Записки городничего часть 2

Записки городничего

Часть вторая

Глава одиннадцатая. Утро на льду

К утру лёд сошёлся.

Сергей проснулся от холода — такого, что не чувствовал ни рук, ни ног. Он сидел, привалившись спиной к камню, и всё тело затекло, и пальцы не разгибались. Небо на востоке было серое, потом розовое, потом золотое, и над Волгой поднималось солнце — большое, красное, морозное.

Алсу спала рядом, свернувшись, укрывшись своим тулупом с головой. Гайнуллин сидел, привалившись к другому камню, и глаза у него были открыты — он не спал, а смотрел на реку.

— Лёд встал, — сказал он тихо. — Я слышал, как он трещал. Часа два назад. Потом стихло.

Сергей поднялся, разминая руки. Подошёл к краю острова. Вчерашняя чёрная полоса между островом и берегом исчезла — её затянуло тонким, молодым льдом, тёмным, гладким, ещё не схватившимся как следует. Но идти по нему было можно — если осторожно.

— Надо идти, — сказал он. — Пока солнце не поднялось. Тонкий лёд на солнце тает.

Алсу проснулась, села, сбросила тулуп с головы. Лицо у неё было помятое, под глазами тени, но она сразу всё поняла — посмотрела на лёд, потом на Сергея.

— Идём, — сказала она. — Только по одному. Не вместе.

Они пошли по одному: сначала Сергей, за ним Гайнуллин, замыкающей — Алсу. Молодой лёд прогибался под ногами, потрескивал, но держал. Сергей шёл медленно, широко расставляя ноги, не отрывая взгляда от поверхности. За спиной он слышал дыхание Гайнуллина и тихие шаги Алсу.

До берега они добрались без приключений. Вышли на косогор, поднялись по тропе. И только там, на твёрдой земле, Сергей выдохнул и почувствовал, как отпускает напряжение.

— В город, — сказал он. — К Соколову.

Они шли берегом, потом по пустым утренним улицам — мимо запертых лавок, мимо церквей, где звонили к заутрене. Снег под ногами скрипел, и пар от дыхания стоял в воздухе. Симбирск просыпался: из труб поднимался дым, где-то скрипели ворота, прошёл водовоз с бочкой.

У губернского правления они остановились.

— Ты иди, — сказала Алсу. — Мы подождём здесь.

Сергей посмотрел на неё.

— Гайнуллин со мной пойдёт. Как свидетель.

Гайнуллин побледнел, но кивнул.

— Хорошо.

Алсу взяла Сергея за рукав.

— Березовский. — Она помолчала. — Если что — я пойду к тётке. В слободу. Найдёшь.

Он кивнул. Потом повернулся и пошёл к дверям правления.

Соколов был на месте. Он сидел в том же кабинете, за тем же столом, и когда Сергей вошёл — с Гайнуллиным за спиной, — поднял голову и отложил перо.

— Березовский. — Он посмотрел на Гайнуллина. — Кто это?

— Свидетель. Ильдар Гайнуллин. Приказчик Пантелеева.

Соколов медленно снял очки.

— Приказчик? — Он перевёл взгляд на Сергея. — Вы понимаете, что делаете? Приказчик Пантелеева приходит ко мне в кабинет. Если Пантелеев узнает...

— Пантелеев уже знает, — сказал Сергей. И положил на стол свёрток. — Вот.

Соколов посмотрел на свёрток. Потом на Сергея. Потом снова на свёрток. Развернул холстину.

Книга была тяжёлая, в кожаном переплёте, с потёртыми углами. Соколов раскрыл её, перелистал несколько страниц. Лицо у него изменилось — медленно, страница за страницей: сначала недоверие, потом удивление, потом что-то другое, чего Сергей раньше не видел.

— Это... — Соколов поднял глаза. — Здесь всё.

— Всё, — сказал Сергей. — Все взятки. Все подкупы. Все дела. Имена. Суммы. Даты. За восемь лет.

