Жена дракона

бытовое фэнтези в четырёх х и эпилоге

1. Медовый месяц в подвале

Если бы мне в детстве сказали, что я выйду замуж за самого богатого жениха семи графств, я бы, вероятно, ужасно обрадовалась. К счастью, в детстве мне никто ничего не говорил, потому что папенька пропадал то на ярмарках, то в долговой яме, а мать считала, что разговоры с детьми вредят воспитанию. Так что все открытия я совершала сама, последовательно и с блокнотом в руках.
Первое открытие: баронства не падают с неба, они падают в долги. Наше — семнадцать раз за последние десять лет. Папенька вложился в алхимика, обещавшего философский камень в рассрочку, потом в купца, обещавшего шёлк с востока по цене крапивы, потом в церковного брата, обещавшего отпущение грехов за инвестиции. Грехи отпустили. Инвестиции ушли.
Второе открытие: на невесте с родовым именем, потрёпанной репутацией и приданым из двух шкафов можно всё-таки заработать, если правильно выбрать покупателя. То есть мужа.
Лорд Аристарх Грейсток выбрал меня сам, что поначалу показалось мне единственным необъяснимым обстоятельством во всей этой истории. Богатый — до неприличия, старый — до неприличия, затворник — до неприличия. Никто не видел его лицо при свете дня, он носил перчатки даже в июле, от него пахло серой и мятными каплями, и он купил наш замок с аукциона, когда папенька не смог заплатить за него церковному брату, а потом — что было уже совсем дико — сделал мне предложение.
Я, честно говоря, подозревала, что лорд Грейсток — банкрот, беглец, прокажённый или всё сразу. Но я составила список потенциальных мужей графства, ранжировала его по столбцу «ликвидность» и обнаружила, что даже если Грейсток — прокажённый банкрот, сбежавший от одиннадцати жён, математика всё равно была на его стороне.
Свадьбу сыграли скромно: четыреста гостей, тысяча свечей, три обморока среди дам, один у священника. Жених стоял бледный, прямой и потный, сжимал мою руку в перчатке с такой осторожностью, будто боялся раздавить, и умоляюще косился на выход. В конце церемонии он выдохнул так, что три ближайшие свечи погасли, а священник, который уже приходил в себя, упал второй раз.
— Сквозняк, — объяснил лорд Грейсток.
— Разумеется, — согласилась я и сделала пометку в блокноте: сквозняк, локализованный в области рта жениха. Учесть при покупке свечей.
Первая брачная ночь началась с того, что муж, промыв мне слоновую кость со шпоном до зеркального блеска, попрощался, поцеловал мне руку — губы были подозрительно горячие — и произнёс:
— Милочка моя, я должен… отлучиться по неотложным делам. Насчёт одного давления.
— Какого давления? — спросила я.
— Подземного, — сказал он и вышел так быстро, что от него остался только запах мяты и лёгкая гарь.
Я осталась в опочивальне размером с приходскую школу, при семи каминах, из которых горел один, и с брачной кроватью, на которой можно было спать впятером поперёк. Я подождала час. Потом второй. Я не скучала — я переписывала в новую книгу список свадебных подарков и прикидывала, что из серебра можно продать без ущерба для репутации. К третьему часу я поняла, что в моём положении — замужем, заперта, одинока — профессионально ведёт себя только бухгалтерия.
Поэтому я взяла канделябр, накинула халат — розовый, кружевной, свадебный, за который портной запросил столько, что я дважды перечитала счёт, — и отправилась искать мужа.
Коридоры замка Грейсток были длинные, холодные и обставлены так, как обставляют люди, у которых денег больше, чем вкуса, а вкуса больше, чем времени. Портреты предков. Гобелены с охотой на что-то зубастое. Часы, которые били не часы, а четверти, и лениво. Я шла, стуча каблуками, и эхо отвечало мне с таким уважением, будто я здесь хозяйка. Что было приятно.
Мужа не было ни в библиотеке, ни в кабинете, ни в курительной — там вообще стояла клетка с канарейкой, единственным живым существом, которого я встретила за вечер. Канарейка посмотрела на меня с сочувствием эксперта и сказала:
— Подвал.
Я не преувеличиваю. Канарейка сказала «подвал». Но к этому моменту я была готова слушать советы даже от птицы.
Дверь в подвал нашлась за гобеленом с охотой на что-то зубастое — что было в своём роде логично. За дверью начиналась лестница, очень длинная, очень каменная, и чем ниже я спускалась, тем теплее становился воздух. Тепло шло снизу, вместе с запахом серы, остывающего металла и мяты. На двенадцатом повороте мне стало ясно, что подвал в этом замке занимает больше места, чем всё, что над подвалом, включая замок.
На тринадцатом повороте стало светло.
Я вышла из темноты в пещеру размером с собор, и первое, что я увидела, — это золото.
Я видела золото раньше. У нас дома. На подносе. Его относили ростовщику, когда мне было восемь. Я примерно понимала, что такое «много золота» — скажем, тележка. Может, две.
Передо мной была гора. Не образно. Настоящая гора, метрах в пятнадцати высотой, из монет, слитков, кубков, корон, подсвечников и того, что я издалека приняла за гнилые арбузные корки, а на подлёте опознала как короны. Гора дышала. Нет, не гора. На горе, наискось, как кот на стопке тёплого белья, лежал дракон.
Чёрный. Огромный. Чешуя отливала графитовым блеском, между пластинами проглядывала угольная краснота, как жара между углей в остывающем камине. Крылья, сложенные гармошкой, уходили в темноту — я честно попыталась оценить их размах и бросила это дело, потому что крылья заканчивались где-то за колоннами. Из ноздрей, размером с мою голову, выходил дым и сворачивался в ровные кольца. Дракон спал. Спал с многолетней привычкой — глубоко, хозяйски, чуть посапывая, и от каждого вдоха гора под ним тихонько пересыпалась, как сахар в мешке.
Я стояла с канделябром, в розовом халате, и смотрела на это великолепие, и во мне шёл внутренний диалог. Голос первый — тот, что воспитан романами, — говорил: «Ужас! Чудовище! Муж — чудовище!» Голос второй — тот, что считает, — говорил: «Тише. Не мешай золоту дышать».
Я всегда слушалась второго голоса. Он реже ошибается в расчётах.
Я обошла гору по кругу, не приближаясь, оценивая объём. Потом достала блокнот — он был у меня в кармане халата, потому что настоящая бухгалтерша спит с блокнотом, — прикинула угол естественного откоса насыпи, плотность укладки и, помедлив, сказала:
— Лорд Грейсток. Прошу прощения за беспокойство.
Дым из ноздрей сбился с колец.
— …но у меня к вам вопрос первостепенной важности.
Дракон открыл один глаз. Глаз был размером с обеденную тарелку, жёлтый, с вертикальным зрачком, и в нём отразилась я — маленькая, в кружевах, с огнём в руке. Зрачок сузился до ниточки.
— Кто посмел… — начал дракон, и голос у него был как обвал в шахте. Потом он сфокусировался, узнал меня — халат, видимо, помог — и голос резко сменил регистр: — …Маргарита. Ты. Ты не должна быть здесь. Ты должна спать. Это не то, что ты думаешь. То есть это именно то, что ты думаешь, но…
— Муж мой, — сказала я ровно, — сколько здесь золота?
— Что?
— Сколько. Здесь. Золота. Вон та гора. Тоннаж, вес, монетная масса. Назови цифру.
Дракон моргнул. Тарелка со зрачком моргнула — зрелище достойное кисти мастера.
— Я… не считал. Я дракон. Я не считаю, я… лежу на этом.
— Понятно, — сказала я. — Значит, не знаешь.
— Знаю, что оно моё!
— Оно твоё, и, поскольку вчера между нами был заключён законный брак, половина из него — наше, — сказала я. — А если ты не знаешь, сколько «оно», то не знаешь и того, что я вчера получила. Я, милорд, не подписываю документов, не читая. А наша брачная ночь — это документ. Составленный очень небрежно.
Дракон приподнял голову. Гора у него под боком съехала, и сверху посыпались монеты — мелким золотым водопадом. Одна, звякнув, покатилась к моим ногам и остановилась в розовой оборке. Я подняла её, посмотрела на оттиск и присвистнула. Я видела такие только в казне, и то на гравюрах.
— Ты не боишься, — сказал дракон с изумлением, каким люди обычно сообщают о рождении двойни.
— Я боюсь дробей с ошибкой округления, — сказала я. — Это страшнее. Сядь.
— Я лежу.
