Ключ

Ключ
В день аварии Эрих оставил у меня папку.
— Здесь расчёты по маховику. Если на стенде выяснится что-то новое, сравним.
— Когда?
— После испытания.
Я положила папку справа от себя, отдельно от таблиц предыдущей серии замеров. Эрих ушёл, а я вернулась к чистовику. Цифры сходились, но в двух строках обозначения были перепутаны.
Через полчаса раздался удар.
Не грохот, не взрыв — тяжёлый удар, от которого задрожало оконное стекло. Потом что-то загрохотало по полу.
В коридоре уже бежали первые.
Когда я добралась до испытательного зала, мотор стоял. Защитная стенка была пробита. На полу лежали обломки, растеклось масло. Кто-то требовал не загораживать проход, кто-то звал врача. Рабочий возле двери прижимал тряпку к щеке и удивлённо разглядывал на ней кровь.
Ганс сидел у стены. Рядом с ним на коленях стоял человек из соседнего цеха.
Эриха я увидела не сразу — он лежал дальше, за стендом.
Он лежал на спине. Правая нога была вывернута так, что я тут же отвела взгляд.
— Грета.
Я опустилась рядом.
— Не двигайся.
— Ганс?
— Здесь. Им занимаются.
Эрих закрыл глаза и снова открыл.
— Обороты продолжали расти и после того, как я сбросил.
— Расскажешь потом.
— Запомни.
— Запомнила.
Его папка по-прежнему лежала на моём столе.
Нескольким рабочим перевязали порезы прямо на заводе. Двоих увезли в больницу.
У Ганса был перелом голени. У Эриха — сложный перелом правого бедра и тяжёлые ушибы. Когда мне сказали, что жизни его ничто не угрожает, я запомнила именно эти слова. Обо всём остальном пришлось переспрашивать.
Они лежали в одной палате.
К Гансу каждый день приходила жена. Она приносила еду в кастрюльках, завёрнутых в кухонные полотенца, забирала бельё, поправляла ему подушку и разговаривала с ним так, будто он просто задержался на работе, а теперь надо решить, что делать с остывшим ужином.
Штайнер навещал обоих после работы. Иногда мы приходили вместе, иногда встречались только у двери.
Я тоже приходила каждый день. Приносила новости, книги, бумаги. Не всегда расчёты: в иные дни Эрих не мог долго следить за разговором, хотя упрямо уверял, что может.
— Оставь. Вечером посмотрю.
— И вечером не посмотришь.
— Зачем тогда принесла?
— Чтобы у тебя было что откладывать на потом.
Ганс слушал с соседней кровати.
— Принесите и мне когда-нибудь что-нибудь, чего я не обязан делать, фройляйн Шмидт.
Его жена, раскладывавшая в этот момент еду, даже не подняла головы.
— Этого добра у тебя и дома хватает.
Когда Эриху становилось лучше, мы возвращались к последним секундам испытания. Он помнил положение рычага, звук мотора, стрелку тахометра. Ганс возражал, и они спорили о том, кто что ещё успел увидеть.
Я записывала.
Обломки исследовали без них. Проверяли расчёты, тяги управления, крепления. Вопросов было больше, чем ответов. Эрих сердился, когда я снова приносила только «пока не установлено». Ещё больше он сердился, когда я сворачивала разговор, заметив, что он устаёт.
— Я всё равно буду об этом думать.
— Думай. Но папку я пока заберу.
Однажды я пришла прямо из парикмахерской.
Первым заметил Ганс.
— Фройляйн Шмидт, что вы сделали с волосами?
— Остригла.
— Это я вижу. Но зачем?
Я сняла пальто и повесила его на спинку стула.
— Из соображений безопасности. Длинные волосы, конечно, красивее. Мне самой они очень нравились. Но они могут намотаться на вращающуюся деталь. Короткая причёска показалась мне разумнее.
Ганс посмотрел на Эриха, словно тот мог предложить другое объяснение.