Соколов перевернул ещё несколько страниц. Потом закрыл книгу и положил на стол.

— Где вы это взяли?

— Гайнуллин вынес. Из кабинета Пантелеева. Из тайника за иконой.

Соколов посмотрел на Гайнуллина.

— Вы понимаете, что вам грозит, если Пантелеев узнает?

— Понимаю, ваше превосходительство, — сказал Гайнуллин тихо. — Поэтому я и пришёл.

Соколов долго молчал. Потом снял очки, протёр их платком — медленно, тщательно, — и надел обратно.

— Хорошо, — сказал он. — Я этого не ожидал. — Он помолчал. — Я думал, вы найдёте свидетеля. Одного. Может, двух. А вы принесли мне всю его бухгалтерию. — Он покачал головой. — Березовский, вы понимаете, что теперь будет?

— Война, — сказал Сергей.

— Война, — согласился Соколов. — Пантелеев не отступит. У него связи. У него деньги. У него брат в губернии. — Он помолчал. — Но эта книга... — Он положил на неё руку. — Эта книга сильнее его связей. Потому что она — правда. А правда, Березовский, в бумагах страшнее, чем в словах. — Он встал. — Я передам её губернатору. Сегодня же. С вашим рапортом. И с показаниями Кузнецова, которые вы принесли. И с показаниями свидетелей из переулка. — Он помолчал. — И с показаниями Гайнуллина.

Гайнуллин вздрогнул.

— Моими?

— Вашими. — Соколов посмотрел на него. — Вы готовы подписать?

Гайнуллин помолчал. Потом кивнул.

— Готов.

Соколов сел, взял перо.

— Тогда начнём. — Он обмакнул перо в чернильницу. — Рассказывайте. Всё. С самого начала.

Гайнуллин рассказывал два часа. Соколов писал, не перебивая, только иногда поднимал голову и задавал короткий вопрос. Сергей сидел в стороне, у окна, и смотрел на площадь. За окном шёл снег — мелкий, тихий, — и люди ходили по площади, и всё было обыденно, буднично, будто ничего не случилось.

Когда Гайнуллин закончил и подписал показания, Соколов отложил перо.

— Хорошо. — Он посмотрел на Сергея. — Теперь идите. Оба. И до вечера не показывайтесь нигде. Пантелеев уже знает, что книга пропала. Он будет искать. Он будет злой. — Он помолчал. — И ещё: возьмите это. — Он достал из ящика стола лист с печатью и протянул Сергею. — Предписание. Временное. О назначении вас старшим городовым третьего участка. С сегодняшнего дня. — Он усмехнулся. — Я не могу дать вам большего. Но это — могу.

Сергей взял лист.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не благодарите. — Соколов надел очки. — Идите. И будьте осторожны.

Они вышли. На улице Алсу ждала их у ограды.

— Ну? — сказала она.

Сергей показал ей лист.

— Старший городовой.

Алсу посмотрела на лист, потом на него.

— Поздравляю, — сказала она. — Только это ничего не значит. Пантелеев всё равно тебя достанет.

— Знаю.

— Что теперь?

Сергей подумал.

— Теперь — ждать. Соколов передаст книгу губернатору. Пантелеев узнает. И тогда... — Он помолчал. — Тогда будет видно.

Алсу кивнула.

— Пойдём к нам. — Она сказала это просто. — Мать будет рада. И в переулке тебя не тронут.

Сергей посмотрел на неё. Потом на Гайнуллина — тот стоял, сунув руки в рукава, и смотрел в землю.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём.

В переулке их встретили тихо. Али-старший вышел из ворот, посмотрел на Сергея, потом на Алсу, потом на Гайнуллина. Сказал что-то по-татарски.

Алсу перевела:

— Он говорит: заходите. Чай есть.

