Приговор. Глава 14

Посидев в тишине каморки и дождавшись, пока окончательно затихнет внизу эхо входной двери, Шестаков шумно, с присвистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Он долго смотрел на чернильное пятно у края стола, куда только что выплеснулись капли остывшего чая. Тёмная жидкость лениво впитывалась в старую древесину, оставляя уродливый, вяжущий рот купеческой горечью шлейф. Морок недавнего исповедального доверия, который Арсений так искусно навёл на него своими мягкими, вкрадчивыми расспросами о Наденьке, утерянной любви и аптечных бинтах, теперь стремительно рассеивался под воздействием ночной прохлады.
В старом законнике, тридцать лет препарировавшем самые грязные уголовные тайны Петербурга, проснулся прежний, хладнокровный и циничный следователь. Этот внутренний сыщик не верил слезам, презирал поэтические метафоры и теперь, когда гость наконец покинул комнату, требовал упрямых, сухих фактов. Шестаков понял, что его попросту водят за нос.
— Ну уж нет, молодой человек, — прошептал Шестаков в пустую комнату. — Со мной эти штуки не пройдут. Меня на словесных кружевах не поймаешь.
Он решительно протянул правую руку, ухватился за чёрную, засаленную тесьму уездной папки и резким движением дернул затянутый узел. Папка раскрылась. Шестаков придвинул к себе керосиновую лампу, подкрутил фитиль так, что пламя сердито вспыхнуло, медленно рассеивая густые тени и метнув длинную, косую тень его огромной головы на оклеенную дешевыми обоями стену. Он погрузился в чтение. Теперь он читал не так, как вчера — не для того, чтобы найти подтверждение святости своего клиента. Он искал зазорины, трещины, логические пустоты, которые неизбежно оставляет любой человек, пытающийся скрыть истину. Он смотрел на эти листы, словно анатом, отделяющий гнилую ткань от здоровой.
Первые страницы папки встретили его сухим канцелярским шелестом и неровными строчками, писанными от руки на разномастной бумаге. От плотной гербовой до дешевой, волокнистой серой обертки. Он перевернул первый лист. «Рапорт гатчинского уездного урядника Полуэктова от 24 октября». Почерк был скверный, размашистый, с уродливыми кляксами на заглавных буквах, выдававший человека, привыкшего больше орудовать нагайкой, чем пером.
Адвокат вчитался в дословные показания: «…сего числа, в шестом часу утренней зари, обходя вверенный мне участок вверенного мне парка близ казенной Сильвии, усмотрел я стоящую телегу местного обывателя торговца Еремеева. Он кричал нечеловеческим голосом. Прибыв к месту, обнаружил я у ствола векового дуба привязанного веревками дворянина Арсения Николаева Мышкина, бывшего в сильном беспамятстве и без чувств, лицом к коре прижатого. Одежда на нем была изодрана. Из носу и рта шла кровь запекшаяся. Невдалеке же, в грязной луже у корней шиповника, лежало бездыханное тело девицы Веры Васильевой, без признаков жизни и в одном исподнем корсете, юбки же её были задраны до лона, а шея багрова…»
Шестаков нахмурился, перелистывая страницу. Дальше шли показания того самого торговца Еремеева, который вез на рассвете муку со станции. Этот обыватель путался в часах самым постыдным образом. «Спервоначалу, господин следователь, как ехал я мимо зверинца, на часах уездного правления кажись три било, али четыре. Темнотища стояла, глаз выколи. И туман с болот пополз. Да такой, что ушей лошадиных не видать. Вдруг слышу со стороны Сильвии — крик не крик, а точно птица какая ночная стонет, хрипит так натужно. Я лошадку-то перекрестил, прибавил ходу, да колесо у телеги в колею и село. Стал ладить вагу, гляжу сквозь кусты — батюшки! Стоит кто-то у дерева неподвижно, точно мертвяк…»
Шестаков отложил лист в сторону. Хронология рассыпалась. Торговец слышал хрипы в четыре часа утра, а урядник наткнулся на них только в шестом часу. Где Мышкин провел эти два часа? Почему он не звал на помощь, когда торговец возился со своим колесом всего в пятидесяти саженях? Тело человека в шоке или обмороке не может сохранять вертикальное положение у ствола две четверти часа без жесткой фиксации.
Затем его взгляд упал на показания кухарки из дома Верочки, мещанки Дарьи Петровой. Ее допрос велся с пристрастием, чернила в протоколе местами расплылись от жирных пальцев писаря. «…а Вера Васильевна, — свидетельствовала кухарка, — девка была с нравом своим, упорная. Как Арсений Николаевич уедет в Петербург за книгами, она сейчас же платок накинет и к колодцу. Там и матрос этот, Трофимов. Они подолгу говорили о чем-то, и барышня ему копеечки совала, а то и пирога кусок от вчерашнего обеда вынесет. Арсений Николаевич как прознал про это от дворника — так всю ночь у себя гремел. Бледный ходил, как покойник. И Верочке кричал, что она грязь кабацкую в дом тащит и душу свою ангельскую губит…»


Рецензии