень накрыла Хейгона целиком. Он подошел, взял сына за подбородок, заставил поднять голову.
«Ты думаешь, я с тобой торгуюсь?»
Губы Хейгона дрожали.
Деймон отпустил, отступил, голос стал тихим, ровным: «У тебя - уйма братьев, и каждый с радостью тебя прикончит. Знаешь, почему я держу тебя на свете до сих пор?»
Хейгон не знал. Хейгон покачал головой.
«Потому что ты меньше всех похож на меня». Деймон усмехнулся, улыбка держалась на его лице меньше мгновения. «Ты похож на нее. На кого-то с ее стороны. Когда она смотрит на тебя, в ее глазах что-то появляется».
Хейгон понял смысл этих слов только потом. Его отец три месяца наблюдал, как та женщина Мартелл смотрит на Хейгона — усталым, почти нежным, материнским взглядом. Деймону нужно было, чтобы этот взгляд дрогнул. Чтобы в какую-то ночь та женщина увидела в Хейгоне молодого красивого мужчину, а не Блэкфайра.
Он послушался, как всегда, наверное от удушающей безнадеги и... пошел. Когда он входил в ту башню, у него дрожали руки, дрожало все тело. Женщина подняла голову, увидела его — сначала недоумение, потом что-то другое, что Хейгон побоялся распознать. Он сказал то, чему его научил отец: "это обряд. Ради семьи. Ради крови Черного Дракона".
Он не сказал «отец послал меня». Это была его единственная оставшаяся милость.
Она забеременела после этого.
_
Родилась долгожданная девочка. Деймон взглянул на сверток, сказал: «Назовите Каллой». А потом сделал то, что всех озадачило: объявил этого ребенка своей дочерью, «найденным подкидышем», найденным у городской стены. Он отправил Мартеллам еще одно письмо: "ваша дочь родила мертвого ребенка, но Блэкфайры милостивы и готовы продолжать принимать золото за ее содержание". Мартеллы поверили. Или не поверили, но выбора не было.
Хейгона вызвали в кабинет, его отец сидел рядом с Черным Пламенем, пальцы постукивали по рукояти.
«Твои братья об этом не знают. Твоя мать не знает. Никто, кроме нас! Если ты не расскажешь». Хейгон смотрел на лезвие Черного Пламени, в нем отражалось его собственное лицо — бледное, искаженное, как у утопающего.
Калла росла в башне. Той женщине Мартелл — разрешали иногда ее навещать, но Деймон приставил трех кормилиц и двух стражников, чтобы никто не мог поговорить с ней наедине дольше часа. Когда Калла научилась ходить, Деймон приказал вышивать на каждой ее одежке черного дракона, на груди, на круг больше, чем у других.
Она росла быстро. Серебристо-белые волосы, темные брови, светло-фиолетовые глаза, кожа почти светящаяся от бледности. В 10 лет уже угадывался будущий облик — линия подбородка, изгиб шеи, поворот запястья. Хейгон старался не смотреть на нее. Но не мог.
Он видел, как она, 14 лет, гоняет кошку по двору, и волосы летят за спиной, как серебристо-белое знамя. Видел, как она сидит на подоконнике, болтает ногами, смотрит вниз на людей. Видел, как за столом она тайком сбрасывает под стол нелюбимую фасоль, а потом поднимает голову, встречает его взгляд и улыбается. Улыбка была такой чистой, что ему хотелось разорвать себя.
Он пошел к отцу, сказал, что больше не будет тут находиться. Что угодно — на войну, на границу, куда угодно, только прочь из этого замка. Ведь... Он влюбился в Каллу.
Деймон дослушал, встал с кресла, вынул Черное Пламя. Хейгон даже не успел отступить — лезвие легло на шею. Холодное, с запахом железа и старого жира.
«Повтори».
Хейгон сглотнул, прижатый к лезвию.
Деймон смотрел на него долго. Потом отвел меч, хлопнул плашмя по щеке, не сильно и не слабо, как хлопают непослушную собаку.