Они зашли. В доме Али-старшего было тепло, пахло тестом и бараньим жиром. Жена Али-старшего, та самая женщина в тёмном платке, что была вчера во дворе, поставила на стол чайник и пиалы, и лепёшки, и мёд.

Сергей сел. Гайнуллин сел рядом. Алсу — напротив.

— Ешь, — сказала жена Али-старшего. — Ты худой.

Сергей усмехнулся. Взял лепёшку, обмакнул в мёд. Лепёшка была горячая, мягкая.

— Спасибо.

Али-старший сел в углу, на подушках, и смотрел на него. Потом сказал что-то по-татарски. Алсу перевела:

— Он спрашивает: что теперь будет?

Сергей прожевал, проглотил.

— Теперь — суд. Над Пантелеевым. — Он помолчал. — Если всё пойдёт как надо — его осудят. Если нет — он осудят нас.

Али-старший кивнул, будто ждал этого ответа. Потом сказал ещё что-то.

Алсу перевела:

— Он говорит: мы подождём. Мы умеем ждать.

Сергей посмотрел на старика. На его сухое, тёмное лицо, на морщины вокруг глаз, на руки, лежащие на коленях.

— Спасибо, — сказал он.

Али-старший чуть кивнул.

Вечером, когда стемнело, в переулок прибежал мальчишка — не Али, другой, постарше. Он что-то быстро сказал по-татарски, и Алсу побледнела.

— Что? — спросил Сергей.

— Пантелеев. — Она посмотрела на него. — Он собрал людей. У кожевенного двора. Много. Они идут сюда.

Сергей встал.

— Сколько?

— Мальчишка говорит — человек двадцать. С палками. С баграми.

Али-старший поднялся с подушек. Сказал что-то коротко, твёрдо. Алсу перевела:

— Он говорит: мы не отдадим переулок.

Сергей посмотрел на старика. Потом на Алсу. Потом на Гайнуллина.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда — встанем.

Они вышли во двор. Переулок уже просыпался — из ворот выходили люди, мужчины и женщины, с чем попало: с палками, с баграми, с лопатами. Молча, без криков. Али-старший шёл впереди, и рядом с ним — Сергей, и Алсу, и Гайнуллин.

У входа в переулок, на Торговой, показались они.

Толпа. Человек двадцать, а то и больше. С палками, с баграми, с фонарями. Впереди — Тимоха. И шрамоватый. И ещё двое, незнакомых, в тулупах.

Тимоха остановился в десяти шагах.

— Березовский! — крикнул он. — Выходи! Разговор есть!

Сергей шагнул вперёд.

— Говори.

— Отдай книгу. И Гайнуллина. И мы уйдём. — Тимоха помолчал. — Пантелеев сказал: если не отдадите — переулок сожжём. Всех сожжём.

За спиной Сергея кто-то ахнул. Но никто не двинулся.

Сергей посмотрел на Тимоху. Потом на толпу за ним. Потом на Алсу — она стояла рядом, с палкой в руке, и лицо у неё было спокойное.

— Книга у Соколова, — сказал Сергей. — У советника правления. И у губернатора. Вы опоздали.

Тимоха молчал. Потом усмехнулся.

— Врёшь.

— Не вру. — Сергей достал из-за пазухи лист с печатью. — Вот. Предписание. Я — старший городовой третьего участка. И я вам говорю: разойдитесь. По-хорошему. Пока не пришла полиция.

Тимоха посмотрел на лист. Потом на своих. Потом снова на Сергея.

— Полиция, — сказал он. — Какая полиция? Ты один.

— Не один, — сказал Сергей.

И тут из переулка вышли ещё люди. Много. Молча. С палками, с лопатами, с баграми. Старики, женщины, подростки. Они встали за спиной Сергея — плотно, стеной.

Тимоха отступил на шаг.

— Вы что? — сказал он. — Вы против Пантелеева?

