Приговор. Глава 15
Но самый страшный удар ждал Шестакова дальше. Там был подшит подробный протокол медицинского осмотра пострадавшего Арсения Мышкина, выведенный мелким, убористым почерком лекаря-немца, доктора медицины Карла фон Шпигеля. Этот Шпигель, отличавшийся педантичностью, зафиксировал состояние одежды и обуви Мышкина в момент его доставки в гатчинский участок со станции. В рапорте было чёрным по белому написано, что на глубоких, дорогих кожаных каблуках сапог молодого человека, помимо обычной дорожной пыли, была обнаружена густая, влажная, еще не успевшая просохнуть торфяная глина темного, почти черного цвета, а также несколько мелких, раздавленных ягод дикой черники, налипших на швы подошвы.
Шестаков резко вскинул голову. Его воспаленные, красные от недосыпа глаза округлились, уставившись в пустоту угла. Черника! Черника на каблуках в конце октября!
Адвокат отлично знал географию Гатчинского парка. В молодости ему доводилось бывать там по делам. Дальний конец парка, у старой Сильвии, где рос тот самый вековой дуб, у ствола которого Арсения якобы привязали веревками, был местом высоким, песчаным и совершенно сухим. Там росли лишь старые сосны да редкие кусты шиповника. Никакой торфяной глины, а уж тем более черничников там не могло быть в природе на версту вокруг. Но черничники — густые, болотные. Сырые кустарники, чьи ягоды из-за плотного тумана и низинного холода часто не вымерзают до самых первых серьезных ноябрьских заморозков — росли в тех краях только в одном конкретном месте. На самом дне глубоких и заброшенных оврагов, которые тянулись вдоль ручья у самой границы Сильвии. Почти в полуверсте от сухой тропинки и дуба.
Логика адвоката содрогнулась, получив резкий толчок. Вся выстроенная Арсением картина ночного кошмара разом дала глубокую трещину. Мальчик врал. Он не лежал без чувств в грязи у тропинки после первого же удара матроса. Его ноги ходили по самому дну глубоких, сырых оврагов. Он спускался туда, в эту темную, болотную жижу, топтал черничные кусты, пробирался сквозь заросли в самый разгар октябрьской ночи. Зачем? Что интеллигентному, слабому здоровьем юноше делать на дне глухого оврага в туманную ночь, пока его невесту якобы душит матрос у дуба?
Шестаков почувствовал, как под повязкой на левой руке снова запекло. В его памяти внезапно всплыл громкий столичный процесс десятилетней давности. Дело так называемого «Душителя с Лиговского канала», купца второй гильдии по фамилии Бауров. Тот тоже прибежал в управу весь в слезах, с изодранным воротником, уверяя, что на его молодую сожительницу напали беглые каторжники в Чернышевом переулке, а его самого пришибли бревном. Шестаков тогда выступал помощником присяжного поверенного и лично выезжал на осмотр. Баурова выдали именно сапоги — на них нашли следы известковой пыли из подвала его собственного амбара, где, как выяснилось позже, несчастная женщина и провела свои последние часы до того, как её тело выкинули в канаву. Тот столичный опыт, холодный и страшный, теперь кричал адвокату сквозь сухие строчки гатчинского лекаря: обувь никогда не врет. Человек может сочинить любую поэму, но земля, которую он топтал, останется на его подошве.
Но это было лишь началом. Самый жуткий слом крылся в рапорте о вскрытии и анатомическом осмотре тела погибшей Веры Васильевны. Этот документ лекарь-немец составлял, видимо, уже в морге, при нормальном освещении. И здесь его профессиональная педантичность сослужила Шестакову великую службу. Немец оставил странное, избыточно детальное анатомическое описание багровых кровоподтеков на шею несчастной девушки. Он писал, что синяки на нежной коже гортани были расположены узким, очень плотным и четким полукольцом. Следы от четырех пальцев левой стороны были мелкими, округлыми и глубокими, точно руку прижали с огромной силой в один прием. Но самый главный след — от массивного большого пальца — уходил далеко назад, закругляясь к самой задней поверхности шеи, почти к затылку.
Шестаков замер и выронил лист. Бумага упала на сукно стола.
За тридцать лет своей адвокатской и сыскной практики Илья Борисович разобрал не меньше пятидесяти дел об убийствах через удушение. В его голове пронеслись тени залов окружного суда, блеск прокурорских мундиров и мертвые лица из петербургских анатомических театров. Он слишком хорошо, до тошноты выучил механику этого страшного процесса. Когда живого, сильного человека пытаются задушить спереди одной рукой, тело жертвы мгновенно включает животный, первобытный инстинкт самосохранения. Человек бьется, хрипит, бешено крутит головой, пытается вырваться, увернуться от смертельных пальцев. При таком сопротивлении следы на шею неизбежно выходят хаотичными, размытыми, множественными. Рука нападающего соскальзывает, оставляет царапины от ногтей, синяки идут по всей поверхности гортани, накладываясь друг на друга.
Но тот след, который зафиксировал педантичный лекарь-немец, был иным. Он был идеальным. Четкое, зафиксированное в одном положении плотное полукольцо, при котором большой палец ушёл далеко к затылку. Анатомически так задушить живого, сопротивляющегося человека спереди одной правой рукой было физически невозможно. Такой ровный, глубокий и зафиксированный багровый отпечаток мог появиться на коже лишь в одном-единственном случае — если руку с силой прижали к шею человека, который в этот момент уже был абсолютно неподвижен. Человека, который не мог двигаться, не мог крутить головой и не дышал…
Свидетельство о публикации №226110202109