«Ты жив, потому что ты мне еще можешь понадобиться». Деймон убрал меч в ножны, сел обратно. «Вон».
Хейгон узнал позже, что в ту ночь Деймон собрал остальных сыновей и, указав на Хейгона, сказал: «Если этот выродок еще раз заикнется об уходе, кто его прикончит — тот и следующий наследник».
_
Деймон заметил.
Взгляд Хейгона на Каллу был не таким, как когда-то его собственный взгляд на ту женщину Мартелл. В глазах Хейгона что-то горело, горело неуклюже, не скрываясь. Деймон три месяца наблюдал через стол — каждый раз, когда Хейгон передавал Калле хлеб, его пальцы задерживались на мгновение дольше; каждый раз, когда Калла говорила, Хейгон замирал на полтакта.
Деймон не выдержал и вызвал снова сына, на этот раз без меча. Он сидел в кресле, велел принести два кубка вина.
«Я все знаю, огрызок... - Тебе она понравилась и... Ты хочешь на ней жениться».
Кубок в руке Хейгона качнулся.
«И, пожалуй, я позволю тебе на ней жениться. Ведь номинально - это твоя сестра, а мы должны чтить обычаи наших дорогих предков (Таргариенов)! - он саркастично хохотнул. - Но будет... Условие».
Хейгон ждал.
«Ты отказываешься от наследства. Подпись, печать, при свидетелях. А первое касание к ней как к женщине — мое».
Хейгон швырнул кубок. Вино плеснуло на сапоги Деймона, темно-красное, как кровь.
Деймон взглянул на сапоги, усмехнулся. Потом встал, вынул из-за пояса кинжал — не Черное Пламя, обычный, много короче — и воткнул его Хейгону в левое плечо. Хейгон упал, Деймон присел, схватил его за волосы, поднял лицо.
«Ты, ****ь, думаешь, я тебя уговариваю?!» Голос Деймона был почти шепотом. «Ты жив, потому что у меня еще нет внука, выползшего из твоих штанов, с моей кровью в жилах. Если ты считаешь, что твоя жизнь дороже твоего причиндала, можешь сдохнуть сейчас. Я поставлю второго сына. Второй послушнее тебя».
У Хейгона текла кровь из плеча, во рту было горько. Он кивнул.
_
Свадьба была маленькой, в дождливый день. Калла не снимала свое привычное мужское платье, несмотря на первую недавнюю месячную кровь, на остриженные волосы отказалась надевать тиару, Деймон сам надел ей на голову серебряный венец с выгравированным свернувшимся черным драконом. Она выглядела как жертва. Она сама этого не знала.
Хейгон стоял рядом, рана на левом плече еще не зажила, повязка скрыта под одеждой. Он не смел на нее смотреть. Калла повернула голову, взглянула на него, тихо спросила: «Тебе больно?»
Он сказал, что нет.
В ту ночь Деймон пошел первым. Хейгона держали под руки два, зашуганных отцом, брата в соседней комнате, он слушал, что доносилось из-за стены. Камень был толстым, но недостаточно толстым. Он услышал, как Калла вскрикнула ...снова — коротко, как обрезанный птичий крик. Потом все стихло.
Когда пришел его черед, Калла лежала на кровати в разорванной одежде, смотрела в потолок. Она не плакала. Ее губы шевелились, Хейгон приблизился и разобрал: она считала. Один, два, три, четыре, на 13 ее голос стих, глаза закрылись.
Хейгон лежал рядом, смотрел на профиль ее лица и думал, что ему следует лучше умереть, чем коснуться ее, но... Он не смог сопротивляться чувствам и желанию и нежно, и долго стал целовать...
_
...После той ночи Калла забеременела. Ее рвало сильно, что ни съест — все обратно, мучили рези внутри, она исхудала так, что скулы выступили, глаза казались больше, фиолетовее, как два самоцвета в черепе. Начались кошмары. Хейгон иногда ночью слышал ее крик из соседней комнаты, вбегал — она сидела на кровати, в поту, руки на животе.