Али-старший сказал что-то по-татарски. Алсу перевела:

— Он говорит: мы против тех, кто бросает грязь в наш колодец.

Тимоха посмотрел на них. На толпу за спиной Сергея. На лица. Потом сплюнул.

— Ладно, — сказал он. — Пантелеев вас всех... — Он не договорил. Повернулся и пошёл прочь. За ним — остальные.

Толпа рассеялась. Улица опустела.

Сергей постоял ещё немного. Потом обернулся.

— Спасибо, — сказал он.

Али-старший кивнул. Алсу улыбнулась — первый раз за всё время.

— Пойдём, — сказала она. — Чай остынет.

---

Глава двенадцатая. Суд

Губернатор принял Соколова на третий день.

Сергей узнал об этом от Колычева — тот сам пришёл в будку на Торговой, чего раньше никогда не делал. Пришёл утром, в пальто и калошах, с папкой под мышкой, и остановился на пороге, оглядывая будку с плохо скрытым отвращением.

— Березовский. Вас вызывают. В правление. К одиннадцати.

Сергей сидел на настиле, чинил печку — труба опять дымила. Поднял голову.

— Кто вызывает?

— Губернатор. — Колычев помолчал. — Не сам. Через советника. Но дело ваше слушают сегодня. — Он помолчал ещё. — Я бы на вашем месте надел что-нибудь поприличнее.

Сергей посмотрел на своё пальто — то самое, с прорехой на подоле, зашитой грубыми стежками. Потом на Колычева.

— Другого нет.

Колычев вздохнул.

— Ладно. Идите как есть. Только не опаздывайте.

Он ушёл. Сергей посидел ещё немного, глядя на печку. Потом встал, надел пальто, сунул свисток за пазуху и вышел.

В правлении было людно.

В приёмной перед кабинетом губернатора стояли люди: Соколов — с папкой, худой и собранный; Колычев — с чернильницей на цепочке; ещё двое незнакомых, в вицмундирах, — писцы или советники. И у окна, в стороне, — Пантелеев.

Он стоял один, в тяжёлой шубе, с непокрытой головой, и смотрел в окно. Услышав шаги, обернулся. Увидел Сергея — и ничего не изменилось в его лице. Только глаза сузились.

Сергей прошёл мимо, не останавливаясь.

Двери кабинета открылись. Вышел секретарь — сухонький, в очках.

— Господа. Его превосходительство просит.

Кабинет губернатора был большой, светлый, с высокими окнами и с портретом государя во всю стену. Сам губернатор — седой, грузный, с усталыми глазами — сидел за столом, и перед ним лежала книга. Чёрная, в кожаном переплёте.

Сергей вошёл и остановился у порога. Пантелеев встал слева. Соколов — справа, с папкой.

Губернатор поднял голову.

— Господа. — Голос у него был низкий, спокойный. — Дело это у меня на столе третий день. Я прочитал всё. И книгу. И рапорты. И показания. — Он помолчал. — Я не люблю такие дела. Они пахнут. — Он посмотрел на Пантелеева. — Купец Пантелеев. Вы знаете, что это?

Пантелеев шагнул вперёд.

— Ваше превосходительство. Это ложь. Книга подложная. Её составили, чтобы меня оклеветать. — Он говорил спокойно, уверенно. — У меня есть свидетели. Люди, которые подтвердят: городовой Березовский мне угрожал, требовал денег, разгромил мой двор...

— Довольно, — сказал губернатор.

Пантелеев замолчал.

Губернатор раскрыл книгу. Перелистал несколько страниц.

— Здесь записи за восемь лет. Восемь лет, Пантелеев. Каждая — с датой, с суммой, с именем. — Он поднял глаза. — Здесь есть и мои чиновники. И губернские. И даже... — Он помолчал. — Даже один сенатский секретарь. Вы понимаете, что это значит?

Пантелеев молчал.