— Тогда ляг ровнее и слушай. Изложу суть. Ты — мой законный муж. Я — твоя законная жена. Ты богат, но не знаешь, насколько, что означает: имуществом управляют не ты, а случай, и, следовательно, случай в любой момент может обидеть меня. Этого я допустить не могу. Я была дочерью обедневшего барона двадцать четыре года и научилась одному: пока нет точной цифры, нет ни безопасности, ни достоинства, ни ужина. Поэтому завтра к утру мы садимся и составляем брачный договор. Тщательный. С приложениями. Сегодня ты спишь на своём золоте и, если хочешь, видишь кошмары, но к девяти утра ты будешь помнить, сколько у тебя монет, где лежат слитки, что в сундуках, что в подвалах, что в других подвалах, если они есть, и есть ли другие подвалы, если они есть.
Дракон смотрел на меня долго. Дым из ноздрей выходил неровно, как у человека, который забыл, как дышать.
— Обычно на этом месте кричат, — сказал он наконец почти обиженно. — Или падают в обморок. Или зовут священника. У меня есть коллекция реакций. Целых девятнадцать разновидностей. Я их систематизировал.
— Продай коллекцию, она стоит дешевле одного твоего подсвечника. И да — это что?
Я ткнула канделябром в темноту за колонной. Там, у стены, возвышались полки — фарфор. Ряды, этажи, галереи тонкого белого фарфора с золотой каймой: чашки, чайники, сахарницы, и весь этот хрупкий музей стоял в логове Чёрного Дракона, Грозы Семи Долин, о которой мне пели баллады до того, как я выучила таблицу умножения.
— Не трогай! — вздрогнул дракон так, что гора опять осыпалась. — Это ворденский фарфор! Тонкая роспись! Мне их везли из-за моря три раза, и три раза корабль тонул, и каждый раз я его поднимал. Лично. Лапами. Знаешь, что такое держать сундук с фарфором лапами в шторм, у которого температура тела как у печи?
— Не имею чести.
— Это стресс, — со знанием дела сказал дракон. — Но оно того стоит. Посмотри на кайму. Видишь золотой усик? Это ручная работа.
Я посмотрела на кайму. Усик действительно был. Внутри меня что-то тихо и противно шевельнулось — то самое, что шевелится у людей, которые понимают в фарфоре. Я задавила это шевеление сапогом делового интереса.
— Прекрасно, — сказала я. — В договоре будет отдельный раздел про фарфор.
— Раздел?
— «Особые условия хранения и ответственность сторон». Также раздел про шторы.
— При чём тут шторы?!
— Узнаешь утром.
Мы спускались к делам. Скажу сразу: дракон, как выяснилось, понятия не имел, сколько у него золота, потому что он складывал его «по красоте» и «по звону». Красивое — направо, звонкое — налево. У меня от этой системы слегка свело челюсть, но я сдержалась: ругать актив стоимостью в графство в первую брачную ночь — дурной тон.
Мы просидели до утра. Он таскал мне сундуки лапами — надо было видеть, как существо, способное снести город, держит замковый ключ в когтях с мизинец меня и поворачивает его с лицом, у которого написано: «главное — не сломать». Я писала. Он диктовал, путался, спорил, вспоминал, где зарыт клад, забывал, потом находил по памяти наощупь — ходил вдоль стен, стучал когтем в камень и угадывал пустоты, как старый зубной угадывает кариес.
— Здесь, — говорил он, — двенадцать бочек серебра. Трофейные. Из-под… не помню из-под кого, они сами пришли.
— В смысле — сами?
— Ну, пришли с оружием, ушли в бочки. Это была плохая эпоха, много было желающих.
— А здесь?
— А здесь ничего, тут я спал в четырнадцатом веке. Здесь моя старая лежанка. Не трогай, тут сентиментально.
На рассвете документ был готов. Я читала его вслух, он слушал, положив подбородок на лапы — в человеческом облике подбородок на подоконник, — и моргал. В человеческий облик он возвращался неохотно и с треском, как скрипучая мебель: сначала становился меньше, потом появлялись плечи, потом лицо, слишком правильное и слишком бледное, с чёрными волосами, собранными в шевелюру, которую причесать не смог бы и архангел. Единственное, что выдавало в нём дракона, кроме запаха серы и мяты, — глаза: жёлтые, с вертикальным зрачком, если присмотреться. И привычка дымить, когда волнуется. Из ушей.
— Пункт девятый, — читала я. — «Супруг обязуется предупреждать супругу о предстоящих актах чихания в радиусе не менее десяти шагов от штор, гобеленов, фарфора и других товарно-материальных ценностей».
— Я не чихаю по расписанию!
— Тогда этот пункт дороже стоит. Пункт десятый: «Амортизация штор от случайных возгораний списывается на счёт супруга из расчёта двенадцать крон за локоть. Занавес гардионский, бордовый, стоил как небольшая часовня, и если ты его подпалишь хоть краем — часовня будет на твоей совести».
— Я аккуратный дракон, — обиделся Аристарх. — Я сто лет не поджигал ни одной шторы.
— Ты сто лет не имел штор. У тебя была пещера и, судя по интерьеру, тоска. Пункт одиннадцатый…
Мы спорили до полудня. Он торговался за каждый пункт — неуклюже, старательно, как человек, который всю жизнь торговался только пламенем, а теперь ему дали перо. Оказалось, что Гроза Семи Долин торгуется противно хорошо. Оказалось также, что за двести лет он не доверил никому не то что золота — ключа от уборной, и подпись его под договором — кривая, старательная, выведенная с нажимом, как у школьника, — была первой его подписью за век.
— Здесь сказано, что ты управляешь всем, — сказал он, дочитав до конца. — Всем. Абсолютно.
— Разумеется. Ты не умеешь.
— Я умею сжигать армии!
— Это не специальность, это хобби, и оплачивается оно плохо. Подписывай.
Он подписал. Потом ещё раз — на втором экземпляре. Потом посмотрел на свои перчатки, снял одну, поцеловал мне руку — горячие губы, мятный запах, — и сказал тихо:
— Никто и никогда… — он запнулся, — …никто и никогда не требовал от меня отчётности. Все требовали золота. Просто золота. Ты первая, кто попросила список.
— Потому что список полезнее золота, — сказала я. — Золото кончается. Список — никогда.
Он смотрел на меня, и в жёлтых глазах с вертикальным зрачком было что-то, что я потом научилась распознавать: тот самый избыток чувств, из-за которого у драконов, как мы узнаем позже, выделяется уголь.
— К завтраку, — сказала я деловито, потому что моменты — это моменты, а завтрак по расписанию. — И, муж, запомни: я у тебя теперь не жена. Я — твоя управляющая с правом совместного сна.
В тот же день я завела новую книгу учёта и вывела на первой странице аккуратным почерком:
«Актив № 1. Муж, дракон, чёрный, 1 шт. Стоимость: несопоставима с активами графства. Оборотные средства: бездонны. Примечание: страшный только для тех, кто не читал условия договора».

2. Налог на паладинов

У всякой семейной идиллии есть свой пейзаж. Нашей был газон.
Лорд Грейсток, отслужив три с половиной века на поприще выжженной земли, вышел на пенсию и занялся тем, чем занимаются все отставные тираны: садоводством. Вдоль южной стены замка он разбил розарий, который холил с такой нежностью, с какой прежде не холил ни одно сокровище. Розы были альпийские, редкие, капризные, с именами, каждый сорт — как генерал: «Императорская Слеза», «Кровь Мученика», «Тихая Заупокойная». Он говорил с ними. Он давал им имена по клейму. Он один раз меня поймал на том, что я почти красиво — почти! — поставила в вазу три цветка, и распорядился так, будто я украла корону.
— Это рабочие экземпляры, — сказал он дрожащим голосом. — Милочка, это маточники. Это будущие черенки. Ты срезала династию.
— Я срезала три цветка, Аристарх.
— Династия из трёх цветков! — сказал он с убеждением человека, у которого вся династия действительно состояла из фарфора и роз.
При этом драконам, как выяснилось, противопоказаны собственные причуды: когда Аристарх волновался за розы, у него дымили уши, а когда расстраивался — он чихал, и чихал пламенем, и однажды спалил декоративный кустик самшита, за что потом неделю приносил самшиту извинения. Шторы, слава богу, в розарии не водились, иначе пункт десятый мы бы обсуждали не единожды.
И вот на этот газон, на эти грядки, на эту династию из черенков регулярно, с завидной сезонностью, приходили паладины.