— А нельзя их под что-нибудь убрать?
— Можно. Но я решила так.
Я невольно провела рукой по затылку. К тому, что там больше нет длинных волос, я ещё не привыкла.
Эрих некоторое время разглядывал меня.
— Что у тебя в папке?
— Результаты проверки тяг.
Он протянул руку, и я придвинула стул.
Вскоре Ганса выписали.
Его кровать сначала оставалась пустой. На тумбочке больше не стояло стаканов. Никто не разворачивал кастрюльки из полотенец и не спорил о том, сколько может съесть человек, который целыми днями лежит в постели.
Эрих спросил, как Ганс справляется дома.
— Штайнер у него был. Жена ему ничего не даёт делать.
— И правильно.
— Передать Гансу, что ты так считаешь?
— Лучше не надо. Потом припомнит.
Эрих пролежал в больнице дольше.
Сначала он говорил, что скоро вернётся в бюро. Потом — что хотя бы сможет работать за столом. Постепенно я перестала спрашивать, когда его выпишут, а он перестал сам назначать себе сроки.
Мы работали понемногу. Я читала вслух, он перебивал и просил вернуться на строчку назад. Иногда находил ошибку. Иногда сам терял нить и сердился, как только замечал это.
Бывало, он вдруг замолкал и закрывал глаза.
Тогда я собирала бумаги.
Когда врачи наконец отпустили его домой, о возвращении на завод ещё долго нельзя было и думать.
Эрих снимал маленькую квартиру: комната, кухня и коридор, откуда вела дверь в тесную уборную.
В комнате стояли кровать, платяной шкаф, диван и стол у окна. В отдельном книжном шкафу со стеклянными дверцами стояли технические справочники, учебники и книги, не имевшие к технике никакого отношения. На одной полке лежали альбомы для рисования и папки. Библию я заметила позже.
Несколько книг всё же лежали на столе и на диване.
Печь стояла в стене-перегородке. Топили её со стороны кухни; там же была чугунная плита со съёмными кольцами. В комнату выходила тёплая кафельная сторона.
Над эмалированной раковиной был кран с холодной водой. Рядом висели полотенце и маленькое зеркало. Посуда и припасы стояли в кухонном буфете, на столе — хлебница.
В первый раз Эрих очень долго открывал дверь.
Я слышала стук костылей, паузу, потом снова неловкие движения.
— Не торопись, — сказала я.
— Быстрее всё равно не выйдет.
Наконец повернулся ключ.
Он отступил в сторону и сразу взглянул на свёрток в моих руках.
— Работа?
— И ужин.
— В одном свёртке?
— Пока да. Съедим мы не всё.
Я отнесла продукты на кухню, поставила сумку у стола и помогла ему устроиться в комнате.
Дома он выглядел иначе, чем в больнице. Здесь слишком многое было устроено для человека, у которого свободны обе руки и который, не задумываясь, наклонится за упавшей ложкой.
— Ты поел?
— Да.
Я посмотрела на кухонный стол.
— Когда?
— Грета.
— Я не спрашиваю, умеешь ли ты готовить. Я спрашиваю, когда ты ел.
Он назвал время.
Я начала распаковывать продукты.
Перед моим уходом Эрих достал из ящика ключ.
— Вот. Возьми.
Я посмотрела на его ладонь.
— Это не значит, что ты теперь обязана приходить, — сказал он. — Но если захочешь прийти сама, у тебя должен быть ключ. Тогда мне не придётся каждый раз ковылять к двери на костылях, а тебе — стоять на лестнице, как просительнице, и ждать, пока откроют. Приходи, когда хочешь.
Я взяла ключ и убрала в сумку.
— Что тебе принести завтра?
Эрих улыбнулся.
— Кажется, я только что кое-что объяснил.
— Слышала. Так что принести?
На следующий день я открыла сама.
— Это я!
— Я так и думал.