— Это значит, что вы платили взятки. Систематически. Много. Всем. — Губернатор закрыл книгу. — Это не ложь. Это ваша бухгалтерия. Ваша рука. Ваш почерк. Я сверил с вашими векселями. Совпадает.

Пантелеев побледнел. Но не отступил.

— Ваше превосходительство. Позвольте объяснить...

— Не позволю. — Губернатор поднял руку. — Я вас слушал три дня. Вы присылали ко мне людей. Вы писали бумаги. Вы грозили. — Он помолчал. — Теперь слушайте вы. Дело передаётся в суд. Вам будет предъявлено обвинение в подкупе должностных лиц, в похищении человека, в организации нападения на мещанина Кузнецова. — Он посмотрел на Пантелеева. — Вы будете отвечать по закону.

Пантелеев стоял, не двигаясь. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Ваше превосходительство. У меня брат в губернии. У меня свояк в Сенате...

— Знаю, — сказал губернатор. — Ваш брат уже написал мне. И свояк. — Он помолчал. — Я им ответил. — Он взял со стола лист. — Вот. Копия. «Дело о купце Пантелееве принято к производству. Вмешательство в него будет рассматриваться как воспрепятствование правосудию». — Он положил лист. — Я отправил это и брату, и свояку. И ещё двоим. Кто следующий — пишите.

Пантелеев молчал.

Губернатор повернулся к Сергею.

— Городовой Березовский.

— Ваше превосходительство.

— Вы начали это дело. Вы довели его до конца. Вы рисковали жизнью. — Губернатор помолчал. — Я прочитал ваш рапорт. И рапорт полицмейстера. И показания свидетелей. — Он посмотрел на Сергея внимательно. — Вы понимаете, что вас могли убить?

— Понимаю, ваше превосходительство.

— И всё равно шли?

— Шёл.

Губернатор долго смотрел на него. Потом сказал:

— Хорошо. — Он взял со стола другой лист. — За заслуги перед службой и за проявленное мужество вы производитесь в чин квартального надзирателя. С назначением в третий участок. — Он помолчал. — Это не награда. Это работа. Тяжёлая. Но я надеюсь, вы с ней справитесь.

Сергей стоял, не двигаясь. Квартальный надзиратель. Это был чин. Настоящий. Не старший городовой, не временное предписание, — а чин.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не благодарите, — сказал губернатор. — Служите. — Он посмотрел на Пантелеева. — А вы, купец, можете идти. Суд вас вызовет.

Пантелеев повернулся и пошёл к дверям. У порога обернулся. Посмотрел на Сергея. Ничего не сказал. Вышел.

На улице шёл снег.

Сергей вышел из правления и постоял на ступенях. Снег был мелкий, тихий, и падал медленно, и в воздухе стояла та мягкая, серая тишина, какая бывает только в снегопад.

За спиной послышались шаги. Соколов.

— Поздравляю, — сказал он. — Квартальный надзиратель. Быстро.

Сергей обернулся.

— Благодарю, ваше превосходительство. Только я не понимаю. Почему вы мне помогли?

Соколов помолчал. Потом сказал:

— Потому что я двадцать лет подписываю бумаги. И двадцать лет вижу, как люди вроде Пантелеева делают, что хотят. — Он помолчал. — Я не герой. Я чиновник. Но когда появляется человек, который не боится, — я стараюсь ему помочь. — Он усмехнулся. — Может быть, это моя единственная добродетель.

Сергей посмотрел на него.

— Спасибо.

— Идите, — сказал Соколов. — У вас теперь участок. И люди. И работа. — Он помолчал. — И ещё: Пантелеев не простит. Он проиграл, но он не простит. Будьте осторожны.

Он ушёл. Сергей постоял ещё немного. Потом пошёл в переулок.

Алсу ждала его у ворот.

— Ну? — сказала она.

Сергей показал ей лист.

— Квартальный надзиратель.

Она посмотрела на лист. Потом на него. Потом улыбнулась — широко, открыто, как не улыбалась ещё ни разу.

