Дом Песни. Глава 19. Пусть я сгорю

Чужая поступь не ломала веток, не приминала жухлой осенней травы. Она наваливалась непроглядной тенью, давила и нависала неумолимой, непреклонной волей. Они – ее добыча. И барьер потрескивал, вибрировал, стонал эхом голосов павших, не до конца погребенных. Круг сужался, и хаэрти чувствовал это кожей, ощущал зловонным дыханием на затылке. Орторн глядел на сине-лиловые всполохи глазами-плошками, плотно прижав колени к груди и подбородку, обхватив неуклюжими ручищами ноги. Губы его бледные мелко подрагивали, когда от невидимых ударов дрожала земля, трещало пламя. Ночь за ночью ученик колдуна не терял бдительности, стоически выдерживал осаду, и Алдрису, глядя на его угасание и нервные вздрагивания, все сложнее было удержать разрушительный, рвущийся наружу порыв. Смирение было неведомо его глубинной сущности, и с каждой миновавшей ночью нетерпение, неповиновение клокотало в его груди острее, сжигая изнанку ребер, сдирая мясо с костей. Ярость пламени разгоралась, опаляя рассудок, и по истечении пятого дня, он сдерживал себя, обхватив руками трепещущее тело, в тщетной надежде убаюкать разбушевавшийся порыв.
Сжечь. Сжечь все. Безмолвный затаившийся лес. Надоедливую громадину, что кралась след в след, скрывалась в оврагах, пряталась за деревьями. Вскинуть руки, обрушить священную кару, освободить тлеющие неприятием силы. В любом другом случае он бы так и поступил, но пламя уже обожгло ему пальцы единожды, и он вовсе не собирался сгореть заживо. Тем паче – сжечь собственное наследие в лице трясущегося жалкого Орторна.
А небесная хмурь все не исходила. Каждое утро, сощурив воспаленные от недосыпа глаза, колдун вглядывался в клочья небосвода – безучастные и равнодушно-серые. Опостылевшая морось пропитала одежду и поклажу, набухшую от влаги лесную подстилку, терпкую густоту воздуха, тошнотворную пряность еловой хвои.
Он ждал, жаждал узреть благодатный отблеск своего солнцеликого бога. Аршаян гневался – это хаэрти знал абсолютно точно, но его всклокоченная, утомленная тяжелыми мыслями голова все никак не могла уловить суть назидания, и оттого приходилось стократ горше. Он поначалу грешил на щетину, кою не было никакой возможности сбрить: бесплодный лес не жаловал ручьи, а морось не была столь изобильной, чтобы породить лужи, наполнить болота. Питьевая вода была на исходе, и Алдрису – каждое пасмурное утро – приходилось делать непростой выбор: бритье воимя благоволения Аршаяна, или пропитанная влагой тряпка, смачивающая растрескавшиеся орторновы губы. Он видел, как поутру ученик украдкой слизывает заиндевевшую росу с бревен и скупого на листья подлеска, экономя воду - и жар пламени в груди разрастался до опасных, сложно-контролируемых размеров.
Он взывал ладонями к небесам бесчисленное количество раз: он много читал об этом, он пытался слушать, но – не слышал. И при очередной попытке - силы его, песнь его – растворялись в и без того влажном воздухе, подпитывали всеобщую сырость и затаившуюся серую летаргию.
Следующей же ночью, в насмешку над тщетой алдрисовых размышлений, рухнула первая преграда. Один из пяти столпов завибрировал, забился под напором зловещей воли и, разорвавшись, брызнул призрачными всполохами в разные стороны – колдун даже прикрыл рукавом лицо от неожиданности. Круг сузился до неровного квадрата, а над невысоким холмиком, где был зарыт один из пяти зубов, взметнулась изящная струйка зловонного дыма: зачадила и – истаяла, будто и не было.
- Простите меня, мастер, - сказал тогда Орторн, взирая на хаэрти полным ужаса и раскаяния взглядом.
