Модель и ее тени

Модель и её тени

Глава первая. Списки

Мы шли смотреть списки поступивших.

Оля нервничала. Она то брала Илью под руку, то отпускала, то снова брала. Илья молчал. Я знала, что он тоже волнуется, хотя по нему это было почти незаметно.

Я не волновалась.

Мне было интересно, поступили ли они оба.

— Зар, — сказала Оля, — а если меня нет?

— Тогда будем думать, что делать дальше.

— Очень утешительно.

— А что я должна сказать?

— Что я поступила.

— Но я ещё не видела списков.

Оля посмотрела на Илью.

— Вот за что я её люблю? Объясни мне.

— За честность, — ответил он.

— Я тебя спрашивала?

— Меня.

Я засмеялась.

До Академии художеств оставалось совсем немного. Мы вышли к Неве, и я невольно замедлила шаг.

Я любила это место.

Академия стояла здесь столько лет, что казалось, будто набережную построили вокруг неё. Я знала её фасад, лестницы, залы, мастерские. Знала запах краски и мокрой глины, знала, как меняется свет в коридорах к вечеру.

Я бывала здесь много раз.

И всё равно мне хотелось сюда поступить.

Не потому, что мне требовалось разрешение рисовать. Рисовать я начала задолго до того, как научилась читать. Просто мне хотелось учиться среди людей, для которых живопись была главным делом жизни.

Особенно среди таких, как Илья.

— Ты чего остановилась? — спросила Оля.

— Смотрю.

— Ты ещё насмотришься. Пошли!

Мы вошли во двор.

У списков уже собралась толпа. Кто-то радостно кричал, кто-то разговаривал по телефону, кто-то стоял неподвижно и смотрел на лист бумаги, словно надеялся, что буквы изменятся.

Я достала телефон.

— Давайте сначала найдём вас.

— Почему сначала нас? — спросила Оля.

— Потому что я за вас переживаю.

— А за себя?

— Нет.

Она хотела что-то ответить, но передумала.

Илья подошёл к спискам первым.

Он не торопился. Читал внимательно, строку за строкой.

Я знала эту его привычку. Илья никогда не искал глазами только то, что хотел увидеть. Он сначала смотрел на всё целиком.

— Есть, — сказал он.

Оля схватила его за руку.

— Кто?

— Я.

— Илья!

Она обняла его так крепко, что он едва удержал равновесие.

— Подожди, — сказал он. — Тебя ещё ищем.

Я уже нашла.

— Оль, поздравляю.

Она резко повернулась ко мне.

— Что?

— Ты поступила.

— Где?!

Я показала строку.

Оля наклонилась к листу, прочитала свою фамилию, потом ещё раз, затем закрыла лицо руками.

— Господи…

Илья обнял её.

Я сфотографировала список.

На фотографии были обе фамилии.

Мне хотелось сохранить этот момент. Они столько лет к нему шли.

Оля плакала и смеялась одновременно.

— Зарка! Мы поступили!

— Я вижу.

— Мы все трое будем здесь учиться!

— Конечно.

Она обняла меня, потом снова Илью.

Я решила, что теперь можно найти и себя.

Просмотрела список сверху вниз.

Не нашла.

Посмотрела ещё раз.

Странно.

Возможно, моя фамилия была на другом листе.

Я проверила соседний.

Потом ещё один.

— Зар? — позвал Илья.

— Сейчас.

Я сделала фотографии всех списков.

На телефоне открыла ЭХО.

— Эхо, найди мою фамилию на этих фотографиях.

Программа попросила подтвердить доступ к изображениям. Я подтвердила.

Несколько секунд она распознавала текст.

Горенко — совпадений не найдено.

Я нахмурилась.

— Повтори поиск. Учитывай возможные ошибки распознавания.

ЭХО повторила.

Совпадений не найдено.

Я увеличила фотографии и стала читать сама.

Фамилии были напечатаны достаточно чётко. Ошибиться при распознавании было трудно.

— Зара, — сказал Илья, — что случилось?