— Поздравляю, — сказала она. — Только это ничего не значит.

— Знаю.

— Пантелеев всё равно тебя достанет.

— Знаю.

— И работы теперь больше.

— Знаю.

Она помолчала. Потом сказала:

— Пойдём. Мать пирог испекла.

Сергей пошёл за ней.

В переулке было тепло и людно. Али-старший сидел на подушках, и рядом — Гайнуллин, и ещё несколько мужчин. Жена Али-старшего хлопотала у печки. На столе стоял пирог — большой, с рыбой, — и чайник, и пиалы.

Сергей сел. Алсу — рядом.

Али-старший сказал что-то по-татарски. Алсу перевела:

— Он говорит: теперь ты начальник. Начальник должен есть.

Сергей усмехнулся. Взял кусок пирога. Пирог был горячий, с луком и рыбой, и пах так, что слюнки текли.

— Спасибо, — сказал он.

Они ели. Молча, не спеша. За окном шёл снег. В печке потрескивали дрова.

Потом Али-старший сказал ещё что-то. Алсу перевела:

— Он спрашивает: что теперь будет с Пантелеевым?

Сергей прожевал, проглотил.

— Суд. Его осудят. Может, посадят. Может, сошлют. — Он помолчал. — Но он не исчезнет. У него связи. У него деньги. Он найдёт способ.

Али-старший кивнул. Потом сказал что-то — коротко, твёрдо.

Алсу перевела:

— Он говорит: мы будем смотреть. Мы умеем смотреть.

Сергей посмотрел на старика. На его сухое, тёмное лицо. На руки, лежащие на коленях.

— Хорошо, — сказал он.

Вечером они с Алсу вышли во двор. Снег всё шёл. Небо было серое, низкое, и в воздухе стояла тишина — та особенная, мягкая тишина, какая бывает только в снегопад.

Алсу стояла рядом, у верёвки с бельём, и смотрела на небо.

— Сергей, — сказала она.

Он обернулся.

— Что?

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты помнишь, что в книге было? Про моего отца?

— Помню.

— Я хочу узнать. — Она посмотрела на него. — Что он сделал. Почему Пантелеев ему платил. — Она помолчала. — Я не могу так жить. Я должна знать.

Сергей посмотрел на неё. В свете из окна лицо у неё было бледное, тени лежали под глазами, но глаза были твёрдые.

— Я помогу, — сказал он. — У меня теперь есть доступ к бумагам. К архиву. Я посмотрю.

Она кивнула.

— Спасибо.

Они постояли ещё немного. Потом Алсу сказала:

— Пойдём в дом. Холодно.

Сергей пошёл за ней.

---

Глава тринадцатая. Квартальный

Квартальный надзиратель — это не чин, это должность, и должность хлопотная.

Сергей понял это на второй день, когда ему принесли книгу — не чёрную, а обычную, в серой обложке, — в которой значилось всё, что отныне было его заботой. Третий участок, нижняя часть города: Торговая улица с рынком, Татарский переулок, Рыбная слободка у реки, ещё пять улиц и семь переулков. Восемьсот с лишним дворов. Лавки, склады, постоялые дворы, две церкви, одна мечеть. И люди — тысяч пять, а то и больше, если считать всех, кто жил в подвалах и каморках.

В подчинении у него было четверо городовых — по одному на каждый пост, — и это было всё. Четверо на восемьсот дворов. Старик Каменев, который теперь звал его не «петербургский», а «ваше благородие», и ходил с ним на обходы, ворча, что раньше было проще. Молодой парень по фамилии Гвоздёв — тот самый, что таскал воду на кожевенном дворе, — пришёл к нему сам, на второй день, и сказал: «Ваше благородие, возьмите меня. Я у Пантелеева больше не служу». Сергей взял. И ещё двое — из тех, кого он раньше не знал, — пришли от полицмейстера, с бумагами.