Алдрис посмотрел на своего воспитанника рассеянно, осоловело, с трудом отодрав поплывший взгляд от границы их безопасного островка, в одночасье лишившегося пятой части всей поверхности – будто корова языком…
- За что? – не понял тогда колдун, слишком глубоко погруженный в мрачные думы.
Поволока мороси, беспрерывные ночные атаки и стремительно скудеющие запасы не располагали к откровенным беседам, потому большую часть этого застывшего, бесцветного времени путники проводили молча. Алдрис сидел неподвижно, погрузившись глубоко в темный колодец собственного разума, не различая уж ярких росчерков света сквозь непроглядные толщи воды. Орторн был занят маленькими делами, «бессмысленными трепыханиями» - как окрестил их хаэрти – навроде сцедить капли росы в отдельную флягу, из которой, разумеется, мастер Алдрис ни за что не согласился бы пить, даже если бы на кону стояло его «жалкое существование». Прочесать лес в ту сторону, куда он уже ходил в тщетной попытке приметить нечто, что он мог упустить. Обобрать незамеченный куст черники, набрать сизого колючего мха – на черный день.
Каждое утро мастер выкапывал орторновы трофеи, чтобы закопать их вокруг нового места стоянки и провести ритуал до наступления сумерек. Орторн подмечал, сколь угрюмым и истощенным становился его господин, в очередной раз повторяя одни и те же действия. Все чаще ему казалось, что они бесцельно бродят кругами, и, когда на очередном месте стоянки они обнаружили следы взрыхленной земли – его страшные догадки подтвердились. Больно вспоминать, сколь исступленно взвыл тогда его господин, обессилено рухнув на кочку пышного, непримятого мха. Орторн чувствовал, насколько источилась чаша терпения его мастера, и громадное чувство вины, размером с величину их загубленных судеб, наваливалось на него и принималось душить – до зубного скрежета, до болезненных хриплых вздохов.
- Это все – моя вина, - сокрушенно качал кудластой головой Орторн. Волосы его отросли уж ниже плеч, борода опустилась почти до ключиц. – Вы можете съесть меня, - понимая, что запасов провизии надолго не хватит.
- Ума лишился? – бесцветно шептал тогда Алдрис, но без прежнего пыла и страсти.
- Мы всегда можем отрезать мне ненужную конечность, - оптимистично предлагал Орторн, в надежде уловить хотя бы проблеск былой осмысленности в глазах господина.
- И которую из конечностей ты счел лишней? – спрашивал колдун скорее по привычке, нежели искренне интересуясь. – В числе прочего – я не жалую человечину.
Все его силы уходили на непрерывное поддержание барьера, а еще – на усмирение собственной ярости, нетерпимости, необдуманных, но столь желанных порывов.
Сжечь. Сжечь все.
Когда желание становилось непреодолимым, разум участливо подкидывал альтернативу, в коей они оба умирают от голода, лишенные рук и ног. И тлеющие угли гнева зловеще перемигивались, исходя плевками оранжевых всполохов.
Если бы не было Орторна – он не думал бы слишком долго. Давно бы шел по пепелищу, с наслаждением втаптывая в труху пепел опостылевшего мха и колючих бесплодных кустарников.
Он просто не мог поверить, что существуют еще места, настолько лишенные жизни. Смерти. Ни гниющих останков, ни птиц, ни насекомых. То было противоестественно, удушающе непроглядно. Пока существо следовало за ними – жизнь истекала, истаивала, уступая его величественной смертоносной поступи. В тщетных попытках поджечь незримое, Алдрис едва не спалил собственный лагерь и собственного же ученика.
- Если бы мы миновали Миркьяртанг – этого бы не случилось, - вздыхал обреченно Орторн, тыкая веточкой в безучастные головни. – Простите, - вновь и вновь повторял он так, что колдуну хотелось его ударить.
«Это все ты, - злобно шипел тогда внутри себя маг, - ждешь, когда я убью его?..»
И существо по ту сторону барьера склабилось, обнажая зловонную невидимую пасть.
«Я нужен тебе, чтобы разрушить Башни. Но о мальчишке речи не шло, не так ли?»