Он сидел за столом. Костыли стояли рядом.
Я принесла продукты, новые бумаги и маленькую сумку со своими вещами.
— Сегодня я остаюсь здесь. Дома предупредила.
Эрих посмотрел на сумку.
— На ночь?
— Да.
Он помолчал.
— Грета, ты решила выйти за меня замуж?
— Пока нет.
— Я думал, может, что-то изменилось.
— Ты же собирался спрашивать время от времени.
— Я и спрашиваю.
Я поставила сумку возле дивана.
— Мы друзья и коллеги, Эрих. Этого достаточно, чтобы я могла немного тебе помогать.
— И ты не боишься, что между нами что-нибудь случится?
Я посмотрела на него.
— Если что-нибудь случится, тогда и подумаем.
Он помолчал и взглянул на диван.
— Книги придётся убрать.
— Уберу.
— Бельё в шкафу. Справа.
Я сняла пальто и пошла мыть руки.
Пока Эрих сидел дома, печь топили утром и вечером. Когда я пришла, от утренней топки ещё оставалось тепло, но к ужину нужно было растапливать заново.
Я поставила кастрюлю и достала продукты. Эрих сел на кухне и чистил то, что я ему подкладывала. Когда у него тоже было дело, он выглядел спокойнее.
— Что будет?
— Суп. Курт показал. Рецепт привёз из Липецка.
— Он там научился готовить?
— Не думаю, что это был его главный предмет.
Когда суп был почти готов, я разбила в чашку несколько яиц, размешала вилкой и тонкой струйкой вылила в кастрюлю.
Эрих смотрел, как в бульоне появляются светлые нити.
— И всё?
— Почти.
Я дала ему попробовать.
— Хорошо, — сказал он.
— На завтра к обеду останется. Разогреешь.
Потом я вымыла пол. Эрих хотел убрать с моего пути стул и чуть не уронил костыль.
— Сиди.
— Я только хотел…
— Вижу.
После еды мы освободили стол для расчётов.
На втором листе Эрих нашёл ошибку.
Я перепроверила.
— Да.
Он подвинул лист обратно.
— Ты разочарована?
— Нет. Теперь нам не придётся искать её завтра.
Мы исправили таблицу и ещё какое-то время сверяли результаты. Когда я подняла голову, за окном было темно.
— Хватит, — сказала я.
На этот раз он не возражал.
Я надела халат и поставила греть воду.
Эрих приготовил бритвенный прибор, мыло и зеркало. Я поставила таз на табурет и положила рядом полотенце.
Пока он брился, я прибиралась на кухне. Когда вернулась, он уже мылся. Сначала лицо, потом шея и подмышки. Двигался он медленно, но о помощи не просил.
Я принесла ещё тёплой воды и поставила таз на пол.
Эрих попытался наклониться.
Я видела, как он замер и переждал, пока отпустит боль.
— Подожди.
— Сейчас.
Он попробовал ещё раз.
Я сняла халат, повесила его на спинку стула и опустилась на колени возле таза.
Эрих тут же положил мне руку на плечо.
— Нет, Грета. Не надо.
— Ты не дотягиваешься.
— Как-нибудь справлюсь.
— Ты только что пробовал.
Я взяла мочалку, но он не убирал руку.
— Пожалуйста, не надо.
Я подняла на него глаза.
— «Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек. Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною».
Эрих узнал слова.
— Ты это серьёзно?
— Петру тоже было серьёзно.
Он посмотрел на таз, потом снова на меня. Наконец убрал руку.
Я придвинулась ближе и помогла ему вымыть ноги, осторожно, чтобы не сделать больно. Сначала он следил за каждым моим движением. Потом откинулся назад.
— Больно?
— Нет.
Я вытерла ему ноги, снова надела халат и вынесла таз.
Когда вернулась, он уже сидел за столом.
— Чаю хочешь?
— Да.