«У него две головы, — говорила она Хейгону, голос был ясным, страшно ясным. — Я видела. Две головы, и третья, на спине, а там - всего один глаз, и он смотрит на меня».
Хейгон пошел к мейстеру. Мейстер сказал, что беременным часто снятся кошмары, ничего страшного. Хейгон пошел к отцу. Деймон сказал: пусть рожает.
Хейгон, не в силах смотреть больше на её муки, в одну ночь достал пузырек с ядом. Белладонна и лунное семя, смешанные с медовым вином, сладким до горечи. Он поднес кубок к постели Каллы, она взяла, понюхала, взглянула на него.
«Ты уверен?»
Хейгон не ответил.
Когда Калла поднесла кубок к губам, дверь распахнулась. Деймон стоял на пороге, за ним двое других, верных ему, сыновей. Он посмотрел на кубок в руке Хейгона, потом на Каллу, потом усмехнулся.
«Я так и знал».
В ту ночь Хейгона привязали к столбу во дворе, Деймон исполнял пытку сам. Он взял конский бич, вымоченный в соленой воде, каждый удар разрывал кожу на спине Хейгона. На двадцатом ударе его сын уже не мог кричать, оставался только хрип в горле. Его отец остановился, бросил бич сыну рядом.
«Не дай ему сдохнуть. Он еще должен смотреть».
_
Калла родила. Мальчика.
Деймон вошел, взглянул, выходя, лицо у него было скверное. Он ничего не сказал, ушел прямо в свою комнату, закрыл дверь. Когда кормилица вынесла ребенка, Хейгону разрешили взглянуть — спина еще кровоточила, его держали под руки, он стоял в коридоре.
Первая голова ребенка была нормальной. Серебристо-белые волосы, маленький нос, закрытые глаза. Вторая голова росла на левом плече, поменьше, черты сжаты, но угадывалось лицо — рот, нос, глаза закрыты. Третья голова на спине, только половина, один глаз открыт, мутный, желтовато-белый, вросший в бесформенную плоть.
Хейгон смотрел на этого ребенка и вспоминал слова Каллы из кошмара. Он повернулся, увидел роженицу — ее поддерживали три служанки в конце коридора. Она тоже смотрела. Ее лицо было пустым, как вытертое зеркало.
В ту ночь Деймон вызвал Хейгона в кабинет. Черное Пламя лежало на столе, рядом бумага, что-то написанное, Хейгон не разобрал.
«Ты меня предал!». Голос его был ровным, будто он говорил, что сегодня идет дождь.
Хейгон не оправдывался.
Деймон достал из ящика пузырек, поставил на стол, подтолкнул к Хейгону. «Выпей».
Хейгон смотрел на пузырек. Жидкость прозрачная, как вода.
«Выпей, и я забуду, что это было. Твой сын останется моим наследником».
Хейгон взял пузырек.
Он выпил половину. Вторую - с сомнением - его сумасшедший отец, не знавший, что тот предусмотрительно принимал немного противоядия, потому реакции и не было в полную силу.
Деймон смотрел на него, выражение его лица медленно менялось — от равнодушия к недоумению, от недоумения к чему-то, чего Хейгон никогда раньше на его лице не видел. Позже Хейгон думал, что это, возможно, был страх.
«Ты...»
Деймон не договорил. В горле у него что-то булькнуло, из уголка рта потекла пена, белая, с кровью. Колени ударились о ножку стола, он повалился вперед, лоб стукнулся о лезвие Черного Пламени, кровь потекла по клинку, капая на ковер.
Хейгон смотрел, как он бьется в судорогах, как его пальцы в последних конвульсиях цепляются за бахрому ковра, потом разжимаются.