- Орторн, - говорил тогда устало хаэрти, - заклинаю тебя, помолчи. Мы выберемся, слышишь? Я обещаю, что с нами ничего не случится. Мне нужно время – и только… И настойки бы… Осталась еще у нас настойка?
Юноше больно было смотреть в это серое, осунувшееся, покрытое клочковатой черной щетиной лицо. Красные глаза, не знавшие отдыха. Обожженные священным пламенем ладони, на кои господин его взирал беспомощно, с немым вопросом, а, не дождавшись ответа, так и опускал обессилено на колени.
- Если бы не я!.. Если бы не я и эта проклятая женщина! – ревел тогда Орторн, яростно дергая себя за торчащие космы, полубезумно вращая глазами в своем разъедающем душу отчаянии. – Наш гнилой род проклят! Мы только и можем, что губить дорогих нам людей!..
- Где ты этого понабрался? – качал головой Алдрис, сжимая виски пальцами и болезненно морщась.
Правда была в том, что от начала и до конца во всем был виноват небезызвестный патрон стенающего юноши, но переубеждать оного было тщетно. В числе прочего – сие откровение ничем не помогло бы в их нынешнем положении.
Чего же он ждал, в таком случае? Света надежды в лучах восходящего солнца? Что существо отступит? Крайней безысходности, не оставляющей выбора? Сие было жалкой попыткой переложить ответственность с плеч собственных на плечи безучастные. Только он был тем, кто скормил стольких людей священному пламени. Только он – убивал, судил, карал. Был ли он вправе?..
- Я защищал то, что мне дорого, - шептал он беззвучно, одними губами, когда воспитанник его, скрючившись вокруг шипящего костра, забывался тревожным сном. 
- Пусть я сгорю, но, - он смотрел на трясущиеся нетерпением опаленные ладони, - я сожгу.
***
- Я чувствую его, - Орторн сверкал огромными полубезумными глазами, лихорадочно расхаживая по лагерю, безжалостно топча остатки тлеющего костровища.
Земля вибрировала под ступнями, сотрясалась в толще – под корнями и камнями – плохо сдерживаемой лихорадкой. Застывший безразличный лес окружал путников сплошной темной стеной; поблескивал, растекался влажными стволами деревьев в удушливой липкой взвеси.
- Кого? – хаэрти прошептал это почти беззвучно, шевеля губами и облизывая, облизывая, все время облизывая перья изошедшей хлопьями кожи. Радужки растеклись чернильными лужами – будто их проткнули иголками. Всполохи пламени и горячечный блеск дрожали на поверхности глаз нарастающей одержимостью.
- Не знаю, - раздраженно выплюнул Орторн, всплеснув руками.
- По-твоему, сие – веская причина отрывать меня от размышлений? – прорычал колдун, и тяжелые пропасти черных глаз поймали бледное лицо подмастерья. В горле его раскатисто клокотала ярость: таким голосом он воскрешал мертвецов, губил живых.
Удушливый воздух гудел напряжением, угрозой, обнимал липкими пальцами убийцы. Взгляд из-за деревьев – отовсюду и ниоткуда – прожигал в сознании дыры, встопорщенные кривыми лохмотьями рваной раны.
- От ваших никчемных размышлений - вы хотели сказать? - визгливо рассмеялся Орторн и направил указательный палец в лицо Алдриса так, словно то было грозное оружие, обличающий безумие артефакт. – Мы уже больше недели ходим кругами по этому треклятому месту! Много ли ума надо, чтобы оправдывать бездействие – якобы размышлениями?! Да вы понятие не имеете, что нам дальше делать, и слушать не желаете, когда я!..
- Да замолчишь ли ты хоть на мгновение?! – взревел хаэрти, вскочил на ноги и угрожающе двинулся на Орторна. – Никчемный мальчишка, много ли ты понимаешь?! Все это, - он обвел руками их захудалый лагерь и истоптанную поляну, - части огромного целого!..