Молодые. Блестящие. Наполненные цитатами. Как только в соседних графствах заканчивался учебный год в рыцарских академиях, они трогались в путь — с гербами, оруженосцами и стихами собственного сочинения — к логову Чёрного Дракона, Грозы Семи Долин. О том, что Гроза Семи Долин уже лет сорок как вышел на пенсию, купил фарфор и поливает розы, в академиях не знали. В академиях вообще знали немногое, зато знали громко.
Первая партия чуть не спалила нам весь урожай. Я вышла на утренний обход — в фартуке, с учётной книгой — и увидела следующую картину: по моему газону, сквозь клумбу с гиацинтами, гарцуя, шли пять рыцарей в сверкающих латах, впереди — знаменосец с полотнищем ордена Зари и Меча, позади — оруженосцы с котомками. Аристарх стоял у роз, в садовой фартучной накидке — да, он шил её на заказ, да, с карманами для секатора, — и держал лейку. Латунную. Красивую.
— Во имя Зари! — гаркнул передний, поднял меч. — Змей! Выходи на бой!
— Прошу на дорожку, — нервно сказал Аристарх, — не наступайте на неё, это «Императорская Слеза», ей всего два года, она нежная…
— ЗМЕЙ!!!
Дальше было страшно. Не для рыцарей — для роз. Аристарх от волнения чихнул, чихнул пламенем, пламя пошло поверх клумбы и выкосило ровным веером бордюр из бархатцев. Рыцари в панике кинулись врассыпную, топча гиацинты, один оступился в только что политую грядку и снёс боком панцирем целую куртину «Тихой Заупокойной». Полотнищем знаменосец смёл молодую актинидию. Через десять минут поле боя опустело — рыцари бежали, потому что по ним действительно кинуло пламенем, — и на газоне остались лишь примятые стебли, дым и Аристарх, сидящий на корточках среди погибели и тихо, по-стариковски, всхлипывающий.
— Милочка, — сказал он, не поднимая головы. — Я убил её. Я убил «Тихую Заупокойную».
— Ты её примял, а убил её паладин, — сказала я, ведя запись. — Бархатцы: полная гибель. Гиацинты: косвенный ущерб. Актинидия: юная, перспективная. Пишу: военные действия. Расход: эмоциональный.
— Они придут ещё, — мрачно сказал он. — Они всегда приходят ещё. Сотню лет я решал это пламенем.
— И как, решалось?
— Они переставали приходить. Но и розы не было.
Я смотрела на свой измятый газон, на дымящиеся уши мужа, на лейку, которую он сжимал, как оружие, и в моей голове — там, где у нормальных людей совесть, — щёлкнули счёты.
Потому что я вспомнила одно обстоятельство, известное всякой деревенской хозяйке, но почему-то недоступное рыцарским академиям: розы любят навоз. Нежные альпийские розы — особенно. А хорошая, богатая, питательная органика стоит денег, возится с ней много, и доставать её — сплошные хлопоты.
А с другой стороны, вот же она. Сама пришла. В латах. С котомкой.
К обеду у меня был готов план, к вечеру — регламент, а к концу недели — работающий производственный цикл, который я с гордостью внесла в книгу учёта под статьёй «Вспомогательное хозяйство, самоснабжающееся».
Схема была проста, как вилы. Рыцарей не истреблять — это, во-первых, неряшливо, а во-вторых, эпидемия баллад, — а обрабатывать. Слуги внедрялись в процесс: ворота открывались, гостя встречали хлебом-солью (хлеб — настоящий, соль — по норме), гостю предлагали отдохнуть с дороги, гостя провожали — и дальше следовала тёмная, короткая и, как я настаиваю, глубоко экологичная часть программы, о которой не принято говорить при фарфоре. Латы, шлемы, щиты и прочий металл шли в счёт (буквально: в счёт, у нас был договор с кузнецом-ломщиком, и лом он забирал сам, телегой, и даже сам взвешивал, до сих пор не понимаю, откуда в его весах такая щедрость на прибавку). Конь оценивался отдельно по масти. Оруженосцы — это отдельная песня: оруженосцы после короткого собеседования нанимались. Оруженосцы — народ грамотный, несчастный, должный, и через неделю работы у меня уже было три помощника, переписывающих книги учёта лучше, чем я, что, конечно, возмутительно, но полезно.
А органика… органика отправлялась туда, куда отправляется всё доброе и питательное: в компостный цех за розарием. Скажу сразу, чтобы успокоить сентиментальных: страданий там было меньше, чем на любой ярмарке, — у нас всё делалось быстро, по регламенту и с уважением. Тролль Мох, наш садовник, подходил к делу с философской невозмутимостью, с которой тролли подходят ко всему, и заявлял, что «от рыцарей розы цветут благороднее». Через месяц я вынуждена была признать: тролль прав. «Императорская Слеза» дала рекордный прирост. Запах от цеха был не идеальный, но у нас же не курорт, а производство.
И — да, я ввела «налог на паладинов». Каждый орден, присылавший к нам паладинов, получал по почте счёт-фактуру: «Сбор за утилизацию боевого пилигрима — 50 крон. Возврат латов не производится». Гильдия драконоборцев платила, не читая — им, видимо, было стыдно спрашивать, куда деваются их выпускники. Через полгода эта строка стала третьей по доходности в поместье, после продажи роз и мойки фарфора, и я ликовала в столбце «Прочие поступления» так, как иные ликуют в храме.
Теперь опишу один особенно памятный день. Четверг. Утро выдалось тихое, солнечное, Аристарх подвязывал «Императорскую Слезу» к опоре и напевал — драконы напевают низко, от напева дрожит посуда, — и тут по дороге показался он. Сэр Амброзий Хвастов из ордена Зари и Меча, выпускник с отличием, победитель семи турниров (в графе «призёры» у него, как выяснилось позже, значился он сам), поэт и, по совместительству, будущий урожай.
Он был велик. Не ростом — замыслом. Латы новые, кованые под заказ, с гравировкой его собственного имени в трёх вариантах написания (в одном — с ошибкой). Плащ алый, с кистями. Шлем с плюмажем высотой в мою прихожую. За ним семенил оруженосец Демьян, худой, в очках — очки в оруженосцах редкость, — и с сумой, из которой торчали свитки. Стихи. Я потом читала. Я потом оплатила их пересылку в музей, как образцы жанра.
— Стоять! — возгласил сэр Амброзий у калитки, встав в позу, явно отрепетированную перед зеркалом: нога на скамью, меч остриём в траву, подбородок к небу. — Я ищу логово Змея! Грозы Семи Долин! Погибель дев!
— Погибель дев у нас по вторникам, — сказала я, выходя с подносом. — Сегодня четверг, у нас приём документов. Прошу в сад, сэр рыцарь, вы утомились с дороги, вот чай, вот пирог, вот скамья в тени.
— Я не стану пить чай с прислужницей Змея! — гордо сказал Амброзий, глядя на пирог так, как голодные люди смотрят на пирог.
— Это не прислужница, — сказала я. — Это хозяйка. А что вы ищете Змея — это прекрасно. Оформим по форме. Демьян, кажется? У вас есть сопроводительный документ? Гильдейский допуск? Так и думал. Тогда, боюсь, официальная дуэль невозможна, но неофициальная экскурсия — вполне.
Я владею искусством управления толпой из одного человека. Сэра Амброзия мы повели по саду — он шёл величаво, наступая на все клумбы по регламенту, — и рассказывали историю замка: вот тут жил дракон, вот тут дракон чихал, вот тут — следы когтей, вот тут, за живой изгородью, вход в логово. Живая изгородь была тисовая, плотная, и вход в «логово» был просто калитка в компостный цех, но у тролля Моха был талант создавать антураж: тусклые фонари, таинственный пар (пар подогревали — на самом деле это был запах свежего компоста, к счастью, рыцари не разбирались в агрономии) и ворчание из темноты.
— Здесь, — сказала я торжественно, — покоится гора сокровищ. За этой дверью. Пройти может только тот, кто победил дракона в честном бою. Устав ордена, полагаю, вы знаете: дуэль по регламенту, с подписью нотариуса, иначе — не считается и страховая не платит.
— Мой меч не нуждается в нотариусах! — взревел Амброзий.
— Тогда ваш меч не пройдёт, — вздохнула я. — Увы. Дверь волшебная. Она читает гильдейские печати. Сэр, я вижу, вы человек серьёзный. Возьмите хотя бы сертификат участника — с печатью. Демьян, подай папку.