Когда он падал рядом с Деймоном, (ведь отец его был тоже "не промах" и подменил лекарство заблаговременно), последняя мысль в его голове была: что будет скоро со своей единственной любовью (Каллой).
-
Калла вошла в комнату, когда не рассвело.
Она увидела два трупа. "Отец" и "брат". Черное Пламя валялось на полу, кровь на клинке еще не высохла. Она стояла там, босая, в ночной рубашке, серебристо-белые волосы рассыпаны.
Она не плакала. Присела, подняла Черное Пламя. Меч был тяжелым, ей пришлось держать его двумя руками. Она смотрела на свое отражение в клинке — худощавая, бледная, глаза непропорционально большие молодой женщины.
И она начала смеяться. Тихо, будто что-то трескалось.
После рассвета она собрала всех живых Блэкфайров в зале. Сыновья Деймона — стояли в ряд, смотрели на эту только что родившую юную женщину с Черным Пламенем в руках. За ней стояла кормилица с двухголовым младенцем, третья голова была обмотана тканью.
«Вы, — сказала Калла, голос был сухим, но ровным, — Все. Быстро идете со мной».
Они пошли в Королевскую Гавань.
Так... Спустя некоторое время, она со всеми Блэкфайрами, не поубивавшими ещё друг друга в интригах, стояла у подножия Железного трона, перед поджидавшей делегацией стражи Таргариен, которые устали от безумств "родственничков", положила Черное Пламя на пол перед собой и опустилась на колени. Каждое слово было четким, как вырезанное ножом на камне: "Деймон, её названный отец (служанки, конечно же, рассказали ей правду), украл Черное Пламя, захватил дочь Мартеллов, заставил собственного сына пойти к ней, да и сделал это с ней сам, когда ей было четырнадцать, а потом отравил этого сына после того, как она родила,.." Она говорила все это, не глядя ни на кого, глаза были прикованы к одному из камней под троном.
«У этих людей руки в крови, — сказала она, указав на ряд серебристо-белых мужчин за спиной. — Проверьте. Те три деревни в Речных землях — они сожгли их прошлой осенью. Тот караван из Пентоса — утопили вместе с товаром и людьми в самой глубокой яме Венд-ривер, это они. И тот мейстер, что три месяца переписывал письма в кабинете Деймона, — ему отрезали язык и бросили в выгребную яму за то, что он написал в одном письме: „Драконьи яйца Блэкфайров — сплошные камни"».
Сыновей Деймона уводили одного за другим. Суд был скорым. Вина доказана, есть живые свидетели, есть бумаги, есть окровавленные письма от Мартеллов. Их повесили на стене Королевской Гавани, ряд серебристо-белых голов склонился на одну сторону, ветер покачивал их. Кто-то кричал при казни, кто-то - молчал.
Калла не смотрела. Она стояла за окном Красного замка, спиной к площади. Вторая голова ребенка плакала, тонко, прерывисто, как кошка. Третья голова не издавала звуков, мутный глаз смотрел на подбородок Каллы.
«Что ты собираешься делать?» — спросили ее.
Калла посмотрела на то, что держала в руках. Ее сын. Её... Нечто. Ребенок ее отца-брата и его отца.
«Я не знаю».
_
Ведь от Блэкфайров из мужчин остался лишь он, последний.
Тот двухголовый мальчик, позже названный Мейлисом. Он рос в одной из боковых комнат Красного замка до тринадцати лет. Каллу поселили в соседней башне, она приходила к нему раз в день, учила читать, учила считать. Она не обнимала его. Она садилась на стул, он сидел на кровати, между ними было расстояние в вытянутую руку. Голову на его спине удалили, когда ему было два года, мейстер резал, прижигал рану раскаленным железом, остался огромный, перекрученный шрам. Вторая голова осталась, на левом плече, всегда с закрытыми глазами, иногда шевелила губами, будто что-то говорила.
В тринадцать лет Мейлис начал подглядывать за Каллой.
