8. Окончание университета

В мае 1838 года состоялся выпуск словесного (историко-филологического) отделения философского факультета. Молодые студенты выходили из стен Московского университета прекрасно подготовленными, с широким кругозором и глубокими фундаментальными знаниями. Всего полный курс университета оканчивали 17 человек, из них 10 получили степень кандидата, 7 – степень действительного студента.

Михаил Катков окончил университетский курс кандидатом с отличием. С ним вместе окончили кандидатами: Фёдор Буслаев, Юрий Самарин, Михаил Строев (эти трое в списке были поставлены выше Каткова). За ним следовали Дмитрий Каменский (впоследствии из Лондона присылавший статьи в «Русский вестник»), Василин, Преображенский, Кротков.

Сергей Григорьевич Строганов (1794–1882), который долгое время руководил Московским университетом, имел особые виды на выпускников 1838 года, многие из которых являлись его протеже. Большие надежды возлагались им на Буслаева, Самарина и Каткова, чьи выпускные диссертации были отмечены при защите и рекомендованы к публикации. Это была одна из традиционных форм поощрения лучших работ.

После выпускных экзаменов, в мае 1838 года, сокурсник Каткова, будущий известный славянофил Юрий Самарин писал матери Софье Юрьевне: «Я уверен, милая маменька, что Вы еще более, чем я сам, порадуетесь известию, которое я Вам объявлю. Наконец я окончил время испытаний, цель достигнута, я кандидат. Если Вы тревожились за меня во время моих испытаний, то по крайней мере недолго – всё кончилось в несколько дней... Некоторые полагают, что я вышел первым, но я не люблю, чтобы людей сортировали как мериносов, что значит – первый, второй, третий, эти различия ни на чем основаны быть не могут. Я довольствуюсь тем, что нахожусь в числе лучших, и уверен, что и Вы этим удовлетворитесь!"
Впоследствии, одним из мест службы Самарина была Рига, где он написал свои известные письма по Остзейскому вопросу, за что в марте 1849 года поплатился заключением на двенадцать дней в Петропавловскую крепость. Однако после личного разговора Николая I с арестованным, император распорядился освободить общественного деятеля. 

Впоследствии пути Самарина и Каткова не раз пересекались. Хотя их позиции по разным вопросам часто были неодинаковы и они вели горячую полемику в прессе, это не мешало в частной переписке оставаться товарищами, сохранять прежние товарищеские связи.

В течение первого года после окончания университета Катков усердно готовился к сдаче экзамена по русской словесности на степень магистра, который он с успехом и выдержал в 1839 году. Одновременно он сотрудничал с историко-литературным журналом "Московский наблюдатель», где им были опубликованы несколько переводов. Одним из самых удачных, по мнению критики, был перевод Каткова стихотворения Гейне «К матери» (1839, кн. 2), в который он вложил собственные чувства сыновней нежности:

От матери неопытный мечтатель
Я в мир пошел любовь искать,..
И все ходил, любви искал, ходил.
Напрасно: я любви не находил!..
Больной, назад я путь поворотил,
Пришел домой, и мать меня встречала.
И то, чего душа моя алкала, —
Любовь, любовь
в глазах ее сияла.

С приходом Белинского в марте 1838 года к руководству журналом "Московский наблюдатель", облик издания стал меняться. От идей Шеллинга редакция стала поворачиваться к философии Гегеля. Белинский в эту пору переживал период «примирения с действительностью», пропагандируя, как ему казалось, основные положения философского учения Гегеля. Он раскрывал, разъяснял их применительно к историческому развитию общества, к эстетике и критике. Вместе с Белинским в журнал пришли М. А. Бакунин, В. П. Боткин, М. Н. Катков, живо интересующиеся вопросами философии и эстетики, поэты и писатели К.С. Аксаков, В.И. Красов, И.П. Клюшников, П.Н. Кудрявцев – практически весь состав кружка Николая Станкевича. Из Воронежа присылал свои стихи Кольцов.

Роль программной статьи в обновленном журнале выполнило предисловие Михаила Бакунина к переведенным им «Гимназическим речам» Гегеля, в котором формулировались основные принципы философии Гегеля, восторженно цитировался ее тезис: «Все действительное – разумно, все разумное – действительно». Сам Белинский с апреля 1838 по июнь 1839 года опубликовал в «Московском наблюдателе» около 130 статей, рецензий и заметок, а также пьесу «Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь».

Через год после окончания университета Каткову улыбнулось счастье, и он получил от известного петербургского издателя Андрея Александровича Краевского приглашение участвовать в «Отечественных записках». В начале 1839 года Катков отправился в Петербург и лично познакомился с Краевским. Молодой литератор очень понравился Краевскому даже предлагал Каткову место главного критика, но договор по каким-то причинам не состоялся.Уже после этого Краевский решился пригласить в свой журнал и Белинского. Михаилу Никифоровичу Каткову к моменту переезда в Петербург едва исполнился 21 год, но выглядел он несколько старше, его плотная крепкая фигура внушала уважение. Катков же рекомендовал Краевскому Бакунина и сам обещал написать биографию Гегеля.