- Вы сами-то себя слышите?! – юноша сделал шаг вперед, впалые щеки его изошли клочковатыми красными пятнами. - «Части огромного целого!» - издевательски передразнил он колдуна. – Да кому какое дело?! У нас нет ни еды, ни воды, мы умрем в этом гнилом, забытым богами месте от лап неизвестного чудища, а вы все витаете в лунах и пытаетесь разобраться в божественных началах! Это вы втянули нас в эту передрягу! И ради чего?! Толку от вашего хваленого дара, от вашего всемогущего бога?! В этой глуши сама память о наших костях истлеет, старый вы идиот!.. Узколобый дурак, возомнивший себя избранным!.. А на деле вы кто? Мерзкий человек, притом невыносимый и высокомерный, трусливый остолоп и убийца, вот вы кто!..
- Все сказал? – Алдрис уже не рычал: тот звук, что исходил из его горла, едва ли можно было сравнить с живым иль человеческим. Так хрустит смятая хваткой трахея, клокочет застрявшим стеклом глотка. – А теперь слушай сюда, ты – изнеженный, избалованный, ничтожный мальчишка. Ты ничего не знаешь обо мне, о моем боге и предназначении. Я подобрал тебя из жалости и взял с собой по этой же причине. Ты, кому досталось все, что он имеет, без малейшего усилия, без намека на осознанный выбор – смеешь упрекать меня? Волоком я тебя не тащил, и оков на твоих ногах не наблюдаю. Коли тебе столь невыносимо быть подле поганого меня – иди, - Алдрис вновь издевательски очертил пространство вокруг себя широким жестом, - тебе открыты все дороги. – С этими словами Алдрис отвернулся от ученика и устало опустился на прежнее место. Гнев отнимал слишком много сил. Размышлять маг больше не мог, а потому лишь обреченно прикрыл глаза, подставив лицо чадящему пламени. Теплые всполохи приятно грели липкую от влажности кожу, и дыхание хаэрти постепенно выравнивалось.
Когда он услышал оглушительный треск и шипение, ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что произошло. Испуганный вскрик Орторна лишь подтвердил его вывод: пал, развеявшись, столп. Хаэрти ощутил это, словно отрубленную конечность. Та часть его сил, что поддерживала четвертую преграду – исчезла, рассеялась, оставив после себя покалывание в груди и тяжелую тяжесть под ключицей, онемение на кончиках пальцев. Он столько раз выкапывал и вновь закапывал зубы, что наизусть помнил расположение остальных стражей. Сейчас он сидел у самого края одного из углов оставшегося треугольника, и по неявному густому движению воздуха, он понял, что Орторн невольно отпрянул от края, всколыхнув мажье личное пространство своим неуклюжим присутствием.
- М-мастер… - заикаясь, начал фольке, и в голосе его более не звучало прежней истерики иль упреков. Звук этот исходил протяжным тоскливым чувством вины, глубоким раскаянием, и колдун только беззвучно вздохнул.
- Давай, - голос хаэрти звучал спокойно и безучастно, глаза оставались закрытыми, - скажи, как нам следует поступить, коли такой умный. – Сие прозвучало слишком жестоко даже для Алдриса, но изможденное лицо его не дрогнуло. Расслабленное и безразличное в свете пламени, оно бугрилось тенями от всполохов, прожитых лет и смирением перед неизбежностью участи.
- Сжечь все?.. – дрожащим голосом предложил фольке.
- Ну так давай, - учитель неопределенно дернул плечом и облизал испещренные ранами губами, - поджигай.
- Это просто нечестно… - тихо промолвил Орторн и обреченно опустился подле своего господина. – Вы могли бы сжечь этот лес сразу, и то существо, и нам не пришлось бы…
Алдрис вновь закрыл глаза. Орторн всегда был слишком шумным: жарко дышал, сопел, шмыгал носом, пыхтел, запинался, чесал шею обломанными ногтями, скреб щетину, убирал с лица волосы…
Пламя чихнуло, разбрызгалось исками, и яркая бабочка, трепеща, взмахнула крыльями перед его мысленным взором, вторя языкам пламени.  Он отнял взгляд от ладони и встретился с сияющими, странно большими глазами Эльтерана. Его черные волосы еще тогда – в далеком детстве – были гладкими и ухоженными, а вплетать в короткие пряди безделицы и нарекать их трофеями он начал прежде, чем научился грамотно писать. Нежданная, острая тоска сдавила грудь сжатым кулаком, и колдун вновь поглядел на бабочку. Хрупкое, изящное существо доверчиво льнуло к источнику жизни, теребило тонкими лапками кожу, и Алдрис отчетливо слышал этот звук, слышал взмахи крыльев и восхищенное сопение Эльтерана.