Папка была приготовлена заранее. Сертификат участника драконоборческой экспедиции, бланк красивый, с золотым тиснением. Внизу — две графы: «Я, нижеподписавшийся, выражаю согласие на переработку остатков с целью удобрения розария» и мелким шрифтом — вся суть, все регламенты, вся этика, включая пункт о почётном захоронении праха в питательном субстрате для сорта «Кровь Мученика», который сэр Амброзий, как настоящий рыцарь, читать не стал, потому что рыцари не читают мелкий шрифт, — это правило, я считаю, охраняет рынок.
— Подпишите здесь, — сказала я. — Это формальность перед входом в логово. Все так делают. Вот подписи: сэр Гарт, сэр Персиваль, сэр Бомбаст… очень красивые подписи у рыцарей, у вас будет не хуже.
— Хм! — сказал сэр Амброзий, взял перо и подписал росчерком, на который ушло полперьи. — А где, — спросил он, оглядевшись, — собственно, дракон?
— За дверью, — сказала я, и это было чистой правдой, потому что за дверью, в компостном цеху, на совещании с троллем по поводу температуры субстрата, стоял наш дорогой Аристарх.
Дверь открылась. Сэр Амброзий вошёл — величаво, плащ развевался, — дверь закрылась, и через секунду раздался звук, который я опишу так: как будто кузнец уронил полный набор кузнечных изделий в бочку с капустным рассолом, а потом в бочку залез кто-то ещё.
Демьян, оруженосец, побледнел и спросил дрожащим голосом:
— Он… он будет жить?
— У него карьера, — сказала я утешительно. — Лучшая из возможных. Через сезон его оцените в цветах. Кстати, юноша, у вас красивый почерк?
— Церковная школа, — прошептал Демьян.
— Отлично. Ставка — гроши гильдия не платит, а мы платим, жильё при замке, питание по нормативу мажордома, кто у нас норматив? Пятиразовое. Вам идёт? Прошу в контору, там окончим собеседование, и распишитесь вот здесь — это не то, что подписывал ваш рыцарь, это трудовой договор, читайте, я не люблю, когда люди подписывают не читая, это скверная привычка, от неё все беды.
Сэр Амброзий прослужил нашему розарию верой и правдой, как я и обещала. Латы его — сталь, заметьте, первосортная, с гравировкой — ушли кузнецу за четырнадцать крон и два ведра гвоздей; плащ с кистями отдали в церковную школу — Демьян попросил, на театральный кружок; конь, белый, породистый, был продан соседу-барону за сорок крон (сосед потом ещё благодарил, конь оказался с характером, но соседям с характером и надо). Шлем с плюмажем мы оставили: Аристарх в него посадил черенки пеларгонии и сказал, что «плюмаж хорошо держит влагу».
А через месяц «Императорская Слеза» зацвела так, что соседи приезжали смотреть. Аристарх ходил вдоль клумб, трогал лепестки и говорил:
— Милочка, не знаю, что ты туда кладёшь, но кладёшь гениально.
— Регламент, милорд, — сказала я. — Регламент и дисциплина.
— Розы чувствуют заботу.
— Розы чувствуют фосфор, — сказала я, но вслух не стала добавлять: и калий, и азот, и немного гербовой романтики.
В тот вечер я подвела баланс недели. Запись выглядела так:
«Поступления: лом (сталь, 1 компл.), конь (белый, с характером) — 40 кр., сертификат участника (обратная сторона) — 0 кр., налог на паладинов (гильдия, 3 шт.) — 150 кр. Расходы: чай — 8 кр., пирог — 12 кр., терпение тролля — по бартеру. Итого: прибыль. Приложение: один (1) оруженосец, грамотный, зачислен в штат под именем Демьян-в-очках. Характер: робкий, почерк красивый. Кадровый резерв: да».
А внизу, после раздумья, я добавила строку, которую потом буду перечитывать с неудобным чувством, похожим на нежность:
«Актив № 1 (муж) вёл себя образцово. Чихал только в сторону сорняков. Заслуживает пирога с капустой».
Пирог он получил. С капустой. Съел молча, бережно, как люди едят не пирог, а комплимент.

 3. Родственники и ревизоры

Есть в каждом браке испытание, перед которым меркнут осады и моры: приезд родственников. Наше совпало с проверкой, и потому вошло в историю семи графств (локально) как «Великий обед», а в моей учётной книге — как «Убытки: нервный износ, шт. 1, амортизация: полная».
Началось с утра, с двух писем, пришедших одновременно и на одном подносе.
Первое: «Доченька. Еду к тебе погостить. Не нужно готовить, я всё привезу. Твоя мать». Из-под «не нужно готовить» мать всегда имела в виду «приготовь всё», а «я всё привезу» означало «прихвачу пустые сундуки под обратный рейс». Моя мать, баронесса Регина Эшфорд, была женщина великой породы и пустого кошелька, сочетавшая манеры императрицы с инстинктами лоточницы, и после того, как папенька окончательно уехал в алхимический мир грёз, её главным жанром стала критика. Критиковала она всё: погоду, дороги, королеву, моду и — что важнее — всех, кто был богаче её. А богаче её теперь были почти все, включая канарейку.
Второе письмо было короче и оттого страшнее: «Королевская налоговая служба. Инспектор Мортон Пфайф прибыл для ревизии недоимок лорда Грейстока за период. Ожидайте к полудню». Под «периодом» в налоговых документах редко пишут правду. Правда была такая: лорд Грейсток не платил налоги со времён, когда нынешняя династия ещё торговала рыбацкими сетями. Сорок лет он не платил вообще — по простой причине: кто пойдёт ревизовать логово? Теперь у логова была управляющая. Я.
— Аристарх, — сказала я за завтраком, откладывая письма. — Сколько лет ты не платил короне?
Он замялся. Дым пошёл из левого уха.
— Аристарх.
— С того года, — сказал он, — когда король… они же меня обложили, милочка, как обычное хозяйство! Как постоялый двор! У меня, у Грозы Семи Долин, — податная единица «двор с постройками»!
— Сколько. Лет.
— …Триста. Но я не по злобе! У них же не было, кому отдать! Сборщик приходил, орал под скалой, я ему свысока денежку кидал, он убегал счастливый…
— Кидал свысока — это не уплата, это чаевые, — сказала я. — Сегодня будет ревизор. Считай, что триста лет долга сжались в один обед. Мама тоже будет к обеду. Совпадение? Не думаю. Злоумышленница.
— Кто из них страшнее? — тихо спросил Аристарх, и я впервые увидела, как дракон ищет в потолке опору.
— Мама страшнее, — сказала я. — Ревизору можно продать идею, маме — ничего. Он придёт с цифрами, она — с принципами.
Приехали они — разумеется — одновременно, с интервалом в одну карету. Ревизор прибыл первым: господин Мортон Пфайф, господин сухой, господин в сером, с портфелем, запертым на три замка, и с болонкой под мышкой. Болонку звали Мадам Помпадур; она была кремовая, кудрявая, формы — как хорошо поднятое тесто, и глядела на мир с выражением существа, никогда не считавшего калории, потому что калории считали её. Ревизор, представляя её, сказал:
— Мадам Помпадур. Тридцать восьмой год подряд призёр выставок. Обладательница золотой медали класса «пух».
— Прелестна, — сказала я, мысленно внося болонку в графу «факторы риска».
Мама прибыла следом, в карете, набитой не гостинцами, а претензиями. Баронесса Регина Эшфорд сошла на землю как с жертвенника: три чемодана, шляпа с пером и взгляд, которым она сразу окинула двор, фасад, конюшню, меня и нашла всё удручающим.
— Маргарита, — сказала она, целуя меня в воздух на расстоянии локтя. — Ты постарела. Замужество, вижу, отразилось. А замок… — она снова оглядела двор и фасад, — замок милый. Немного похоронный, но милый. Где твой муж?
— В саду, мама. Он с розами.
— С розами, — повторила мать таким тоном, каким люди произносят «с мышами». — Ну конечно. Твой отец тоже имел увлечения. Камень философский. Что ж, веди обедать, я с дороги голодна ужасно, и, прошу, подай то, что дают людям со вкусом, а не то, что едят слуги.
— У нас один стол, мама.
— Значит, подай одно, что едят люди со вкусом.
Ревизор тем временем осаживался в малой гостиной, раскладывал бумаги, затачивал перья и вообще вёл себя как человек, который собирается не обедать, а править бал. Мадам Помпадур села на бархатный диван, оставив на нём то, что оставляют болонки, — и это был первый ущерб дня, внесённый мною в статью «Расходы по приёму: обивка, частично».
А дальше началось.