Большую часть времени Катков проводил в постоянном усиленном труде, который, кроме его внутренней потребности, был необходим ему потому, что этим трудом он должен был содержать не только себя, но свою старуху-мать и брата, который тогда приготовлялся к университету». Жизнь одинокого молодого человека вдали от семьи в огромном и холодном Петербурге, полном соблазнов, испытывала на прочность характер Каткова, приучая его к самостоятельности в больших и малых делах. В письме к родным (8 июля 1840 года), поинтересовавшись здоровьем «милой маменьки», он делился своими планами поездки за границу и настроением, таким же изменчивым, как небо северной столицы: «Теперь, я думаю, в Москве погода прекрасная, не то, что в Петербурге: не успеет солнце проглянуть – и тучки и дождь хуже осени.Что же ты ко мне не пишешь, любезный Мефодий? Чем ты занимаешься теперь? Постарайся хорошенько этим временем заняться немецким языком и приготовь себя – как, помнишь, мы говорили с тобою – ко второму..." Катков часто возвращался в Москву, живя фактически на два города.

Свою деятельность в "Отечественных записках" Катков Начал с перевода статьи Варнгагена фон Энзе о Пушкине; затем следовали статьи «О русских народных песнях», об «Истории древней русской словесности» Максимовича, о сочинениях графини Сарры Толстой. Кроме того, он продолжал заниматься переводами из Шекспира и Гейне (перевел «Ромео и Джульетту» и «Рэдклифа»), вел чрезвычайно деятельно библиографический отдел в журнале, и поэтому Белинский мог с полным основанием писать в 1840 году, что «Отечественные записки» существуют трудами только трех людей: Краевского, Каткова и самого Белинского.

В статье о русских народных песнях уже проявилась одна струя позднейшей катковской деятельности, именно: национальная. «Солнце,;—;восклицает молодой Катков,;—;озарило дивное зрелище, озарило дивную монархию, какой еще не видало человечество. Откуда, как возникла она? Каким чудом так внезапно, так неожиданно из хаоса и мрака явился этот исполинский организм, атлетически сложенный, раскидавшийся своими мощными членами во все концы мира? Каким чудом вдруг без труда и развития сочленилось и образовалось это ужасающее своим громадным объемом целое, проникшее собою с беспримерною силою все свои части, до бесконечности разнородные, и связывающее их в неразрывном единстве государства, предназначенного свыше управлять кормою человечества?» Конечный вывод статьи тот, что русскую историю следует разъяснять философским путем и что одним из самых важных источников подобного разъяснения является народное песнетворчество.

В другой публикации Каткова – многоплановой критической статье, посвященной двухтомному собранию «Песни русского народа» И. П. Сахарова, он видит особый смысл, в нем сокрыты большие сокровища и открываются непреходящие ценности народа. «О, эти звуки, эти песни принадлежат душе русской! В них жива наша Русь, в них скрыто ее горячее сердце с целым морем его чувствований; в них заключились со всем своим богатством, со всей благовонной святостью жизни различные эпохи..." («Отечественные записки», 1839, т. IV. кн. 6–7).

Придавая огромное значение государственной работе русских царей, Катков писал: «С Иоанна III на Руси начался рассвет. Тут уж не нужно так пристально всматриваться в явления, чтобы открыть в них смысл и движение: мрак рассеялся, и прогресс развития явственно обнаружился. Нужно ли говорить о том, какое великое значение имеет в русской истории Иоанн Грозный; как необходима была в ней власть этого истребителя всего, что еще оставалось от предшествовавшего периода, – этого царя-исполина, так мощно скрепившего своими руками только что сочленившийся организм и в лице бояр нещадно поражавшего отживших свое время удельных владельцев? Нужно ли говорить о том, как благотворна была для юного организма последняя страшная буря, разразившаяся над целою Россиею, буря самозванства, довершившая своим потрясением организацию частей, пробудив в народе такое энергичное чувство единокровности?.."  Но при этом Катков отмечает отрицательные стороны русского разгула: «одностороннее и неповершившее себя и потому ложное и недостойное отречение от своей личности или, лучше сказать, отречение от человеческой личности и унижение до безличности животного.

В статье о сочинениях графини Сарры Толстой (известной, воспетой Жуковским семнадцатилетней поэтессы, впадавшей в экстазы и ясновидение) Катков дал волю своему тогдашнему поэтическому настроению и, в общем, пришел к выводу, что в подобном состоянии человек иногда вернее прозревает истину, чем при помощи хладнокровно взвешивающего ума. Ее необычайно яркие способности и ранняя смерть в 17 лет от чахотки привлекли внимание к юному дарованию современников, среди которых был и Катков. Дочь легендарного «Американца», известного авантюриста, бретёра и картёжника, графа Фёдора Ивановича Толстого (1782–1846), прославившегося скандалами, многочисленными дуэлями и похождениями, она росла крайне болезненным ребенком. Но в семье она получила прекрасное домашнее образование. Писать стихи и прозу она начала очень рано и к 14 годам достигла заметных успехов на литературном поприще, в игре на фортепиано и в живописи.
Катков в своей статье говорил, что мы со всех сторон окружены чудесами, и предается следующим поэтическим излияниям: «Таинственный ужас объемлет душу в час полуденного затишья, когда природа, переполненная обременительными силами, будто ждет кого-то и не дождется, в дремучем сумраке леса деревья с вопросом помахивают своими махровыми вершинами; в чудном шуме, в котором сливаются фантастический шелест листьев и говор ночных насекомых, слышится вздох, и непонятною грустью подернуты спящие воды… Обаяние ли это призраков, болезнь мечтательной души или полусумрачное откровение высшей действительности, мерцание иной жизни?» 

За неполные два года работы в «Отечественных записках» им было опубликовано более 60 работ – целая вереница переводов, больших критических статей и кратких рецензий. Как переводчик, Катков обращался и к произведениям классиков мировой литературы – Шекспиру, Гёте, Вальтеру Скотту, и к современным авторам – Гейне, Гофману, Фенимору Куперу, и к трудам немецких философов Шеллинга и Гегеля.


Рецензии