— Меня нет.

— Где?

— В списках.

Оля перестала улыбаться.

— Как нет?

— Вот так.

— Ты все посмотрела?

— Да.

Илья взял у меня телефон.

Я видела, как он просматривает фотографии. Медленно, внимательно.

Потом подошёл к стенду и проверил листы ещё раз.

— Может, есть отдельный список? — предположила Оля.

— Может быть, — сказала я.

Это было разумное предположение.

Должно было быть какое-то объяснение.

Я ведь сдала рисунок. И живопись. И композицию.

В результатах творческих испытаний у меня не было ничего такого, что могло бы помешать поступлению.

Оставались общеобразовательные экзамены.

Но и там я не ожидала проблем.

— Пойдём узнаем, — сказал Илья.

Мы вошли в здание.

В коридоре нас остановил преподаватель, которого я знала уже несколько лет.

— Здравствуйте, Зара!

— Здравствуйте.

— Поздравляю вас!

Я улыбнулась.

— Пока не с чем.

Он удивился.

— Как это?

— Меня нет в списках поступивших.

— Не может быть.

— Я тоже так думаю.

Он посмотрел на меня, потом на Илью и Олю.

— Подождите здесь.

И ушёл.

Оля тихо спросила:

— Зар, а вдруг это ошибка?

— Тогда её исправят.

Я старалась рассуждать последовательно.

Если меня нет в списке, возможны несколько причин. Ошибка при составлении списка. Ошибка в документах. Неучтённый результат. Или я действительно не прошла конкурс.

Последний вариант казался наименее вероятным.

Но исключать его только потому, что он мне не нравился, было бы неправильно.

Преподаватель вернулся.

— Зара, пройдите в деканат. Там вам объяснят.

Он говорил уже другим голосом.

Я поблагодарила его.

Оля хотела пойти со мной, но я попросила их подождать.

— Я быстро.

В деканате сидела женщина, которую я раньше не встречала.

Я представилась.

Она нашла мои документы.

— Горенко Зара… Да. К сожалению, вы не прошли.

— Почему?

Она посмотрела в ведомость.

— У вас неудовлетворительный результат по литературе.

Я не сразу поняла смысл сказанного.

— По литературе?

— Да.

— Вы уверены?

Она повернула ко мне ведомость.

Я увидела свою фамилию.

Увидела результат.

— Но я отвечала на вопрос об Ахматовой.

— Да, здесь указана тема.

Я посмотрела на строку ещё раз.

Анна Андреевна Ахматова.

Я любила её стихи. Знала многие наизусть. Читала не только стихи, но и письма, воспоминания современников, исследования её творчества.

И всё-таки в ведомости стоял неудовлетворительный результат.

— Можно узнать, что именно было неправильно в моём ответе?

Женщина вздохнула.

— Вам нужно обратиться в экзаменационную комиссию. Здесь у нас только результаты.

— Я могу посмотреть работу?

— Уточните порядок ознакомления и апелляции.

Я записала, куда обратиться.

Поблагодарила её и вышла.

В коридоре меня ждали Оля и Илья.

Оля сразу подошла ко мне.

— Ну?

— Я не поступила.

Она смотрела на меня, не понимая.

— Как?

— Не сдала литературу.

— Ты?!

— Да.

Илья ничего не сказал.

Я была ему за это благодарна.

Мы вышли на улицу.

Толпа возле списков почти не изменилась. Люди продолжали радоваться, плакать, звонить родителям.

Я посмотрела на Академию.

Ещё утром мне казалось, что следующие несколько лет моей жизни уже определены.

Теперь оказалось, что нет.

— Зар, — сказала Оля, — мы можем подать апелляцию.

— Я узнаю, как это сделать.

— Это же какая-то нелепость!

— Возможно.

— Ты ведь знаешь Ахматову лучше всех нас!

— Это не означает, что я правильно ответила на экзамене.

Я произнесла это спокойно.

И только после того, как произнесла, поняла, что совершенно не представляю, как могла ответить неправильно.

Илья взял меня за руку.