Обед был назначен на пять. К четырём всё было готово: повариха Агата — женщина с руками повара и прошлым ведьмы, что в наших краях не противоречие, а обычная биография, — выдала своё фирменное: оленина в вишнёвом соусе, паштет, семь видов хлеба и малосольные грибы, от которых государи отказывались от корон. Столовая была вымыта, свечи подрезаны, фарфор — тот самый, ворденский, — выставлен по парадному. Аристарх оделся в бархат, расчесался (почти), умылся (почти) и на учениях перед зеркалом отработал фразу «как приятно видеть гостей» без шипения.
К пяти к обеду всё шло гладко. Мать критиковала люстру («хрусталь дурного тона, у графини такой стоит в чулане»), ревизор разворачивал ведомости («лорд Грейсток, я вижу, вы ведёте хозяйство… нестандартно»), Аристарх улыбался с усилием человека, поднимающего телегу, и подливал всем вина. Мадам Помпадур, посаженная на подушку рядом с хозяйкой, поедала из блюдца паштет, положенный ей ревизором лично, с чувством глубокого собственного достоинства.
— Итак, — ревизор облизнул перо, — недоимка за период. Период, лорд Грейсток, значится в реестре как «с основания обязательств». Сумма… — он положил перед собой лист и огласил цифру.
Цифра была хорошая. Цифра была такая, что за неё можно было купить два графства, корону и немного достоинства. Аристарх замер с бокалом; по его шее — я видела, я сидела напротив — поползла первая чешуйка, как сорняк по грядке. Дымок пошёл из ушей ровный, тонкий, как от свечи.
— Господин Пфайф, — сказала я сладко, — а можно посмотреть расчёт? Я по профессии бухгалтер.
— Расчёт утверждён казначейством, — сухо сказал ревизор.
— Утверждён — не значит рассчитан. Позвольте перо.
И вот тут — в ту самую секунду, когда я наклонилась над его ведомостью и нашла в строке «прочие сборы» ошибку округления, оскорбительную для любого живого существа, — дверь столовой открыла горничная Полли и сообщила трагическим шёпотом:
— Госпожа, Мадам Помпадур пропала.
— Пропала? — переспросил ревизор.
— Вышла в сад. За котом. Мы не смогли удержать, она быстрая.
— Она быстрая, когда паштет кончается, — сказал ревизор и впервые за день проявил человеческое. — Простите, господа. Собака моя, собака… — он вышел.
Мать отпила малаги и сказала в наступившей тишине:
— Собаки в доме — это антисанитария. У графини — мопс, но мопс породистый, у мопса родословная в рамке. Это, — она кивнула в сторону сада, — судя по форме, болонка фермерская.
— Мама, — сказала я, — позволь тебе налить.
Аристарх тоже извинился — «проветриться» — и вышел следом. Я осталась в столовой с матерью, ревизор ушёл, чешуйки на шее мужа поползли уже до ключиц, и всё во мне, вся моя бухгалтерская суть завыла, как пожарная сирена: где-то в этом замке бродит жирная, кудрявая, медалистая болонка, и где-то в этом замке гуляет дракон, который с утра ничего не ел, потому что перед приёмами он нервничает и ему «кусается в горло».
— Мама, — сказала я быстро, пока не вернулись, — мама, слушай внимательно. Скоро всё будет хорошо. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала — всё хорошо. Если из подвала что-то донесётся — это ветер. Если муж мой будет выглядеть странно — он простужен. Если ты хочешь серебряный подстаканник — он у тебя уже есть, я видела, как ты его положила.
— Я не… — начала мать с достоинством.
— Мама. Я веду учёт. Все двенадцать ложек на месте, кроме двух, и я знаю, что они у тебя. Мы обсудим это после. Сейчас — не время.
Мать вздрогнула, впервые за день посмотрела на меня — не сквозь, а прямо — и зачем-то поправила перо на шляпе. В этом жесте было больше признания, чем за всю нашу совместную жизнь.
Ревизор вернулся первым. Он был бледен.
— Пфайф, — сказала я, — где собака?
— Она… — он сел, налил себе малаги, которой не пил, выпил, — она… ушла в сад. В сторону розария. Я звал. Она не слушается, она никогда не слушается, она слушает только паштет…
И тут в столовую вернулся Аристарх.
Он вернулся в человеческом облике, но облике том, который я называю «дракон, притворяющийся бархатом»: лицо красное, воротник расстёгнут, на шее — три чешуйки, которые он пытался прикрыть платком, платок дымился на углу. Он шёл походкой человека, который глотает что-то очень большое и очень знакомое, и остановился у стола, как столб.
— Милочка, — сказал он сипло. — Мне надо поговорить с тобой. Наедине.
— Сейчас, — сказала я. — Господа, прошу простить, семейная минута.
Мы вышли в галерею. Там он, оглядевшись, прошептал голосом, в котором боролись ужас и неудобство:
— Милочка. Я, кажется, съел собаку.
— Что?!
— Я перепутал! Я вышел проветриться, я голодный, я нервный, я увидел в кустах крысу — жирную, видишь ли, крысу, они у нас развелись, я их ловлю, это санитарная функция, я всегда их… — Он замолчал, моргнул, поставил мозг на место и закончил страшным шёпотом: — Это не была крыса, милочка. У крыс не бывает банта. Бант я выплюнул. Он там, за розой. Розовый. С жемчужинкой.
Я закрыла глаза. Я была дочь обедневшего барона, я перевидала нищету, аукционы и мать с подстаканником, но это… это был новый вид убытка. Я открыла глаза.
— Вопросы, — сказала я. — Первый: она страдала?
— Милочка, я дракон, а не чудовище. Я… — он запнулся, — я даже не жевал. Всё было быстро. Она даже не… она думала, что играем. Она визжала от радости. Я потом проверил — визг радостный, я различаю.
— Второй вопрос. Бант где?
— За розой. «Тихая Заупокойная». Не ходи туда, там я его выплюнул, там всё… агрессивно пахнет.
— Третий вопрос. Тебя видели?
— Видела утка.
— Утки молчат. Хорошо. — Я потёрла переносицу. — Слушай приказ. Идёшь к столу, садишься, ешь грибы, дышишь ровно, ушей не дышишь. При любом вопросе отвечаешь: «Прекрасный вечер». Всё. Остальное — моё.
— Милочка… — он посмотрел на меня с той самой непрактичной драконьей нежностью. — Ты даже это посчитаешь?
— Я всё считаю, — сказала я. — Это моя молитва.
Мы вернулись. Ревизор сидел понурый, мать доедала паштет — чужой, ревизорский, — и в этой сцене была какая-то семейная идиллия, если бы не отсутствие одной болонки и присутствие трёхсотлетней недоимки.
— Господин Пфайф, — сказала я, садясь. — Дурные новости, но позвольте мне сказать их первой. Ваша Мадам Помпадур — я обязана сообщить — сбежала.
— Сбежала, — повторил он безжизненно.
— За кобелём-пуделем. Бродячим, но породистым. Полли видела своими глазами: через живую изгородь, как летела. Собака с медалью, а инстинкт — собачий. Что с неё возьмёшь.
— Она никогда… — он замолчал, — она всегда возвращалась к паштету…
— Паштет, — сказала я, — у нас сегодня был с трюфелем. Что с болонки возьмёшь, я уже сказала.
И тут Аристарх — за что я потом выписала ему премию в натуральном выражении (пирог, двойной, с капустой и с грибами) — сделал лучший дипломатический ход своей карьеры. Он вздохнул, посмотрел на ревизора с бесконечным старческим участием и сказал:
— Случается. У меня в молодости уплетали… то есть — упархивали… то есть — упархивала лошадь. С половиной выезда. Прекрасный вечер.
— Прекрасный вечер, — эхом сказала мать, не понимая, но поддерживая.
— Прекрасный вечер, — сказала я.
— Что?! — сказал ревизор. — Позвольте, какая лошадь, какой вечер, где моя собака?!
— Господин Пфайф, — сказала я и положила руку на его ведомость. — Поговорим о вашем деле. Я просмотрела расчёт. Смотрите: строка «прочие сборы», четырнадцатый год периода. Вы сложили столбец неверно. Здесь не сорок две тысячи крон. Здесь сорок одна тысяча семьсот шестьдесят. Разница — двести сорок крон. Ошибка на двести сорок крон за трёхсотлетний период даёт накопленный эффект… — я взяла перо и написала число. — Вот. Арифметика — дама строгая, господин инспектор. Она не прощает. И казначейство, полагаю, тоже не прощает. Начальник вашего отдела — как он относится к ошибкам в сорок тысяч крон?
Пфайф смотрел на число так, как смотрят на змею в постели.
— Это… оговорка… — прошептал он.