Он не понимал, почему смотрит на неё как на женщину. Она же была его матерью — по крайней мере, все так говорили. Но она выглядела слишком молодой, слишком красивой, худой, когда улыбалась, уголки губ изгибались, как тонкий месяц. Когда она читала ему книгу и наклонялась, отросшие волосы падали с плеча на страницу, серебристо-белые, как шелк.
Он начал нарочно надевать рубашку криво, чтобы она протянула руку и поправила. Начал стоять в дверях, когда она уходила, смотреть на ее спину, спускающуюся по лестнице. Начал думать о ней ночью, думать о том, о чем не должен был.
Калла замечала. Она ничего не говорила. Что она могла сказать?
В четырнадцать Мейлис сбежал. Украл лодку, мешок серебра, кинжал, стянутый у стражника. Ушел на Ступени, за два года втерся в шайку пиратов, начал с самых низов — с гребца, — поднялся до капитана благодаря отчаянной злости и уму, унаследованному от Блэкфайров. Его корабль назывался «Черное Пламя», на носу грубо вырезанная драконья голова, выкрашенная в черный.
Первым он ограбил корабль... Блэкфайров. Точнее, корабль с остатками имущества Блэкфайров — несколько дальних родственников возвращались из-за Узкого моря, хотели вывезти спрятанное золото. Мейлис загнал всех в трюм и поджег. Он стоял на палубе, слушал крики снизу, и голова на его плече вдруг открыла рот и издала очень тихое, очень тонкое, как младенческое, всхлипывание.
Второй корабль тоже был их. Третий тоже. За три года он убил всех, кого смог найти из носящих эту фамилию. Кого-то в море, кого-то в портовых переулках, кого-то в постели. Ножом, огнем, веревкой. Ему было все равно. За каждого убитого он делал насечку на левой руке. К семнадцати годам на этой руке не осталось свободного места.
И тогда он вернулся к Калле.
Калла была для него ещё прекраснее, хотя её щеки впали, синева под глазами не сходила, волосы оставались серебристо-белыми, но высохли. Она жила в маленьком доме в конце переулка за Красным замком, с двумя слугами и садовником. Утром поливала цветы, они были словно в виде причудливых звездочек и дракончиков, днем читала, вечером смотрела на звезды.
Мейлис вошел, когда она поливала любимый бутон. Она подняла голову, увидела в дверях серебристо-белого юношу, левая рука в сплошных шрамах, светло-фиолетовые глаза с чем-то знакомым — тем жгучим, неуклюжим, не скрываемым.
«Ты вернулся».
Мейлис подошел, встал перед ней. Он был на целую голову выше.
_
«Я убил их всех, мама, — сказал он. — Всех Блэкфайров. Кроме тебя».
Калла поставила лейку. Она долго смотрела на его лицо. Потом протянула руку и коснулась головы на его плече — того закрытого глаза, неподвижного маленького лица. Тело Мейлиса напряглось.
«Мой якобы отец, — сказала Калла, голос был ровным, — тоже хотел убить всех. Он хотел убить всех, кто не Блэкфайр».
Мейлис схватил ее за запястье. Крепко.
«Я - не он».
Калла смотрела на него. В ее глазах что-то мелькнуло — может, печаль, может, что-то другое.
«Конечно, нет».
В ту ночь Мейлис не ушел. Он спал в соседней комнате, дверь была открыта. Ночью он проснулся, подошел к постели Каллы, встал там. Лунный свет падал из окна на ее лицо, серебристо-белые волосы рассыпаны по подушке, губы приоткрыты.
Он протянул руку, пальцы коснулись ее шеи. Кожа была прохладной.
Калла открыла глаза.
Она не закричала. Она смотрела на Мейлиса, на его глаза, на закрытое маленькое лицо на его плече. Потом вздохнула, вздох был долгим, легким, будто что-то наконец отпустило.
«Трогай, что хотел, мне не привыкать». - спокойно ответила девушка.
Рука Мейлиса замерла.