Звуки жизни. Орторн производил бесчисленное их количество. Но лишь в тишине рождается истина – и хаэрти вспомнил годы заточения, молчания и абсолютной, зловещей, мертвой тишины. Хаос жизни мешал увидеть истину, и сейчас маг ощутил это настолько остро, что тело его затряслось в агонии нетерпения, отторжения.
- Ради Аршаяна Всеблагого, можешь ты хоть на секунду замолчать?! – взревел он, возведя руки к безмолвным островерхим макушкам.
- Мастер! – вскинулся на это юноша страдальческим голосом. – Почему вы только и делаете, что меня обвиняете?! Я не проронил ни звука – что вам еще от меня нужно?!
- Чтобы ты умер. – Колдун произнес это медленно, неверяще, удивленно – будто сам не ожидал такого простого ответа.
Орторн засверкал глазами-плошками, задрожал нервным смехом и нарастающей истерикой. Черный взор колдуна застыл неподвижною гладью – бездонной, встопорщенной подводными копьями и смрадом тел заплутавших путников.
- Вы не шутите?.. – заскреб Орторн наждаком пересохшего языка о ребристое - собачье - небо.
- Смерть, – улыбнулся колдун ликующе, полубезумно. – Умри и позволь мне услышать тишину.
***
- То, что вы вчера сказали, мастер… - окликнул юноша своего господина, почти растворившегося в тумане утренней мороси.
В зловонной неподвижной взвеси звуки истаивали, словно в кислоте, но хаэрти чуть повернул голову в сторону тихого голоса. Он замер меж двух рыхлых бугристых сосен, обгрызая нижнюю губу и сдирая с обожженной ладони растрескавшуюся корку ожога.
- Когда падет третий, - наконец подал он голос, - ты схватишь это и будешь держать. Если тебе отгрызут ноги иль голову – ты продолжишь держать. Ты меня понял?
Прозвучало обыденно, почти скучающе – будто он отправлял мальчишку с очередным поручением в город, нежели обрекал на гибель. При всей склонности Орторна спорить, лениться и уклоняться от обязанностей, Алдрис знал: можно не приказывать, достаточно – попросить. Самоотверженность ученика все чаще заставляла хмуриться и неодобрительно кривить губы, потому сомнений на этот счет у черного колдуна не возникало. Мальчик умрет по единственному его слову.
Орторн лишь кивнул, даже не поджав губ. За такое не стыдно и подзатыльник отвесить, пусть для этого и придется подняться на цыпочки.
- А теперь – заклинаю тебя – просто замолчи… - он ушел вперед, чтобы, растворившись в тумане, не видеть бледного круглого лица и не слышать характерного натужного сопения – поклажа тяжела.
***
Он шел не для того, чтобы куда-то прийти. Он знал: отсюда им не выбраться ни сегодня, ни в любой другой день. До тех пор, пока тварь следует за ними, выслеживает, дышит в затылок сотнями переваренных существ, застрявших ошметками меж невидимых гигантских зубов.
Смерть. Он видел смерть, когда Орторн с тщанием и истинным рвением обустраивал их очередной лагерь в непроглядной однородной глуши.
Смерть повсеместна. Она змеится по углам, разливается в тишине заснувшего дома. С момента рождения и до часа забвения смерть таится в дыхании каждого, и даже Солнцеликий, разгоняющий сумрак, отворачивается, когда видит ее бесшумное гнилое убранство.
Кривая усмешка смяла тонкие мажьи губы.