— Оговорка, — согласилась я. — Всякий может оговориться. Как всякая болонка может убежать за пуделем. Вопрос в том, докладываем ли мы об оговорках тем, кто не умеет прощать. Я, например, не докладываю. Я реструктуризирую. Предлагаю: недоимку в сорок одна тысяча семьсот шестьдесят крон признаём, но не платим сразу — никто не может, даже дракон, хотя у дракона есть, — платим за десять лет, беспроцентно. Взамен лорд Грейсток вносит в казну «добровольный вклад в модернизацию налоговой службы графства» — скажем, две тысячи крон — в этот же вечер, наличными, и никто никогда не вспомнит ни об оговорке, ни о болонке, которая, будем надеяться, вернётся от пуделя сама, потому что паштет у нас всё-таки лучше, чем у пуделя.
Стало тихо. Мать перестала жевать. Аристарх дымил влево, в сторону от свечей, как учил мой пункт десятый.
— Две тысячи, — сказал наконец Пфайф.
— Две тысячи пятьсот, — сказала я. — За эмоциональный ущерб. Вы порвали бархат дивана в гостиной. У нас болонка — прошу прощения, бывшая болонка — оставила на нём свой след, а теперь и вы драматизируете.
— Драматизирую?! — взвился он. — Моя собака съедена! Я знаю, чем пахнет ваш сад, леди Грейсток! Там пахнет серой и…
— Розами, — сказала я. — Там пахнет розами, господин Пфайф. Ворденскими. Вы стоите над будущим экспортным контрактом, и если вы сейчас скажете слово, начинающееся на «с» и рифмующееся с «серой», я внесу вас в реестр лиц, подозрительно осведомлённых, и вы будете писать объяснительные до самой пенсии. А ваш начальник отдела, узнал он про ваши сорок тысяч или нет, — вопрос открытый. Могу ускорить. Могу замедлить. Бухгалтерия — она как крыло у моего мужа: махнёшь — и не остановишь.
Пфайф смотрел на меня долго. Потом на Аристарха — тот в этот момент с идеальной синхронностью поднёс ко рту гриб и выпустил из ушей два аккуратных колечка дыма, которые сам же и втянул обратно. Потом на мать. Мать, чувствуя, что развязка близка, на всякий случай очаровательно улыбнулась ему и пододвинула паштет.
— Две тысячи пятьсот, — сказал Пфайф сдавленно. — И расписка… нет, не надо расписку. И собаку. Когда найдётся.
— Обязательно, — сказала я. — Полли будет искать. Демьян напишет объявление. Красивое. С орфографией.
Он подписал всё. Реструктуризацию, вклад, «протокол об урегулировании» — я сама составила протокол, в трёх экземплярах, с формулировкой «стороны подтвердили взаимное отсутствие претензий имущественного и эмоционального характера», — и к полуночи ревизор уехал, прижимая к груди портфель и тарелку паштета, завёрнутую в салфетку. На прощание Аристарх пожал ему руку, и Пфайф вздрогнул, но не сказал слова, начинающегося на «с», — дисциплина, я горжусь.
Мать осталась на три дня. Это была отдельная : она критиковала розы («неопрятно цветут»), мужа («неврастеник, у него руки холодные, я подавала ему суп»), мебель («дуб — это для церквей»), и всё это время выносила из дома мелочь: ложки, солонку, рамку с акварелью. На четвёртый день я поймала её в коридоре с подсвечником ворденской работы и молча протянула ей список.
— Что это? — спросила она.
— Опись того, что вы унесли. С ценами. Итого — триста двенадцать крон. Могу либо выставить счёт папеньке, либо зачесть в счёт твоего пребывания: питание по нормативу пятиразовое, дровяной расход на вашу комнату, стирка шёлкового белья, восемь дней. Выходит — ты мне должна ещё девяносто. Выбирай: платишь или несёшь подсвечник обратно на полку.
Мать смотрела на меня. Что-то в её лице дрогнуло, и впервые за много лет в нём проступила не императрица, а старая женщина, которая двадцать четыре года смотрела, как её дочь считает чужие деньги, потому что своих нет.
— Ты похожа на меня, — сказала она наконец.
— Нет, мама, — сказала я, забирая подсвечник. — Я похожа на то, чем ты могла бы быть, если бы умела считать.
Она уехала на пятый день. Пустые сундуки, вопреки традиции, остались пустыми. В книге учёта появилась запись: «Родственники (шт. 1) — визит состоялся. Ущерб возмещён натурой (смехом). Подстаканник: возврат. Актив № 1 держался достойно. Заслужил пирог».
Про болонку я, если честно, забыла. Зря. Но об этом — в своё время.

 4. Генеральная уборка под осадой

Должна признаться: у всего нашего процветания была одна ахиллесова пята, и звали её — статистика. Семь лет подряд, сезон за сезоном, в окрестности поместья Грейсток съезжались рыцари и… не возвращались. Гильдия драконоборцев, организация могучая по пафосу и нищая по бюджету (половина взносов уходила у нас, но об этом они не знали… точнее, теперь знают), списывала это на «высокую опасность региона». Семь лет. Потом в гильдию пришёл новый магистр.
Магистр Осмунд Железнобокий был человеком другого закала: он умел не только пафосно падать на колени, но и складывать цифры. Он сложил наши счёт-фактуры — все, за семь лет, — и получил на выходе не только сумму (богатую), но и картину (жуткую). Вывод он сделал в стиле своего жанра: «Логово живо. Логово ожирело. Логово поглощает паладинов с промышленной интенсивностью». И объявил святую войну.
Мы узнали об этом за три дня — Демьян, наш оруженосец-бухгалтер, получал письма от бывших однокашников, и одно из них гласило: «Готовьтесь, идёт Осмунд, двести шлемов и осадный парк». Я отнесла письмо Аристарху. Он прочёл, положил, посмотрел на розы.
— Двести шлемов, — сказал он. — На моём газоне.
— На нашем газоне, — поправила я. — И не факт, что на газоне. Я подпишу капитуляцию, отдам им ненастоящего дракона, если нужно, —
— Ты не отдашь никого, — сказал он неожиданно твёрдо. — Я в жизни проиграл одну войну, милочка. Трейдеру Розенбергу, в споре о ценах на ладан. В остальном мой счёт побед — как у тебя по части округлений. Я разберусь с двумястами шлемами.
— Погоди, — сказала я. — Сначала разберёмся с расписанием. У нас на эту неделю — генеральная уборка. Она откладывалась дважды, Полли уже наняла помощниц, ковры заказаны в просушку, фарфор на мойку, Агата варит мыло по своему рецепту (не спрашивай, в рецепте есть зола и молитва), и, если осада начнётся в те же дни, я буду вынуждена… — я поискала слово, — …выйти из себя.
— Милочка, речь о войне.
— Речь о белых полах, Аристарх. Война кончается. Отпечаток сапога на натёртом полу не кончается никогда.
Он смотрел на меня с выражением, которое у драконов означает «я понял, что спорить бесполезно, но оставляю себе право вспыхнуть позже». У людей это выражение означает «запишу в дневник».
Осада началась в четверг. В четверг утром у нас мыли главный зал.
Опишу картину, потому что она важна для понимания дальнейшей катастрофы. Полы зала — дубовые, светлые, предательски ровные — Полли и четыре помощницы вымыли к девяти часам утра с мылом по рецепту Агаты (зола, молитва, чуть-чуть гусиного жира — «чтоб скользило красиво», сказала Агата, и, оглянись я назад, я бы придушила это «красиво» на корню). Ковры вынесли на просушку. Люстры сняли, хрусталь лежал на простынях, как больной на каникулах. Фарфор — ворденский, весь, — стоял рядами на столе в буфетной, ожидающий мойки. Я сама, с кушаком, с ведром, с шваброй — я, управляющая состоянием в сорок одна тысяча семьсот шестьдесят крон, — натирала пол у больших окон, когда дозорный гоблин Грызя закричал с башни свою историческую фразу:
— Хозяйка! Идут! С рычагом!
Я вышла на балкон. По дороге к замку — мимо розария, мимо клумб, мимо газона, на который я в тот же момент внутренне навсегда наложила траур, — шла колонна. Двести шлемов — ну, примерно, сто девяносто семь, счёт потом сошёлся, — знамёна, осадная башня на катках, стенобитный рычаг — бревно в три обхвата, с оковкой и гордым именем «Гнев Господень» — и впереди, на белом коне, магистр Осмунд Железнобокий, человек, который умел читать счёт-фактуры, но так и не научился читать атмосферу.
Он остановился на разоружительной дистанции и возгласил:
— Лорд Грейсток! Гроза Семи Долин! Тридцать лет ты глотал рыцарей, как утка — лягушек! Гильдия объявляет тебе осаду! Выходи и умри прилично!