Варенье стояло в кухонном буфете. Я принесла его вместе с чашками и села напротив.
Какое-то время мы пили молча.
— Эрих, как ты, собственно, понимаешь, что Иисус отвечает Петру?
Он посмотрел на меня поверх чашки.
— Про «часть»?
— Да. Часть в спасении или в апостольском служении?
— Почему именно в апостольском?
— В Деяниях Пётр говорит Симону, что нет ему в этом ни части, ни жребия. Я подумала, может быть, это похожий оборот.
Эрих поставил чашку.
— Симон хотел купить власть. Чтобы люди получали Духа, когда он возложит на них руки. Там ясно, о каком деле речь.
— А здесь?
— Здесь сказано: со Мною. Мне кажется, это больше, чем поручение.
— То есть спасение?
Он задумался.
— Возможно. Но не уверен, что нужно непременно выбирать между двумя вариантами.
— Почему?
— Потому что Пётр не хочет принимать то, что Христос делает для него. Он ведь отвергает не просто один способ омовения ног.
Я подвинула ему варенье.
— А потом сразу просит омыть ещё руки и голову.
Эрих улыбнулся.
— Всё сразу.
— На всякий случай.
— Ты это знаешь довольно точно.
— Я читала.
— Знаю. Просто не ожидал, что мы сегодня об этом заговорим.
— Я тоже.
Он взял ложку.
— Надо будет перечитать весь отрывок. Я сейчас говорю лишь, как понимаю его сам.
— Завтра.
Эрих кивнул.
Между нами лежали исправленные расчёты. Я заметила на одном листе маленькое пятнышко и отодвинула бумаги подальше от варенья.
Диван оказался короче, чем я думала.
Я убрала книги, застелила бельё и сложила одежду на стул. Эрих спросил, хватит ли мне одеяла.
— Да.
— В шкафу есть ещё одно.
— Если замёрзну, достану.
Я сняла халат, надела ночную рубашку и легла.
Эриху понадобилось ещё какое-то время, чтобы лечь в кровати как следует. Я слышала, как он переставляет костыли и ещё раз поправляет их, чтобы можно было дотянуться.
— Так нормально? — спросила я.
— Да.
Я погасила свет.
В темноте тихо потрескивала остывающая печь.
— Грета?
— Что?
— Спасибо.
— Спи, Эрих. Завтра нам ещё третий лист проверять.
Он тихо рассмеялся.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Утром я встала первой, растопила печь и поставила чайник. Потом вернулась в комнату одеваться.
Когда я взяла щётку, Эрих уже не спал.
Зеркало висело так, что мне приходилось стоять к нему боком. Я расчёсывала волосы от макушки к затылку и приглаживала их рукой.
— Что? — спросила я, заметив его взгляд.
— Любуюсь.
Я опустила щётку.
— Причёской?
— И ею тоже. Раньше, когда ты распускала волосы, они часто закрывали тебе грудь.
— Теперь нет.
— Нет. И мне это нравится.
Я улыбнулась и снова повернулась к зеркалу.
— Надеюсь, разговаривать со мной тебе всё же по-прежнему нравится.
— Очень. Но смотреть на тебя мне не менее приятно.
— Одно другому не мешает.
— Нисколько.
Я ещё раз провела щёткой по волосам.
— А ты не жалеешь, что остриглась? — спросил он.
Я посмотрела на себя в зеркало.
— Немного. Я любила длинные.
— Ты говоришь так спокойно.
— А что мне делать? Разумное решение не обязано нравиться во всех отношениях.
Я отложила щётку.
— Постоянно приходится выбирать между вещами, которые хотелось бы сохранить одновременно. Я люблю длинные волосы. Но хочу работать с машинами и не думать всё время, достаточно ли аккуратно я их убрала. С шарфами, широкими рукавами и прочим так же. Что-то можно закрепить, что-то снять перед работой. С волосами я решила, что остричь разумнее.
— И всё-таки длинные тебе нравятся.