Что бы сказал Эльтеран? Дарующий Солнце, в сияющих глазах которого невозможно угадать отдаленного клейма грядущей тишины?
И Алдрис ухмыльнулся зловеще, торжествующе. Смерть струилась по его телу обжигающим холодом влажные скользкие потроха, по воле случая барахтающиеся пока в прикрытом кожей брюхе. Он видел безмятежное ясное небо, отраженное в неподвижных глазах Эльтерана. И сколь бы ярко не сияли в этих глазах лучи Солнцеликого – посмертие уже коснулось его замеревшей груди, приоткрытых на последнем вдохе губ. Тишина овладела им там, куда не смогло дотянуться животворящее тепло Аршаяна. А значит…
Жуткое восхищение колотило в виски набатом, сжимало глотку частыми спазмами.
- Отступил, поджав хвост? – зло зашевелил он губами, вгрызаясь черным взглядом в равнодушную муть неба. В подъюбники туч, за которыми спрятался его трусливый мстительный бог.
- Что, тлен не по нраву? – сдирал вновь и вновь - в предвкушении - уродливые растрескавшиеся корки на ладонях.
- Он стократ живее и честнее тебя – ты, самодовольный, нахальный, брезгливый ублюдок!.. – И Алдрис вспоминал, как раз за разом погружал руки по локоть в развороченные грудные клетки и скрюченные зловонием остывшие потроха – под раздражающее шмыганье маленького Орторна.
Вопреки богохульству, ему удалось разжечь огонь, не повредив рук. Он победоносно оглядел Орторна, бледный Орторн – ободряюще улыбнулся. Преданность, заслуживающая обезглавливания.
Хаэрти благоговейно закопал оставшиеся зубы, велел юноше сесть как можно ближе к дальнему стражу. Сам колдун устроился напротив огня, скрестив ноги, приковав темный взгляд к кромке желтого круга, высвеченного пламенем. Густой темно-серый туман поднимался от земли, цеплялся за влажные, поблескивающие в сумерках стволы сосен. Дым тянулся вверх в удушливом безветрии и, ощерившись предвкушением, Алдрис вцепился в смерть.
- М-мастер… - ученик колдуна чуть подался вперед, повел носом, выцеживая запах. – Тот человек…
В тяжелой шаркающей поступи, в зловонной незримой пасти, в материи, являющей сущность монстра – корчились мириады отнятых жизней. Хаэрти воззвал к тлену, и растворенная гниль – в воздухе, в коре деревьев, в земле, листьях и взвеси изморози – отозвалась.
- Мне вчера не показалось! - юноша ерзал и нервно крутил головой, в тщетной попытке определить источник запаха. Где он мог его слышать? Он отчаянно соображал, перебирал во взвинченной памяти лоскуты воспоминаний.
Хаэрти не сдвинулся, не шевельнулся. Черные глаза неотрывно пожирали пламя; отрешенностью – затягивали незримые звезды.
Кроткая музыка – тихая, острая, звенящая громадой тишины в заложенных ушах – вскинула тонкие ладони, потянулась, коснулась стонов чужих и одиночества гибели. Стылый холод потери пронзил кончики израненных пальцев, вошел спицами под ногти, пополз к сердцу, приподнимая волоски на коже.
- В получасе на запад. Он шел за нами все это время! – Орторн едва ли не корчился на нехитром своей топчане из сырой осенней подстилки, но не смел встать - не теперь, когда от того зависел исход, когда мастер велел, когда мастер молчал…
Тонкие нервы съеживались, ползли за стонами, как нитка за иголкой. Вопли зверей, стоны людей, корчи червей, вскрики птиц – взорвались разом по телу, и хаэрти дернулся, задрожал, будто его били со всех сторон одновременно.
- Мастер! Мастер!!! – голос его тряс господина за плечи.
И среди звуков – разбросанных, отделенных - свирепо взревела Его Песнь, порожденная голодом.
- Ну давай, ползи сюда, ублюдок, - колдун мелким, отвратительным движением языка облизывал губы.
- Мастер!..