— Одна минута! — крикнула я с балкона. — У нас уборка!
— Что?!
— УБОРКА! — крикнула я. — Полы! Ты наступаешь на чистый пол, магистр, и я не шучу!
Я хочу, чтобы потомки знали: Осмунд засмеялся. Коротко, железно, боком. И махнул рукой вперёд — и рычаг «Гнев Господень» двинулся к нашим воротам по моему свежевымытому… нет, я не могу спокойно это вспомнить даже теперь.
— Аристарх! — крикнула я в глубину дома. — Время!
— Разминка! — донеслось из подвала. — Дай мне пять минут, милочка, мне триста лет, у меня не всё сразу сгибается!
— У тебя три! — крикнула я и повернулась к дому. — Агата! Квашню! Полли! Мыло! Грызя — колокола! Демьян — за мной с книгой учёта, будем фиксировать ущерб по ходу боя, потом взыскать будет не с кого!
И вот как это было.
Первыми — ворота. Рычаг «Гнев Господень» ударил в дуб дважды, и на третий замах, когда десять рыцарей навалились на бревно, ворота… открылись. Их открыли наши слуги изнутри, по моему приказу. Рыцари, навалившиеся на рычаг, вошли в проём по инерции — всей своей храбростью, со скоростью хорошего галопа — и обнаружили, что пол у нас в прихожей только что вымыт. Гусиный жир, зола, молитва Агаты. Первая десятка пала, не дойдя до противника: рыцари поехали по натёртому дубу, как кресло-каталка, сцепились, перевернулись и сложились у камина горой, звенящей, как автобусная касса. Головной шлем отлетел, ударился о камин и повис на жареном гусе, который Агата как раз вынула из печи. Никто не пострадал, кроме гуся и моей веры в человечество.
— Ущерб, — сказала я Демьяну, не снижая темпа. — Пол: вторичная мойка. Гусь: списан как боеприпас. Шлем на гусе — реквизировать, он теперь наш.
Осадная башня подкатила к стене. На ней — я это допускаю — был план: высадить десант на галерею. Но Агата, женщина с широким прошлым, уже выкатила на стену своё тяжёлое вооружение: две бочки квашеной капусты трёхнедельной закваски и метатель, сколоченный из старого колодезного ворота. Первый залп — добрый центнер капусты — накрыл площадку башни так основательно, что из двенадцати человек десанта десять потеряли желание жить немедленно, а двое — желание обонять навсегда. Кислая капуста, магистр Осмунд, — это не гарнир, это химическое оружие, и в нашей семье его уважают.
— Ущерб: башня — захвачена, капуста — 40 кр., возврату не подлежит, — диктовала я. — Запах — бесценен.
Тогда они пошли на штурм лестницами. И вот тут я, к сожалению, потеряла счёт убыткам, потому что увидела то, чего не должна была увидеть: первый рыцарь сунул сапог — свой, грязный, подкованный, — на мой свежевымытый… в общем, вы понимаете. Я, милые мои, с криком, который потом включат в учебники драконоборческой гильдии как «боевой вопль неизвестной природы», перемахнула через перила, вылетела на двор с шваброй наперевес и начала войну.
Что может швабра против лата? Спросите у лата. Швабра у меня была с наконечником из ясеня, окованным медью, длиной в два локтя, и я владела ею так, как владеют кухонным половником: ежедневно и всерьёз. Первый рыцарь получил древком под шлем — шлем звякнул, он сел. Второй замахнулся мечом, я шагнула внутрь замаха — тут всё просто, если ты с семи лет таскала вёдра и знаешь, где у человека центр тяжести, — подставила ногу, и он ушёл в цветник с магнолией, которую я потом шесть недель откармливала. Третий наступил на мою только что… — нет, не могу. Он улетел.
Параллельно заиграли колокола, Полли с третьего этажа поливала штурмующих из кувшина мыльным раствором по рецепту Агаты (усиленный, с гусиным жиром удвоенным), и лестницы становились скользкими, как совесть ростовщика; рыцари съезжали по ним вниз с воем, который постепенно менял тональность с боевой на жалобную. Демьян бегал за мной со словарём и вопросом: «Госпожа, как записать — „сам упал“ или „был утилизирован“?» — «Записывай: „вступил в переговоры с гравитацией“».
А потом из подвала поднялся мой муж.
Увидеть трансформацию дракона — зрелище для поэта. Увидеть трансформацию старого дракона, у которого «не всё сразу сгибается», — зрелище для фельдшера. Сначала из подвала донеслось: «Уф! Уф! Прострел! Милочка, я говорил, что надо было чаще летать!» Потом — грохот, как в шкафу у гиганта падает гигантская мебель. Потом — треск, лязг, звон (у него в подвале стояли пустые бочки, он их снёс) — и на двор, царапая стену плечом, вышел он.
Чёрный. Огромный. Старый — и это было видно: крылья при каждом взмахе щёлкали, как паруса в штиль, на левом плече блестела старая боевая царапина от копья героя Крамба, — и все триста лет висели на нём, как мешки с песком. Но когда он расправил плечи, когда зрачки сузились в вертикальные щели, когда над розарием — над моим, уцелевшим, — прокатился низкий звук, от которого в буфетной зазвенел весь ворденский фарфор, — двор, набитый рыцарями, притих.
— Кто, — сказал Аристарх, — сказал «Гроза Семи Долин»?
Тишина. Где-то капнуло.
— Кто сказал «умри прилично»?!
Тишина. Я, пользуясь паузой, оттащила под арку упавшего рыцаря и записала: «доспех — цел, годен, звенит».
— Я, — сказал Осмунд Железнобокий.
Надо отдать ему должное: он не дрогнул. Он выехал вперёд, поднял меч — меч был хороший, гильдейский, с благословением, — и произнёс речь. Речь была долгая. Про рыцарей, которых он пришёл мстить, про тех, кто «не вернулся», про месть, честь, СЕМЬ ДОЛИН. Аристарх слушал, склонив голову набок, как слушают пение канарейки, и я видела, как у него под чешуёй угольно краснеет брюхо: он собирал пламя. Я тоже собирала. Я стояла у него под боком со шваброй и думала: «Главное — мимо роз. Только бы мимо роз».
— …и пусть эта земля, — закончил Осмунд, — помнит, что за каждого рыцаря…
— За каждого рыцаря, — перебила я, — ты получил от гильдии взнос, а от нас — счёт-фактуру за утилизацию. Триста двенадцать штук за семь лет, магистр. Все оплачены. Хочешь посмотреть первичку?
Я не знаю, что подействовало на Осмунда сильнее: пламя или бухгалтерия. Но он — крикнул «В атаку!» и бросил свой меч вверх рукоятью, что у рыцарей означает «пощады не будет», а у бухгалтеров — «приходуйте всё».
Дальнейшее я опишу коротко, потому что слава богу, оно было коротко.
Аристарх выдохнул. Не на рыцарей — над ними: стена пламени прошла в локте над шлемами, опалила плюмажи, обуглила знамёна, расплавила у штурмовой башни верёвки, отчего башня, простоявшая верой и правдой сорок лет, сложилась, как плохой стул. Он не убил никого. Он — старый, мудрый, разумный дракон с фарфором в душе — сделал то, что делает любящий хозяин: выжег всю храбрость из двухсот человек, не тронув кожи. Рыцари, разом, сбросили оружие. Не все — кто-то упал в обморок заранее, чтобы не сбрасывать, — но большинство: двести мечей зазвенели о камни почти хором.
— Раз-два, — сказала Агата сверху, выливая на них остатки квашни. — И кто нас побил?
А магистр Осмунд Железнобокий остался один на белом коне против Грозы Семи Долин, хозяйки со шваброй, поварихи с ковшом и тролля с лопатой (Мох спустился с розария, потому что «пахнет гостями»).
— Я не сдамся, — сказал он.
— Милый, — сказала я устало, вытирая лоб рукавом и оставляя на лбу полосу мыла. — Ты пришёл на чужую уборку. Ты затоптал мой пол. Ты сломал магнолию. У тебя есть выбор: подписать капитуляцию в двух экземплярах, где ты признаёшь все свои долги — включая налог на паладинов за семь лет, пени по нему и стоимость мойки полов в тройном размере, — либо я перестану сдерживать мужа. Посмотри на мужа.