— Пойдём домой?

Я кивнула.

Мы пошли вдоль Невы.

Оля всё ещё возмущалась. Говорила, что такого не бывает, что нужно обязательно разобраться, что кто-то что-то перепутал.

Я слушала её вполуха.

Мне хотелось вернуться в деканат, взять ведомость, проверить каждую цифру, каждую подпись, каждую строку.

Но цифры не менялись оттого, что на них смотрели.

И фамилия не появлялась в списке от повторного поиска.

Я достала телефон и открыла ЭХО.

На экране оставался последний ответ:

Горенко — совпадений не найдено.

Я закрыла программу.

Впервые за много лет я не знала, что буду делать дальше.



Глава вторая. Ахматова


— Я пойду с тобой, — сказала Оля.

— Зачем?

— Чтобы ты не была одна.

— Я не одна. Со мной ЭХО.

Оля посмотрела на меня.

— Зар, я сейчас серьёзно.

— Я тоже.

Мы стояли возле Академии. Илья держал Олю за руку, но смотрел на меня.

— Давай я тоже пойду, — предложил он.

— Илюш, вы оба поступили. Идите праздновать.

— Без тебя?

— Почему без меня? Вечером встретимся.

Оля хотела возразить.

— Мне нужно узнать, почему меня не приняли, — сказала я. — Вы же не можете вместо меня это выяснить.

— Можем хотя бы подождать.

— Оль, я не потеряюсь.

Она вздохнула.

Илья отпустил её руку, подошёл ко мне и обнял.

— Позвони, как закончишь.

— Позвоню.

Я проводила их взглядом и вернулась в Академию.

;

В деканате мне объяснили порядок ознакомления с результатами и подачи апелляции.

Я записала всё в телефон. ЭХО создала напоминания, а затем предложила добавить в календарь крайний срок подачи заявления.

Я согласилась.

Это было удобно. Не нужно держать в голове даты, которые можно доверить программе.

Собственно, для этого я её когда-то и написала.

Пока я заполняла заявление, ко мне подошёл мужчина лет пятидесяти. Я видела его раньше на экзамене, но фамилии не помнила.

— Зара Горенко?

— Да.

— Вы хотите оспорить оценку?

— Сначала я хочу понять, за что её получила.

Он посмотрел на заявление.

— Вы не согласны с результатом?

— Я пока не знаю, согласна или нет. Мне не объяснили, что было неправильно.

— Вы считаете, что хорошо ответили?

— Да.

— Вот как.

Он произнёс это без насмешки, но мне показалось, что мой ответ его удивил.

— Пойдёмте, — сказал он.

Мы прошли в небольшую аудиторию.

Он предложил мне сесть, сам устроился за столом и раскрыл папку.

— У вас был вопрос об Анне Ахматовой.

— Да.

— Вы помните свой ответ?

— Почти дословно.

— Расскажите.

Я начала с того места, где, по моему мнению, возникло недоразумение.

В билете предлагалось охарактеризовать творчество Ахматовой, уделив особое внимание любовной лирике.

Я говорила о ранних стихах, о точности деталей, о том, как несколько бытовых жестов способны передать то, для чего другому поэту потребовались бы страницы объяснений.

Потом перешла к более поздним произведениям.

Мне казалось неправильным рассматривать Ахматову только как автора любовной лирики, словно всё остальное было необязательным дополнением.

Я говорила о памяти, о времени, о человеке перед лицом истории.

— Достаточно, — остановил меня собеседник.

Я замолчала.

— Вот именно об этом вам и говорили на экзамене. Вы уходили от вопроса.

— Но я говорила об Ахматовой.

— Вопрос был конкретный.

— Я начала с любовной лирики.

— А потом стали рассказывать то, о чём вас не спрашивали.

— Потому что иначе получалась неполная характеристика её творчества.

Он закрыл папку.

— Зара, вы, несомненно, много читали.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Я удивилась.

— Почему?

— Потому что на экзамене оценивается не количество прочитанных книг. Оценивается ответ на поставленный вопрос.

