Темпоральные вампиры

У меня в анамнезе филологический факультет, поэтому я начну гореть синим пламенем, если в разговоре о времени в литературе не начну с базы — работы философа, филолога, культуролога, литературоведа и обладателя ещё кучи регалий Михаила Михайловича Бахтина, который, естественно, на эту тему уже подумал.

Он ввёл в литературоведение понятие хронотопа, буквально «время-пространство»: способ, которым время в литературе становится видимым через пространство, а пространство приобретает смысл через происходящие в нём события.

Берём в пример дорогу. Сама по себе дорога — просто полоса земли между двумя точками, но в литературе она предполагает путь, а значит, прошедшее время, встречи, случайности и возможность приехать в конечную точку уже другим человеком. Герой дороги становится путешественником. Пространство показывает, какое время здесь возможно, а время — что это пространство способно сделать с человеком.

Если вы уже почуяли где-то рядом Эйнштейна, то всё правильно. Бахтин сам пишет, что термин «хронотоп» пришёл из математического естествознания и был обоснован на почве теории относительности.

И здесь литературоведческая теория неожиданно оказывается вполне применимой за пределами литературы. Если вслед за Бахтиным перестать мыслить время как пустую длительность, внутри которой с нами иногда случаются события, меняется сама единица, которой мы измеряем прожитое. Дорога перестаёт быть временем, которое нужно потерпеть между точками А и Б: у неё появляется собственный ритм, встречи, музыка, пейзаж и случайности, а человек внутри неё становится путешественником.

Огромная часть жизни вообще состоит из времени, которое мы привыкли считать промежуточным: ожидания, перемещения, повторяющихся действий, часов и дней, в которые как будто «ничего не происходит». Но «ничего не происходит» может оказаться не свойством самого времени, а способом его описания. Плотность жизни тогда зависит не только от количества событий, но и от способности распознавать событие в том, что раньше казалось промежутком между событиями. И сама идея «убить время» начинает выглядеть довольно странно: время не пустой контейнер, который нужно чем-нибудь заполнить до начала следующего важного события, — мы уже находимся внутри него, и оно уже что-то с нами делает.

У Бахтина есть ещё одна прекрасная мысль: даже когда человек пишет автобиографию о только что случившемся, тот, кто пишет, уже не совпадает с тем собственным «я», с которым это произошло. Сам акт рассказывания создаёт дистанцию, поэтому полностью вернуться в точку собственного прошлого невозможно — можно только рассказать о ней из нового настоящего.

И тогда текст оказывается довольно странным устройством, внутри которого встречаются времена, вообще не обязанные были встретиться. Автор может умереть за несколько веков до рождения читателя и описывать события ещё более далёкого прошлого, но в момент чтения всё это снова становится настоящим. Пока я читаю, давно умерший человек опять говорит, его герой снова не знает, что произойдёт на следующей странице, а я трачу на их уже завершившуюся историю совершенно настоящее время собственной конечной жизни.

Иногда мне кажется, что писатели — это темпоральные вампиры. Они питаются не кровью, а нашим временем и вниманием, причём смерть совершенно не прекращает этот процесс: Толстой по-прежнему забирает у живых людей недели, Пруст — месяцы, а Джойс в моём случае умудрился украсть полтора года.

Однако возвращают они больше, чем забрали. Мы отдаём книге несколько часов календарного времени, а получаем чужие жизни, эпохи, города, воспоминания и опыт, которого с нами никогда не происходило. Они крадут наше время и возвращают его более плотным. А заодно отсыпают немного литературоведческой оптики, с помощью которой эту плотность можно попробовать создавать уже самостоятельно. Но это, конечно, для продвинутых пользователей.


Рецензии