— Четверо, — сказал Каменев, когда они вышли на первый обход. — На такой участок. Раньше было шесть.

— А сейчас четверо.

— А сейчас четверо. — Каменев сплюнул. — И Пантелеев твой на свободе. И люди его по улицам ходят. И ты думаешь, что наведёшь порядок с четырьмя?

Сергей посмотрел на него.

— Наведу.

Каменев хмыкнул.

— Ну-ну.

Первое, что он сделал, — разбил участок на околотки.

Раньше городовые ходили где придётся, и выходило так, что на Торговой их было двое, а в Рыбной слободке — ни одного. Сергей взял план участка — старый, засаленный, с пометками прежнего надзирателя, — и расчертил его на четыре части. Каждому городовому — свой околоток. Свой пост. Свои дворы. Свои люди.

— Ты, Гвоздёв, — Торговая. Рынок, лавки, постоялые дворы. Там всегда народ. Там и воры, и пьяные, и торговцы, которые не прочь обвесить. Смотри в оба.

— Слушаю, ваше благородие.

— Ты, Каменев, — Рыбная слободка. Там рыбаки, там лодки, там ночью всякое бывает. И там же перевоз. Смотри, чтобы никто не переправлялся без бумаг.

Каменев кивнул. Ворчать он не перестал, но слушал.

— Ты, Сычёв, — Татарский переулок и прилегающие. Там живут татары. Их не трогай без нужды. Но и не спускай, если что. Они люди серьёзные, с ними можно договориться.

Сычёв — молодой, белобрысый, из новеньких — кивнул.

— А ты, Морозов, — Соборная и Верхняя. Там дома богатые, там купцы, там чиновники. Там держи ухо востро. Там всякий тебе будет говорить, что он важный человек и что ты не имеешь права. Ты имеешь. Но без грубости. Без грубости, Морозов. Понял?

Морозов — пожилой, с усами, из тех, кто служил ещё при прежнем надзирателе, — усмехнулся.

— Понял, ваше благородие. Без грубости.

— И ещё. — Сергей обвёл их взглядом. — Каждое утро — ко мне с докладом. Что было, что видели, что сделали. Каждый вечер — обход. Не по одному, а по двое. Чтобы не было, как с Кузнецовым. Поняли?

Они кивнули.

— И последнее. — Сергей помолчал. — Я знаю, что раньше вы брали. С торговцев, с лавочников, с кого придётся. Я не буду спрашивать, сколько и с кого. Но с сегодняшнего дня — не брать. Ни с кого. Ни копейки. Если узнаю — выгоню. Не по бумаге — по совести. Поняли?

Молчание.

— Поняли? — повторил Сергей.

— Поняли, ваше благородие, — сказал Каменев. И добавил, помолчав: — Только ты это, Сергей Иванович... ты не серчай. Но с таким жалованьем, как у нас, без этого не прожить.

Сергей посмотрел на него.

— Проживёшь, — сказал он. — Я живу.

Каменев хмыкнул. Но спорить не стал.

Второе, что он сделал, — пошёл по дворам.

Сам. Пешком. В своё пальто с зашитой прорехой, со свистком за пазухой. Заходил в каждый двор, стучал в каждую калитку, говорил с каждым, кто открывал. С купцами — о порядке на Торговой. С рыбаками — о прорубях и о том, чтобы ночью не ходили по льду в одиночку. С татарами — о колодце и о том, чтобы вода была чистая. С извозчиками — о том, чтобы не били лошадей. С лавочниками — о том, чтобы не обвешивали.

Его встречали по-разному. Кто-то кланялся, кто-то хмурился, кто-то захлопывал калитку перед носом. Но он шёл и шёл, и к концу недели его знали уже все — от Рыбной слободки до Соборной.

— А ты упорный, — сказал ему Каменев на четвёртый день. — Я думал, ты неделю походишь и бросишь.