— Конечно. Мне же не нужно переставать любить что-то только потому, что я от этого отказываюсь.
Я надела блузку и начала застёгивать её.
— С замужеством, наверное, тоже придётся сначала выяснить, что я хочу сохранить, а от чего могу отказаться.
Эрих больше не улыбался, но продолжал смотреть на меня.
— Ты думаешь, что тебе пришлось бы чем-то пожертвовать?
— Думаю, нам обоим. Может быть, не тем, чего я сейчас боюсь. Я ещё не поняла.
— Могу я помочь тебе в этом?
— Да. Только не пытайся убедить меня, что ничего не изменится. Зачем тогда вообще выходить замуж?
— Что-нибудь обязательно изменится, — сказал он.
Я кивнула.
— Вот именно. Поэтому я пока не могу сказать «да».
На кухне зашумел чайник.
Я уже взялась за дверную ручку, когда добавила:
— Но я часто об этом думаю, Эрих.
Он помолчал.
— О замужестве?
— О том, чтобы выйти за тебя.
Я пошла снять чайник с плиты.
Прискилла и Акила
Я по-прежнему заходила после работы. Не каждый раз оставалась на ночь, но халат и ночную рубашку больше не носила туда-сюда.
Когда я бывала у Эриха утром, я готовила завтрак и оставляла что-нибудь на день. Иногда он сам варил картошку или разогревал суп. Продукты он готовил сидя за кухонным столом и сердился, когда я пыталась забрать у него всё из рук.
Мы договорились, что горячие кастрюли он на костылях носить не будет.
— Одного несчастного случая хватило, — сказала я.
— Это не одно и то же.
— Второй мне всё равно не нужен.
Он уступил.
С работой было труднее. Стоило мне принести чертежи, как Эрих забывал, что собирался отдыхать. Иногда приходилось уносить их на кухню.
Но постепенно он и сам стал замечать, когда устаёт.
Однажды я открыла дверь своим ключом и услышала из комнаты незнакомый женский голос.
— Здравствуйте.
У Эриха были гости. Мужчина поднялся со стула. Одна женщина складывала полотенца, другая вышла из кухни, вытирая руки.
Я придержала дверь плечом и поставила сумку на пол. Папки пришлось взять обеими руками: между ними лежал завёрнутый в платок механизм.
— Грета, входи, — сказал Эрих. — Это наш пастор.
Он представил мне остальных, а потом меня:
— Грета Шмидт. Мы работаем вместе.
Я поздоровалась.
Эрих уже смотрел на свёрток.
— Принесла?
— Да. И чертежи. Только сначала нужно куда-нибудь положить.
Он хотел взять со стола чашку. Стоявшая ближе всех женщина опередила его и освободила место.
— Спасибо.
Я положила папки и осторожно поставила рядом свёрток.
— Это тоже с завода? — спросила она.
— Да. Нужно кое-что проверить.
— Вам работу на дом носят?
— Я сам просил, — сказал Эрих.
Я откинула платок.
— Уже разобран? — спросил он.
— Нет. Как ты хотел.
— Хорошо.
Я сняла пальто и открыла платяной шкаф. Мой халат и ночная рубашка, которые я утром оставила на диване, лежали аккуратно сложенные на полке. Бельё тоже было убрано.
Я повесила пальто.
— Спасибо. Утром торопилась и всё бросила.
— Да ничего, — ответила одна из женщин.
В коридоре пахло свежевымытым полом, из кухни — едой.
— Вы столько всего сделали.
— Мы и так были тут какое-то время, — сказала другая. — Поговорили, помолились. Потом подумали: можно и чуточку помочь.
— И приготовили, — добавил Эрих.
— Тогда я как раз вовремя.
— Вы часто сюда приходите? — спросила женщина.
— После работы стараюсь заглянуть. Мы друзья и коллеги. Помогаю, чем могу.
Я вернулась к столу.