— Но если вопрос предполагает неполное представление о предмете…

— Вы не должны исправлять экзаменационный билет.

Я задумалась.

Это была неожиданная формулировка.

— А если в билете ошибка?

— Тогда вы можете на неё указать.

— Но разве неполнота не может быть ошибкой?

— Не всякая неполнота является ошибкой.

Я кивнула.

С этим я была согласна.

Он, кажется, решил, что мы наконец поняли друг друга.

— Видите?

— Да. Но тогда я не понимаю, почему получила неудовлетворительную оценку. Даже если исключить всё, что я сказала сверх вопроса, оставшейся части достаточно для положительной оценки.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы действительно так считаете?

— Да.

— Вы не ответили на несколько уточняющих вопросов.

— На один я ответила, что не согласна с его формулировкой. На второй попросила уточнить, какой период творчества имеется в виду.

— Именно.

— Но это же не означает, что я не знаю ответа.

— Для экзаменатора это может означать, что вы затрудняетесь ответить.

— Тогда нужно было спросить меня прямо.

Он немного помолчал.

— Зара, вы всегда так разговариваете с преподавателями?

— Как?

— Словно сдаёте экзамен не вы, а они.

Я растерялась.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу производить такое впечатление.

— Я не хотела никого экзаменовать.

— Возможно.

— Я хотела ответить правильно.

— А вам следовало ещё и услышать, что вас спрашивают.

;

Из аудитории я вышла с гораздо большим количеством вопросов, чем вошла.

До разговора я предполагала, что в ведомости ошибка.

Теперь я понимала, что оценка могла быть выставлена сознательно.

Но по-прежнему не понимала, была ли она справедливой.

Я села на скамью в коридоре и достала телефон.

— Эхо, открой заметку «Экзамен по литературе».

На экране появился текст, который я надиктовала сразу после экзамена. Я записывала свои ответы после каждого испытания — не потому, что сомневалась в результате, а потому, что мне было интересно потом сравнить, как я отвечала и как могла бы ответить лучше.

Я перечитала запись.

Затем ещё раз.

— Эхо, выдели фрагменты, относящиеся к любовной лирике Ахматовой.

Программа отметила несколько абзацев.

Я прочитала их отдельно.

Ответ получался вполне связным.

— Найди опубликованные требования к экзамену по литературе.

ЭХО открыла найденные материалы.

Я стала сопоставлять их со своим ответом.

Через двадцать минут мне стало ясно, что формально у меня есть основания просить пересмотра результата. Но я не могла определить, насколько они убедительны для комиссии.

ЭХО тоже не могла.

Она находила документы, сравнивала формулировки, выделяла совпадения. При необходимости обращалась к внешним сервисам.

Но она не знала, почему экзаменатор рассердился, когда я попросила уточнить вопрос.

И я не знала.

Я вспомнила его слова:

«Словно сдаёте экзамен не вы, а они».

Я ведь действительно не хотела никого обидеть.

Если человек задаёт неточный вопрос, разве не лучше уточнить его, прежде чем отвечать?

Я открыла новую заметку.

Написала:

Возможная причина: экзаменатор воспринял уточнение как оспаривание его компетентности.

Посмотрела на запись.

Потом добавила:

Не доказано.

;

Дома меня встретил папа.

— Ну что?

— Не поступила.

Он остановился.

— Почему?

— Литература.

— Ты шутишь?

— Нет.

Он помолчал.

— Что будешь делать?

— Подам апелляцию.

— Правильно.

Я прошла в комнату, включила компьютер и перенесла на него фотографии списков, документы и заметки.

Папа заглянул ко мне.

— Есть будешь?

— Потом.

— Зар, ты расстроилась?

Я повернулась к нему.

— Да.

— А по тебе не скажешь.

— Я знаю.

Он подошёл и положил руку мне на плечо.

— Ничего. Разберёмся.

— Пап, а если они не изменят оценку?

— Тогда будешь решать, что делать дальше.

— Я уже думаю.

— Вот и хорошо.