«Но потом, — сказала Калла, все еще глядя на него, — ты пойдешь сдаваться. К Железному трону, скажешь, что ты последний Блэкфайр, что ты убил всю свою родню и переспал со своей матерью. Тебя моментально сожгут или отрубят голову. - она помолчала. - Стоит ли твоя похоть этого, сын? Мой единственный, все равно дорогой мне сын?».
У Мейлиса дернулось горло.
« ... И Блэкфайров не останется. Совсем».
Он смотрел на нее. Ее глаза были светло-фиолетовыми, как его, как у Деймона, как у всех тех, кого сожгли, повесили, утопили. Он увидел в этих глазах себя.
Он... наклонился и с силой впился в её кожу губами...
...Драконий огонь Таргариенов жег Мейлиса целый час.
Казнь была серым утром, площадь перед Красным замком заполнена народом. Мейлис был прикован цепями к каменному столбу, серебристо-белые волосы прилипли к лицу от ветра. Шрамы на левой руке тянулись один за другим в утреннем свете, как кривая карта. Голова на плече все плакала, тонко, прерывисто; кто-то из толпы потом говорил, что это был ветер, кто-то — что нет.
На третьем круге драконьего огня Мейлис уже не кричал. Его губы шевелились, кто-то вблизи слышал, что он что-то говорил, но разобрать не мог. Мейстер при вскрытии сказал, что голова на плече умерла первой, обуглилась и отвалилась от плеча, скатилась к подножию столба. Голову самого Мейлиса отрубили мечом, обычным, потому что Черное Пламя уже было опечатано как вещественное доказательство.
Калла не пошла смотреть казнь сына.
Она стояла за окном Красного замка, спиной к площади. В руках держала узел, в нем была детская одежда Мейлиса, маленькая рубашечка с вышитым черным драконом, нитки на груди распустились.
Вдали раздался рев дракона. Потом гул толпы. Потом запах горелого, донесся, слабый, как жареное мясо.
Девушка посмотрела на узел в руках.
Она вынула рубашечку, сложила, положила на подоконник. И ушла. Никто ее не остановил. Она вышла из Красного замка, прошла через переулок...
...В ту ночь, сидя у окна забытого храма септы и глядя на звезды, она вдруг вспомнила: в ночь рождения Мейлиса она видела во сне то существо — три головы, один глаз. Проснувшись, она решила, что это был просто сон.
Больше она этот сон никогда не видела. И... ее тоже никто не видел...
Рейгар закрыл книгу. Эйгон у него на руках уже почти спал, веки опускались.
«А потом?» — пробормотал мальчик.
«...А потом Блэкфайров не стало».
«Совсем ни одного?»
«Совсем ни одного».
Эйгон помолчал. Его маленькие пальцы теребили рукав Рейгара.
«Значит, мы - всё-таки - последние Драконы?»
Рейгар посмотрел на сына. Лунный свет падал из окна на лицо Эйгона, серебристо-белые волосы, вздернутый нос, слегка припухшие губы. Дейнерис.
«Зависит от того, все же, как мы распорядимся своей судьбой». - многозначительно повторил отец сыну.
Эйгон больше не спрашивал. Его дыхание стало глубже, ровнее. Рейгар поднял его, положил в кровать, укрыл одеялом. Потом вернулся к окну, распахнул створки, впустил ночной ветер.
Луна была яркой. С запада ползли облака, комья, вытягивались, деформировались. Рейгар смотрел на их формы, на то, как они медленно складываются в контур — три головы, одно тело, края посеребрены луной, середина густо-черная.
Он смотрел долго. Потом закрыл окно.
«Пламя и кровь, — сказал он в темноту, очень тихо, — но не все помнят, что пламя тоже бывает черным».
Он вернулся к кровати, лег рядом с Эйгоном. Мальчик повернулся, уткнулся лицом в его руку. Рейгар закрыл глаза.
За окном дракон на луне рассыпался.
Свидетельство о публикации №226110201881