Эрих придерживал развёрнутый чертёж, пока я искала следующий лист.
— Вы тоже инженер?
— Да. Мы работаем в одном бюро.
— И после работы ещё продолжаете?
— Сейчас всё сложнее по-другому. Эрих пока не может на завод, а кое-что легче разобрать вместе.
Он повернул механизм.
— Вот, Грета. Посмотри.
Я наклонилась к нему.
Мы проверили ход рычага. Эрих попросил карандаш, и я достала его из папки.
— А когда поженитесь, вы хотите и дальше вместе работать? — спросила женщина.
Я выпрямилась.
— Хочу.
— Вы уже решились?
— Эрих сделал мне предложение летом. Я ответила, что пока не хочу замуж.
Я посмотрела на него.
— Но это не значит, что я не хочу вообще, — добавила я. — Я думаю об этом.
— О том, согласиться ли?
— Скорее о том, как это совместить. Работу инженера с обязанностями жены. А позже, может быть, и с материнством. Мне пока трудно представить, как я со всем этим справлюсь.
Эрих сверял механизм с чертежом и потянулся за карандашом.
— Вот здесь надо посмотреть… Но я сделаю это потом.
Он положил карандаш и поднял голову.
— Не всё в одиночку, Грета.
— Знаю. Но мы ещё не выяснили, как это будет.
— Тогда, может, с этого и начать, — сказал пастор.
Я повернулась к нему.
— Не с вопроса, можете ли вы быть одновременно инженером, женой и матерью. А с того, как вы вдвоём хотите жить и что каждый берёт на себя.
— Менять мне всё равно многое придётся.
— Безусловно. Но не только вам.
Он посмотрел на разложенные бумаги.
— В одном вам, пожалуй, даже легче, чем супругам с совсем разными профессиями. Вам не нужно объяснять друг другу, почему работа важна. Вы понимаете, чем занят другой и почему иногда он не может просто встать и пойти домой.
— Иногда не можем оба, — сказала я.
— Вот об этом и надо поговорить заранее.
Эрих улыбнулся.
— Она уж позаботится, чтобы я остановился.
— Когда ты перестаёшь понимать, что считаешь.
— Поэтому я и не возражаю.
— Не всегда, — поправила я.
Пастор подождал, пока мы закончим.
— Вспомните Прискиллу и Акилу. Муж и жена, одно ремесло, общий труд. Павел работал с ними и позже назвал обоих своими сотрудниками.
— Знаю, — сказала я. — Но про детей там ничего нет.
— Нет. Потому я и не хочу вас уверять, что в этом месте уже есть все ответы на ваши вопросы.
Он помолчал.
— А в Послании к Коринфянам Павел спрашивает: «Или мы не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие апостолы, и братья Господни, и Кифа?» Брак не обязан означать, что один остаётся при своём деле, а другой растворяется в заботе о нём.
Я посмотрела на Эриха.
— Именно этого я и не хочу.
— Чтобы твоя работа растворилась? — спросил он.
— Чтобы в какой-то момент выяснилось: твоя работа — наша общая забота, а моя — мои личные трудности.
Он больше не улыбался.
— Нет. Так быть не должно.
— Вот у вас уже и есть вопрос, о котором можно поговорить, — сказал пастор. — Решать его сегодня же не нужно.
Одна из женщин встала.
— А теперь давайте есть. Иначе всё остынет.
Я начала складывать чертежи.
Эрих придержал один лист.
— Этот оставь сверху.
— Посмотришь после еды.
— Да.
Он отпустил лист, и я убрала его в папку.
Когда гости ушли, я вымыла чашки и вернулась в комнату.
Эрих сидел перед закрытой папкой.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Ты улыбаешься.
— Да.
Я села напротив.
— Я ещё не сказала «да».
— Слышал.
Я посмотрела на него ещё мгновение. Потом открыла папку и положила нужный чертёж сверху.
— Покажи, что ты там заметил.