Он ушёл на кухню.

Я снова посмотрела на требования к экзамену.

Впервые за день мне захотелось не разбираться, а просто закрыть все окна и лечь спать.

Но я не закрыла.

;

Вечером позвонила Оля.

— Ну что?

— Подала заявление.

— И?

— Будет рассмотрение.

— Они признали ошибку?

— Нет.

— Зарка, это же идиотизм!

— Не обязательно.

— Что значит «не обязательно»?

— Возможно, я действительно неправильно ответила.

— Ты?!

Я улыбнулась.

Оля произносила это слово уже второй раз за день с одинаковой интонацией.

— Оль, я могу неправильно ответить на экзамене.

— На экзамене по литературе? По Ахматовой?

— Да.

— Я в это не верю.

— А я пока не знаю.

Она помолчала.

— Илья рядом. Хочешь, дам ему трубку?

— Конечно.

Послышался шорох.

— Зар?

— Привет, Илюш.

— Как ты?

— Не очень.

— Я так и думал.

Я прислонилась к спинке кресла.

— Мне сказали, что я отвечала так, будто экзаменовала преподавателей.

Илья не засмеялся.

— А ты?

— Что я?

— Ты действительно так отвечала?

— Я уточняла вопросы.

— Зачем?

— Потому что они были неточными.

Он немного помолчал.

— Зар, можно я тебе кое-что скажу?

— Конечно.

— Когда ты говоришь человеку, что его вопрос неправильный, он не всегда слышит, что ты хочешь помочь.

— А что он слышит?

— Что он глупее тебя.

Я долго молчала.

— Но я ведь этого не говорю.

— Я знаю.

— И не думаю.

— Знаю.

— Тогда почему он должен так слышать?

— Не знаю, Зар. Но иногда слышит.

Я посмотрела на экран.

Там всё ещё была открыта моя заметка.

Не доказано.

— Илюш, — спросила я, — а ты бы обиделся?

— На тебя?

— Да.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю.

Я улыбнулась.

— А если бы не знал?

Он задумался.

— Наверное, мог бы.

После разговора я долго сидела неподвижно.

Потом открыла заметку и добавила ещё одну строку:

Возможная причина: правильность замечания не гарантирует, что собеседник воспримет его как помощь.

Это было гораздо сложнее, чем я ожидала.

;

Перед сном я достала из шкафа папку с рисунками.

Там лежали мои последние работы, которые я готовила к поступлению.

Я разложила их на полу.

Рисунок. Живопись. Композиция.

Я знала, что могла сделать лучше. В одном месте слишком резкий переход света, в другом неудачно решён край формы. В третьем я увлеклась деталями и потеряла целое.

Илья заметил бы это сразу.

Я тоже замечала, но обычно позже.

Мне хотелось учиться.

Не просто получить диплом. Не просто доказать, что умею рисовать.

Мне хотелось, чтобы рядом были люди, способные увидеть мои ошибки раньше меня.

Я собрала листы обратно.

Потом подошла к окну.

Город ещё не спал. В Петербурге летом вообще было трудно определить, когда он должен спать.

На столе лежал телефон.

Я взяла его.

— Эхо, напомни мне завтра проверить время заседания апелляционной комиссии.

Напоминание создано.

— Спасибо.

Пожалуйста, Зара.

Я положила телефон.

У меня были книги. Картины. Программы. ЭХО, которой пользовались люди, никогда меня не видевшие.

Но я хотела поступить в Академию художеств.

И пока не могла придумать, чем заменить это желание.

На следующий день я собиралась снова туда пойти.


Ассоль

Я до сих пор не знаю, почему Илья согласился снимать видео.

Фотографировать он любил. Причём фотографировал как художник: мог десять минут выбирать точку, потом сделать один кадр и убрать телефон. Я иногда просила его снять меня, потому что у него получалось лучше, чем у меня самой. Не технически — с техникой я прекрасно справлялась. Он просто видел то, чего не видела я.

А видео он почти никогда не снимал.

Но в тот вечер согласился.

