Приговор. Глава 17
Адвокат медленно, помогая себе правой рукой, выпрямился в кресле. Старое дерево отозвалось на это движение протяжным, сухим стоном. В комнате было зябко. Изо рта при каждом выдохе вырывался едва заметный сизый парок. Воздух в каморке застоялся, пропитавшись густым, кислым запахом спиртового угара от прогоревшей горелки, который намертво смешался с приторным дегтярным духом от аптечной мази.
Шестаков попытался опереться ладонями о край стола, чтобы подняться, но тут же шумно, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Под марлевой повязкой произошел мерзкий разрыв. Водянистый ожоговый волдырь, раздувшийся на тыльной стороне ладони, не выдержал давления и лопнул.
Ткань бинта, до этого подсохшая и намертво прикипевшая к краям раны, мгновенно промокла, став склизкой и холодной от вытекшей мутной лимфы. Шестаков замер, чувствуя, как под марлей расползается это жидкое, липкое тепло. Он осторожно зубами ослабил узел, за перемазанный дегтем край потянул повязку вверх и судорожно дернул подбородок от накатившей дурноты. Отодрать присохший бинт без мяса не получилось. Волокна марли въелись в края лопнувшего пузыря. Тонкая обгоревшая кожица отслоилась и свернулась грязным сероватым лоскутом, обнажив под собой сырое, ярко-багровое мясо. Со дна раны, сквозь желтоватую сукровицу, сочилась редкая темная кровь. Стоило холодному воздуху комнаты коснуться этой открытой, содранной кипятком плоти, как руку прошила такая дикая, пульсирующая резь, что у адвоката закружилась голова, а во рту скопилась густая, соленая слюна. Он брезгливо бросил пропитанный склизкой слизью лоскут бинта под стол и несколько секунд просто смотрел на свою кисть, борясь с подступающим к самому горлу рвотным позывом. Оголенная плоть тупо дергалась в такт пульсу, посиневшие края ожога припухли, и от руки явственно несло аптечной сыростью и подгоревшим жиром.
Превозмогая тошноту и слабость в коленях, он поднялся. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, сжался в плотный ком под ребрами, отзываясь кислой отрыжкой. Колени мелко дрожали. Кое-как обмотав обожженную, сочащуюся кисть поверх раны помятым, несвежим платком, Шестаков тяжело зашагал к выходу. Длинный коридор доходного дома встретил его привычной полутьмой и тяжёлым кухонным чадом, шедшим из сонного трактира на первом этаже. Там уже начинали топить печи. Под ногами хрустел мелкий песок, занесенный постояльцами с набережной. В самом дощатом конце галереи, за хлипкой деревянной перегородкой, находилась холодная общая уборная. Жестяной таз в углу покривился и покрылся изнутри ржавым налетом и серыми разводами от мыла, а вода в медном кувшине за ночь подернулась тонкой корочкой льда. Шестаков с трестом пробил этот ледок правым кулаком, зачерпнул полную пригоршню ледяного крошева вместе с водой и плеснул себе прямо в лицо. Спазм мгновенно перехватил дыхание, кожа на лбу и щеках онемела, но в голове наконец прояснилось. Ночной тифозный бред окончательно отступил. Он умывался долго, яростно, сопя и оттирая жесткими пальцами шею и заросший щетиной подбородок. Вода стекала по его лицу грязными серыми струями, капая на засаленный воротник.
Свидетельство о публикации №226110202114