Взвизгнув, зашипела материя. Замерцала в корчах, загудела от натиска. Обезумев от страха, Орторн уставился перед собой, вцепился ногтями в рыхлый холмик над погребенным стражем.
- Держи его! - Алдрис вскочил на ноги, вскинул пред собой ладони. - Сейчас! Не смей упустить! Он прямо перед тобой!
Орторн заметался под натиском. Придавленный зловонием невидимой пасти, он силился найти мужество, поднять голову. Ладони обожгло, дым зазмеился меж пальцами.
- Что ты делаешь?! – взревел колдун, и первый размашистый удар брызнул красным, словно раздавленная ягода. Грудь и лицо обожгло кровью, глаза защипало. Ослабевшее от голода тело юноши отшатнулось, но выстояло.
- Хватай его и держи! Ну же, еще немного!
Сначала он увидел, лишь затем – почувствовал. Кусок собственной плоти, лоскут порванной куртки – они отделились от тела, на мгновение замерли, взметнулись выше и – исчезли.
«Проглотил», - понял фольке, когда левое плечо взорвалось болью.
- Не дай ему тебя сожрать! Хватай!
«Сожрать раньше времени», - скользнула мысль.
Закашлявшись рвотными подступами, Орторн послушно подался вперед, воздев онемевшие руки. Ладони мазнули по касательной, но он успел ощутить кончиками пальцев жесткий ворс щетинок, покрывавших тело чудовища. Длинные – размером с палец; редкие, липкие… Нутро обожгло острым спазмом, тремор растекся по бедрам, сполз к лодыжкам, словно ослабевшая портянка.
Невидимые челюсти щелкнули над макушкой и, взрыкнув от собственного бессилия, Орторн вскинул руки, вцепился пальцами в шею, надавил. Существо взревело, заметалось, вращая отвратительной мордой, беспрестанно клацая зубами. Фольке держал крепко, мышцы горели от ярости и страха.
- Держу! – завопил юноша, погружая пальцы все глубже в отвратительную липкую шерсть, в тщетной попытке перекрыть доступ воздуха. При все массивности ладоней он не мог как следует обхватить шею существа: широко расставленные большие пальцы не дотягивались друг до друга.
- Мастер, скорее! – прорычал он, когда оковы боли сомкнулись на напряженных запястьях.
Тварь нависала сверху, выдыхала в лицо юноши смрад гнилого мяса, разъяренно сопела. Вязкая слюна капала на макушку, попадала в глаза, стекала по шее за шиворот. Жгучая скованность расползалась по вытянутым рукам, оплетала плечи, взбиралась по шее. Кровь тугими толчками выходила из раны, струилась по груди, животу. Черные всполохи застилали взор, пульсировали по ту сторону век, сжимали затылок. Оставив попытки докричаться до мастера, Орторн злобно зашипел, сжав зубы столь яростно, что оные лишь чудом не осыпались, расколовшись в крошку. Он держался упрямо, зло, скрутив светлые брови под тщетой противостояния.
Первая стрела просвистела так близко, что увядающий взор выхватил неряшливость оперения.  Вторая, третья. Лучник бил наугад, лишь распаляя беснующуюся тварь.
- Не надо, - процедил Орторн сквозь стиснутые зубы. – Не смей...
Руки повело, а вслед за ними и остального Орторна, когда одна из стрел задела голову твари. Существо накренилось, утягивая за собой окаменевшего от напряжения фольке.
- Я сказал – остановись! – проревел Орторн, пробороздив пятками влажную землю.
Колдун оставался неподвижен, юноша видел краем глаза его бесстрастную черную фигуру.
- Мастер! – взмолился юноша. Молчание убивало его медленно, но конец уж подступал. Он чувствовал зловонное дыхание погибели в своем пустеющем сознании. Очертания собственных ладоней, удерживающих пустоту – расплывались, растворялись в гнилостной мороси проклятого леса.
Алдрис сдерживал крики и шепотки, стоны и мольбы. Сжимал в тугую черную сферу отблески былых жизней, крупицы рассеянных мыслей, осколки памяти. Пульсирующий шар отчаяний и увечий тянулся к центру тишины, пульсирующей сердцевине скорби. Невидимые частицы съеденных существ взывали друг к другу, тянулись, в надежде соединиться - подвластные воле колдуна.