Это был наш выпускной.

На мне было белое летнее платье в чёрный горошек. Не новое. Я носила его уже несколько лет, и оно мне очень нравилось.

Некоторые девочки пришли в платьях, купленных специально для выпускного. Были даже такие, которые до этого вечера никто ни разу не видел. Красивые, конечно. Но я не понимала, зачем покупать новое платье, если у тебя уже есть любимое.

Своё я выбрала даже не задумываясь.

Оля ничего не сказала. Илья тоже. Они привыкли.

Мы вышли к Неве уже вечером, когда солнце стояло низко, но до заката оставалось ещё довольно долго. Белые ночи я любила с детства. В них было что-то неправильное: часы утверждали, что наступает ночь, а глаза с этим не соглашались.

На набережной было полно выпускников. Кто-то фотографировался, кто-то кричал, кто-то пытался петь. Девочки придерживали подолы, мальчики носили пиджаки на руках. Родители старались не потерять детей, которые уже считали себя взрослыми.

Мы шли втроём.

Оля держала Илью под руку. Я шла рядом и рассказывала что-то про парусники. Кажется, про то, почему парус может тянуть судно не только по ветру. Илья слушал. Оля — не уверена.

Потом я сказала:

— Илюш, у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Помоги мне сегодня стать женщиной.

Он остановился.

Оля тоже.

— Зара, — произнесла она.

— Что?

— Ты сейчас серьёзно?

— Конечно.

Я давно об этом думала. Мне хотелось, чтобы мой первый раз был именно с Ильёй. Я любила его столько, сколько себя помнила. И никому другому не доверяла бы так, как ему.

При этом я прекрасно знала, что он любит Олю.

Я вовсе не собиралась их разлучать.

— Зар, нет, — сказал Илья.

— Почему?

— Потому что я не хочу.

Я кивнула. Ответ был совершенно определённый.

Но Оля, кажется, решила, что разговор ещё не окончен.

— Ты вообще понимаешь, о чём просишь?

— Да.

— Ты предлагаешь моему парню переспать с тобой!

— Оль, я ведь не предлагаю ему бросить тебя.

— Спасибо большое!

— Я у вас ничего не отнимаю.

Она посмотрела на меня так, словно я сказала что-то совершенно невероятное.

— Ну да, я убью вас обоих и погибну за решёткой. Тебе правда этого хочется?

— Оль, ты же никого не убьёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю.

Илья взял её за руку.

— Оль, я сказал нет. Всё.

Она отвернулась к реке.

Я не понимала, почему она так рассердилась. Илья отказался. Я приняла отказ. Разве вопрос не был закрыт?

Некоторое время мы шли молча.

Потом я заметила парусник.

Он шёл по Неве, и его белые паруса красиво светились на фоне вечернего неба.

— Илюш, сфотографируй меня!

Он достал телефон.

Я спустилась поближе к воде и встала так, чтобы парусник оказался за моим плечом.

— Нет, — сказал Илья. — Чуть левее.

Я сделала шаг.

— Ещё немного. Теперь поверни голову.

Он снял несколько кадров.

— Покажи.

Я посмотрела.

Фотографии были хорошие. Особенно одна, на которой ветер приподнял подол моего платья.

— А давай видео, — предложила я.

— Зачем?

— Хочу попробовать одну вещь.

В тот момент я ещё не знала какую.

Мне хотелось движения. Чтобы ветер, ткань, вода и паруса оказались в одном кадре. Фотография сохраняла мгновение, а я вдруг захотела увидеть, как оно возникает.

— Снимай, — попросила я.

— Уже снимаю.

Я подняла руки, повернулась к ветру, сделала несколько шагов.

Платье легко двигалось вокруг ног.

И тут мне пришла в голову идея.

Если подбросить ткань вверх, она на мгновение раскроется над головой. А потом упадёт. Илья успеет снять.

Я взялась за подол.

— Зара, ты что делаешь? — спросила Оля.

— Илюш, снимай!

— Снимаю.