Аристарх в этот момент, помня свои годы, разминался: ходил по двору, хрустя суставами, и от каждого шага мелко подпрыгивал ворденский сервиз в буфетной. Он поймал мой взгляд, понял, что от него требуется, набрал воздуха и изрёк — медленно, обвально, с той знаменитой драконьей интонацией, от которой в балладах умирали слабонервные:
— Я. ПЕРЕСЧИТАЮ. ТВОИ. КОСТИ. ПО ШТУКЕ.
Осмунд подписал. В двух экземплярах. Подпись — дрожащая, но разборчивая, я потом внесла её в образцы.
К вечеру двор подмели (вторично), гусей дожарили, магнолию подвязали, рыцарей кормили в саду из котлов — Агата не любит, когда люди уходят голодными, это дурной тон, — а Демьян составил реестр трофеев, из которого я приведу первую строку: «Латы — 197 компл. Состояние: разное, в основном звенящее».
В ту ночь, когда всё утихло, я нашла Аристарха в розарии. Он сидел среди «Императорских Слез» в человеческом облике, при свечке, и что-то тер в ладонях. У него под ногами лежала кучка чёрного — угля, мелкого, ровного, как гречка.
— Милочка, — сказал он виновато. — Когда я волнуюсь… у меня это… выходит уголь. Избыток чувств, знаете. Весь двор в угле, я собрал.
— Прекрасный вечер, — сказала я, садясь рядом.
— Прекрасный вечер, — согласился он и добавил совсем тихо: — Ты была великолепна. Со шваброй.
— Ты тоже, — сказала я. — С бочками.
Мы сидели в саду, среди роз, под угольным дождём этого дня, и — я никогда никому этого не скажу, поэтому скажу вам — мне было хорошо. Вот так: в саже, в усталости, с шваброй, у которой погнут наконечник, рядом с существом, на которое сто лет падали все драки мира, а оно выжило и посадило розы. Хорошо — это когда баланс сходится не только в книге.
Эпилог. Баланс сведён
Дальнейшее — как в хорошем отчёте: коротко и с итогами.
Гильдия драконоборцев, подписав капитуляцию, не выдержала последствий. Осмунд, честный человек по части цифр, вернулся в своё отделение и провёл ревизию — сам, без налоговой, — и обнаружил то, что я знала семь лет: гильдия была разорена. Не мной одной — разорена была сама её модель: она годами оплачивала утилизацию собственного товара, не спрашивая, куда он девается, а когда спросила — ей выставили счёт за мойку полов. Пени капали, репутация текла, младшие ордена массово переквалифицировались в охрану свадеб. Через год гильдейская крепость ушла с молотка за долги. Покупателем, разумеется, была я.
Что я там устроила, спросите вы? Пансионат. «Престарелых драконов», как это ни смешно: выяснилось, что в семи долинах, кроме Аристарха, доживают ещё трое — старый красный с катарактой, облезлая зелёная дама с характером и гигант, который притворяется холмом, когда не хотят платить за постой. Платят они мне… впрочем, нет: они приносят. Клады. Небольшие, старые, пахнущие с историей. Раз в квартал. На эту ренту пансионат цветёт, а обнесён он теперь той самой оградой — из рыцарских доспехов, кованых, узорных, ржаветь не желающих. Демьян заказал чертёж у кузнеца: каждое звено — нагрудник, каждый столб — копьё с флюгером. Аристарх говорил, что это «мавританский стиль». Я говорила, что это «безотходное производство». Оба правы.
Инспектор Пфайф получил своё. Не «взятку» — так в протоколе не пишут: «добровольный вклад в модернизацию налоговой службы» — я вам уже говорила. А ещё он получил собаку. Через месяц Полли, обшарив все кусты, нашла за розарием… нет, не то, что вы подумали, — она нашла бант. Розовый, с жемчужинкой. А ещё через две недели к нам приблудилась болонка — худая, кудрявая, с осадком породы, — и, принюхавшись к дому, осталась. Судя по характеру, с пуделем ей не повезло, или повезло, но недолго. Мы её выкормили, вылечили и торжественно вручили Пфайфу на переговорах о следующей реструктуризации — вместе с новой подушкой и золотой медалью класса «пух» (Аристарх выгравировал на обороте: «Мадам Помпадур II. Не кормить паштетом при свидетелях»). Пфайф плакал. Я сделала вид, что это от радости, и внесла в книгу: «Собака (шт. 1) — возвращена, стоимость: неоценима, оценка: всё равно внесена — 0 кр.».
Розы цвели. О, как они цвели. «Императорская Слеза» взяла первый приз на окружной выставке — Аристарх, получая ленту, разревелся и чуть не сжёг павильон, но я успела с ведром. Мыло Агаты с гусиным жиром теперь продавалось соседям как «средство от гостей». Доспехи Осмунда — его личные, белые — стали вратами пансионата, и Осмунд, приехав однажды инспектировать… нет, не инспектировать — просто приехав, — долго смотрел на них и сказал наконец: «Красиво. Лучше, чем на мне». Ему налили. Он остался смотрителем, у него талант: он ставит рекорды по отгону от клумб случайных туристов.
А в конце года, подводя итог, я села в контору со свежей книгой и записала итоговый баланс. Приведу его здесь целиком — как документ эпохи:
«ГОДОВОЙ ОТЧЁТ ПОМЕСТЬЯ ГРЕЙСТОК.
Поступления: розы (срезка, черенки, призы) — 1 240 кр.; фарфор (мойка, реставрация, плата за оценку) — 890 кр.; лом чёрный и цветной (см. реестр трофеев, 197 компл., белые отдельно) — 3 100 кр.; налог на паладинов и пени по нему — 4 620 кр.; клады пансионата (3 шт. постояльцев) — 2 700 кр.; мыло Агаты — 310 кр.
Расходы: капуста (боевая) — 40 кр.; гусь (боевой) — 12 кр.; пол (мойка вторичная, третичная, эмоциональная) — 96 кр.; магнолия (реабилитация) — 30 кр.; пироги капустные (премиальные, мужу, по факту поведения) — 8 кр.; вклад в модернизацию налоговой службы (объяснение в приложении № 1, никому не показывать) — 2 500 кр.
Прибыль — есть. Всё сходится. Приложение № 1 сжечь… не сжигать, Аристарх может учуять гарь и занервничать, — закопать за розарием, у «Тихой Заупокойной».
Особые отметки. Экономия на удобрениях за счёт самопоставок — 100%. Себестоимость розы „Императорская Слеза“ — рекордно низкая при рекордном качестве, что доказывает: главное в хозяйстве — дисциплина. Муж за год: не спалил ни одной шторы (пункт 10 — не применялся), съел одну (1) собаку (принял к учёту как „незапланированную передачу актива по договору мены: собака — реструктуризация“), выдержал мать (геройский коэффициент — высший), выжег храбрость из двухсот человек, не повредив кожи (рекомендую метод в академии — пусть учат экономному пламени), спрессовал из своего стрессового угля, от избытка чувств, одно (1) алмазное колье и подал его мне на Рождество со словами „у тебя всё посчитано, а это — не посчитать нельзя“. Колье приняла. Колье — внебалансовый актив. Посчитала: 2 000 кр. Не продам ни за какую цену, но в книгу пусть идёт по себестоимости угля: ноль. Ноль — красивое число, если оно у тебя на совести».
И последняя строка, выведенная у меня тогда чуть неровно — я, признаюсь, впервые за много лет писала с трудом, потому что кто-то дымил в дверном проёме от нетерпения, ожидая ужина:
«Итог года: актив приносит дивиденды, не жжёт шторы, удобряет розы и смотрит на управляющую, как на сокровище, которое нельзя пересчитать. Вывод: муж заслужил пирог. Пирог выдан. Двойной».
Замок Грейсток живёт. По вторникам здесь принимают без приглашений только тех, кто приносит золото и не наступает на пол. По четвергам — совет пансионата, где старый красный ворчит, зелёная дама держит оборону у самовара, а гигант-холм притворяется, что не ел из общей миски. По субботам Аристарх пьёт чай из ворденского фарфора, ополаскивает чашку, суёт её мне под нос и говорит: «Милочка, посмотри, какой усик. Ручная работа». Я смотрю. Я вижу усик. Я говорю: «Вноси в опись, милорд». Он вносит. Кривой подписью, с нажимом, как школьник. Триста лет — а подпись как у школьника.
Дракон в доме — это не экзистенциальный ужас, что бы там ни пели в балладах. Это иждивенец с потенциалом, стрессовый уголь и фарфор, который лучше страховать. Главное — вовремя завести книгу учёта. И никогда, слышите, никогда не подпускать мужа к шторам без предупреждения.
Остальное — приложится. Проверено бухгалтерией.

КОНЕЦ.


Рецензии