Туша чудовища замерцала пред мысленным взором хаэрти, разразилась какофонией воплей. Заметалась, забугрилась. Тварь оставалась незримой, но маг видел тысячи частиц, отделявшихся от тела чудовища в жуткой пародии на звездопад.
Сфера завращалась, отблескивая маслянистой поверхностью. Сердцевина яростно пылала сквозь прорехи в плотнеющей субстанции; подобно веретену, наматывала вокруг себя ухваченные за остаточный свет псевдозвезды.
Мажьи руки горели, словно с них сдирали кожу заживо. Орторн, согнувшись, осел на колени, утягивая за собой ослабевшего монстра. Поодаль заорал лучник, затрещал подлесок.
Съеденная добыча Орторна – есть неотъемлемая часть Орторна. Притаившаяся в чешуйках кожи кровь юного конунга, Ранеды, Торна и Хугарта; гарь заживо сожженных, что осела на волосах, запуталась в прядях – есть неотъемлемая часть Алдриса. У безымянного лучника, судя по воплям – тоже кто-то был.
Существо же, пожиравшее жизнь столетиями, забилось в припадке, покуда незыблемое тело его распадалась на тысячи и десятки тысяч частиц. Орторн ощущал корчи и яростные судороги твари. Монстр извивался, метался, в тщетной попытке отползти.
- Не позволю!.. - прорычал юноша, рывком подтянулся на локтях и придавил нижнюю часть невидимого туловища собственным весом.
Жесткая шерсть наждаком заскребла по лицу, с диким хрустом тварь вцепилась пастью в лодыжку. Орторн закричал, вбиваясь локтями в круглое толстое брюхо.
В кустах взвыл лучник.
Сфера завращалась быстрее, молниеносно наращивая скорость, увеличиваясь в размерах. Огонь зашипел и взметнулся, высвечивая бледный лик колдуна.
С последним всполохом сердцевины, тварь мелко задрожала, замерла на миг и – лопнула, так и не явив взору своего истинного облика. Черная плотная сфера сомкнулась, полностью сокрыв пылающее ядро. Орторн растянулся в зловонной луже, скуля и постанывая от неверия, боли и отвращения.
Сфера нависла над опушкой ужасающим подобием луны. Сотканная из отнятых жизней, возвышалась она величественно, вибрировала отчаянием тысяч и тысяч агоний, заключенных по ту сторону оболочки. Алдрис вскинул к ней голову – измученно, властно. Трепеща и содрогаясь, воззрился он на творение рук своих. То, что соткал он из тишины, было лишено всякого подобия света. Он впервые видел нечто настолько противоположное своему Солнцеликому богу. Восторг созидания, очарованность тьмой сменились всепоглощающим ужасом, когда непроницаемая черная луна, покачнувшись, плавно поплыла вверх.
Связанная с колдуном, сила эта вытягивала из груди нитки, рвала по живому. Маг цеплялся за лоскуты и обрывки угасающим сознанием, тянул невидимые ладони. Но воля его ослабла, он едва держался на ногах.
Стряхнув хаэрти, словно повисшего на паутинке паука, черное творение устремилось к макушкам сосен, возвысившись над головами путников мрачным подобием солнца.
- Что я сотворил?.. – просипел колдун, взирая на детище свое с восторгом и трепетом. – Эльтеран… что я сотворил…
Прорвав купол густых свинцовых туч, сфера устремилась вверх, и, блеснув зловеще на грани видимости, скрылась за облаками.

***

Друзья! Делитесь мыслями и впечатлениями в комментариях - это очень вдохновляет, мотивирует и поддерживает автора. Ваши реакции очень важны для меня.

Подписывайтесь на телеграм-канал, где я делюсь дополнительными материалами по произведениям, размышлениями о творчестве и личными историями.
Ссылка на тгк на авторской странице.

Спасибо за внимание и приятного прочтения!