Я одним движением стянула платье через голову и подбросила его вверх.

Ветер подхватил ткань.

Я подняла руки, ожидая, что платье сейчас опустится обратно.

Но оно не опустилось.

Белое, в чёрный горошек, оно раскрылось над нами, словно маленький парашют, и полетело к реке.

— Зарка! — закричала Оля.

Я смотрела на платье.

Оно летело гораздо дальше, чем я рассчитывала. Ветер нёс его к паруснику, который как раз проходил мимо.

Кто-то на набережной засвистел.

Я услышала смех, крики, несколько раз — своё имя.

Платье зацепилось за снасти.

И осталось там, белое в чёрный горошек, среди канатов и парусов.

Несколько секунд я просто смотрела.

Потом рассмеялась.

— Илья! Ты снял?

— Снял.

— Всё?

— Всё.

— Покажи!

— Зара! — сказала Оля. — Ты вообще понимаешь, что сделала?

— Не совсем. Я не рассчитывала, что оно так далеко улетит.

— Ты стоишь в белье посреди набережной!

Я посмотрела на себя.

Да, действительно.

Но сейчас меня больше интересовало видео.

— Илюш, покажи!

Он повернул ко мне экран.

Я увидела себя на фоне Невы. Увидела, как поднимаю руки, как платье взлетает, как ветер раскрывает его над моей головой. Потом ткань уходит из кадра, а я остаюсь стоять с поднятыми руками.

Илья не опустил телефон. Он продолжал снимать.

В кадре появились паруса.

На одном из них мелькнуло моё платье.

— Ассоль, — сказала я.

— Что? — спросила Оля.

— Так назовём.

— Что назовём?

— Видео.

Я попросила Илью включить ещё раз.

Он включил.

На втором просмотре я заметила то, чего не увидела сразу: когда платье взлетело, Илья немного изменил положение телефона. Поэтому парусник оказался точно там, где нужно.

Я бы так не успела.

— Илюш, ты гений.

— Просто повезло.

— Нет. Повезло мне с ветром. А ты правильно снял.

Он улыбнулся.

— Хорошо получилось, Зар.

От Ильи это была настоящая похвала. Он никогда не говорил «хорошо», если считал, что получилось плохо.

— Подождите, — сказала Оля. — А домой ты в чём пойдёшь?

— Тут недалеко.

— Зара!

Илья уже снимал пиджак.

— Держи.

— Спасибо.

Я надела его. Пиджак оказался почти впору, только в плечах был широковат. Рукава пришлось немного подвернуть.

— А платье? — спросила Оля.

Я посмотрела на парусник.

Он уже уходил дальше по реке.

— Жалко.

— Тогда зачем ты его выбросила?

— Я его не выбрасывала. Я его подбросила.

— Какая разница? Оно теперь на мачте!

— Оль, я не знала, что ветер его туда унесёт.

— А если не достанут?

— Будет очень жалко.

— И всё?

— А что ещё? Видео-то получилось.

Оля закрыла глаза.

— Господи, Зара.

Я не стала спорить.

Мне действительно было жалко платье. Я его любила. Оно было удобным, красивым, и я носила его с удовольствием. Я вовсе не собиралась с ним расставаться.

Но если бы кто-нибудь предложил мне обменять получившееся видео на возможность вернуться на несколько минут назад и удержать платье, я бы отказалась.

Такого кадра я больше никогда не сделаю.

Мы пошли домой.

От набережной до моего дома было минут двадцать пешком, если не торопиться. Я шла в Ильином пиджаке, Илья — в рубашке, Оля — рядом с ним.

По дороге я ещё дважды попросила показать видео.

На третий раз Илья сам протянул мне телефон.

— Держи. Только смотри под ноги.

Я посмотрела.

— Илюш, а ты заметил, как паруса совпали с моими руками?

— Заметил.

— Ты специально так снял?

— Я видел, куда ты встала.

— Но я сама этого не видела!

— Зато я видел.

Вот за это я и любила его как художника.

