Приговор. Глава 18

Вернувшись в свою каморку, он не стал садиться к столу, где всё еще лежала раскрытая папка гатчинского суда. Стал мерить комнату тяжёлыми, размеренными шагами. Пять шагов от двери до подоконника, пять шагов обратно. Половицы стонали под его весом монотонно, как маятник часов. Кабинет казался ему теперь еще меньше, словно стены за ночь физически сдвинулись, запирая его в этом пространстве наедине с открывшейся правдой. В его уме, очистившемся после ледяной воды, заново выстраивалась жесткая, математическая структура. Он то и дело думал про этот бесчувственный, жестокий рассказ о дворовом котенке, сброшенном с чердака ради «чистого интереса к механике смерти».
«Чистокровная, породистая тварь», — подумал Шестаков, и эта мысль зафиксировалась в его сознании мертвым, неподъемным грузом.
Вся эта маска ангела, в которую он так легкомысленно и глупо поверил в первую ночь, теперь окончательно осыпалась, оставив после себя лишь брезгливость. В голове адвоката образ Мышкина теперь выстраивался с пугающей ясностью. Это не был обычный питерский уголовник. Не фабричный парень, взявшийся за нож по пьяни в кабацкой драке, и не трущобный воришка, пришибивший старуху ради пары серебряных ложек. Арсений был садистом идейным, системным, утонченным. Из тех выродков благородного сословия, чье внутреннее уродство взросло на дрожжах абсолютного эгоизма, сытой безнаказанности и хороших университетских книг.
Такие люди не знают раскаяния, у них полностью отсутствует мотив сострадания. Они искренне считают себя центром вселенной, высшими существами, а окружающих — лишь слепым материалом для своих извращенных психологических опытов. История с котенком теперь казалась Шестакову главным ключом ко всей этой гатчинской трагедии. Арсений ведь и невесту свою, Верочку, воспринимал точно так же — как дорогую вещь, изящный экспонат, который нужно было либо полностью подчинить своей воле, сломав характер, либо уничтожить, если она посмеет проявить самостоятельность. В его ночных словах про то, как он оберегал её «чистоту» и следил за каждым шагом у общего колодца, сквозило вовсе не горе утраты, а холодная, расчетливая злоба уязвленного хозяина, чья собственность посмела заговорить с простым матросом.
От этих мыслей в горле окончательно пересохло, корень языка казался сухим и деревянным. Шестаков подошёл к угловому столику, взял фаянсовый кувшин с отбитым носиком и заглянул внутрь. На самом дне оставалось немного тухлой воды, подернутой мелкой комнатной пылью. Он выпил её прямо через край, жадно, крупными глотками, но жажда не ушла. Лишь остался противный известковый привкус мела на губах.
Рядом, на клочке оберточной бумаги, лежал хлеб, купленный в лавке еще позавчера. Корка его за эти дни превратилась в каменистую, непробиваемую броню, а мякиш полностью высох и крошился серой пылью. Шестаков достал из кармана перочинный нож, с трудом, со скрипом отрезал толстый, неровный кусок. Во все стороны полетели сухие крошки, упав на потертый паркет. Ему нужно было хоть чем-то забить пустой желудок перед полуднем. Нужны были силы, чтобы просто удержаться на ногах во время грядущего разговора и не выдать свою слабость перед этим человеком. Он засунул кусок черствого хлеба в рот и начал медленно, с трудом жевать. Черствая масса не поддавалась, хрустела на зубах, превращаясь во рту в сухую, колючую муку. Слюны не было вообще. Шестаков попытался сглотнуть этот комок, но серые крошки намертво застряли в сухом, воспаленном горле, полностью перекрыв доступ воздуху. Адвокат закашлялся, лицо его мгновенно налилось багровой, пугающей краской, а из глаз покатились скупые, злые слезы. Он из всей силы ударил себя правым кулаком по грудине, проталкивая черствую массу ниже по пищеводу. Кусочек со свистом ушёл, оставив после себя стойкое ощущение, будто по нежной слизистой горла с силой провели крупной наждачной бумагой. Он снова остановился у подоконника, прерывисто дыша. На часах пробило половину десятого.
До полудня оставалось два с половиной часа. Шестакову предстояло провести их наедине с грязной папкой и предчувствием беды.


Рецензии