Я могла придумать необычную вещь. Могла исполнить её, иногда даже очень хорошо. Но Илья умел увидеть, где именно она станет красивой.

Оля почти не разговаривала.

Я решила, что она всё ещё сердится из-за платья и моего появления перед одноклассниками в белье.

Мне было немного обидно. Я ведь никому не сделала ничего плохого. Никого не заставляла смотреть. Не просила повторять за мной. И никого не собиралась смущать.

Просто хотела, чтобы этот вечер запомнился.

У меня получилось.

;

На следующий день платье мне вернули.

Один из наших одноклассников сумел разыскать людей с парусника. Как именно он это устроил, я так и не поняла. Он принёс платье ко мне домой, аккуратно сложенное в пакет.

Я открыла дверь в старых джинсах и футболке, которую давно пора было выбросить.

— Зара, это твоё?

Я заглянула в пакет.

— Моё!

И обрадовалась гораздо сильнее, чем ожидала.

— Заходи. Чай будешь?

Он согласился.

Пока я ставила чайник, он рассматривал мой компьютер, книги и картины. Особенно долго стоял перед автопортретом.

Потом пришёл папа. Они разговорились.

Я решила, что одного чая за возвращённое платье недостаточно, достала бумагу и уголь и нарисовала гостя.

Он сидел очень спокойно, почти не шевелился.

Когда я закончила, он долго смотрел на портрет.

— Это мне?

— Конечно.

— Спасибо, Зар.

— Тебе спасибо. Ты мне платье вернул.

После его ухода я повесила платье в шкаф.

Оно ничуть не пострадало.

;

Летом мы ещё виделись втроём.

Потом всё изменилось.

Сначала были вступительные экзамены. Илья и Оля поступили в Академию художеств, а я — нет. Мне пришлось заново придумывать ближайшие несколько лет своей жизни.

Но с Ильёй и Олей мы по-прежнему дружили.

Во всяком случае, я так считала.

Постепенно я заметила, что Оля перестала мне звонить.

Если я звонила сама, она отвечала. Разговаривала приветливо, спрашивала, как у меня дела, иногда даже смеялась. Но первой не звонила никогда.

Я несколько раз спрашивала, не случилось ли чего.

Она отвечала, что всё нормально.

Я ей не очень верила.

Только через полгода решилась заговорить об этом прямо.

— Оль, мне кажется, я должна попросить у тебя прощения.

— За что?

— За выпускной.

Она помолчала.

— Ты только сейчас вспомнила?

— Нет. Я давно замечаю, что ты на меня обижаешься. Но я, хоть убей, не понимаю, что тебя так задело. Ну разделась я перед одноклассниками. Хотела, чтобы этот день запомнился. И ведь получилось!

— Зара…

— Что?

— Ты действительно думаешь, что я обиделась из-за платья?

Я удивилась.

— А из-за чего ещё?

Оля не сразу ответила.

— Ты просила Илью переспать с тобой.

— Но он же отказался!

— Зара, ты сейчас опять это говоришь.

— Что?

— «Он же отказался».

— Ну да. А если бы не отказался, я бы сама удивилась.

Она долго молчала.

— Ты ничего не понимаешь, Зар.

Я хотела возразить, но не стала.

Наверное, она была права. Я действительно чего-то не понимала.

— Оль, прости меня, пожалуйста.

— За что?

Я задумалась.

— За то, что сделала тебе больно. Хотя я до сих пор не понимаю, как именно.

Она вздохнула.

— Ладно, Зар.

Мы ещё немного поговорили. Оля рассказала о занятиях в Академии, я — о программировании. На прощание она обещала позвонить.

Не позвонила.

А я ещё долго думала о том разговоре.

В конце концов решила, что не обязана понимать всё. Если Оле было больно, значит, было. Я ей верила.

Только одного я никак не могла понять: почему она так переживала из-за того, чего даже не произошло.

Видео я сохранила.

Оно называлось «Ассоль».

Иногда я пересматривала его и всякий раз радовалась, что Илья тогда не опустил телефон.

Выпускной действительно получился незабываемым.