— Не брошу, — сказал Сергей.

— Ну-ну.

Третье, что он сделал, — вернул Кузнецова на Торговую.

Кузнецов отсиживался в своей каморке, никуда не выходил, и лоток его стоял запертый. Сергей пришёл к нему сам, сел на табурет и сказал:

— Кузнецов. Пора.

Тот посмотрел на него.

— Ваше благородие...

— Пантелеев под судом. Его люди притихли. Самое время вернуться. — Сергей помолчал. — Я тебе дам охрану. На первое время. Гвоздёв будет рядом ходить. Пока не уляжется.

Кузнецов молчал. Потом сказал:

— А если они снова?

— Тогда я приду. — Сергей посмотрел ему в глаза. — Я теперь квартальный. У меня четверо городовых. И я за тебя отвечаю. Понял?

Кузнецов долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Ладно. Завтра откроюсь.

На следующий день лоток Кузнецова стоял на прежнем месте, и над ним вился пар, и сбитень пах так, что сбегались прохожие. Кузнецов стоял за стойкой — бледный ещё, но улыбался. Гвоздёв топтался рядом, делая вид, что просто гуляет.

Сергей постоял в стороне, посмотрел. Потом пошёл дальше.

А вечером пришла Алсу.

Она пришла, когда он сидел в будке и разбирал бумаги — донесения от городовых, рапорты, список дворов, которые ещё не обошёл. Постучала, открыла дверь, вошла, не спрашивая. В руках у неё был узелок — свёрнутый платок, из которого шёл пар.

— Ешь, — сказала она. — Ты опять не обедал.

Сергей отложил бумаги.

— Откуда знаешь?

— Знаю. — Она развернула платок. Внутри был плов — рисовый, с бараниной, с морковью, — и лепёшка, и ещё что-то, завёрнутое в тряпицу. — Мать послала. Сказала, ты худой.

Сергей усмехнулся.

— Твоя мать считает, что я всегда худой.

— Она права. — Алсу села на табурет у печки, глядя на огонь. — Ты ешь, ешь.

Он взял ложку, попробовал. Плов был горячий, сытный, с запахом баранины и специй.

— Вкусно, — сказал он.

— Знаю. — Алсу помолчала. — Ты теперь квартальный. Важный человек.

— Не очень важный.

— Важный. — Она посмотрела на него. — Тебя теперь весь город знает. Мне в переулке сказали: «Твой Березовский теперь начальник». Я говорю: «Он не мой». А они смеются.

Сергей перестал жевать.

— Смеются?

— Смеются. — Она не отвела глаз. — Говорят: «Как не твой, если он к тебе каждый вечер ходит?»

Сергей молчал. В печке потрескивали дрова. За окном выл ветер.

— Алсу, — сказал он наконец.

— Что?

— Я... — Он запнулся. — Я не знаю, как это сказать.

Она смотрела на него.

— Говори как есть.

Сергей положил ложку. Посмотрел на неё — на её лицо, на тёмные глаза, на платок, который она сняла и держала в руках.

— Я к тебе хожу не потому, что мне есть нечего.

— Знаю.

— И не потому, что мне скучно.

— Знаю.

— А потому... — Он помолчал. — Потому что мне без тебя пусто.

Алсу долго молчала. Потом сказала:

— Я знаю.

— Тогда почему ты...

— Потому что я татарка. — Она сказала это просто, без горечи. — А ты русский. И начальник. И если ты на мне женишься — тебя засмеют. Свои. Русские. Скажут: «Нашёл себе татарку». И на службе будут говорить. И Пантелеев будет говорить.

Сергей посмотрел на неё.

— Мне всё равно.

— Тебе сейчас всё равно. А потом?

— И потом.

Она помолчала.

— А мои? — сказала она. — Ты думаешь, мои будут рады? Татары не любят, когда их девушки за русских выходят. Скажут: «Продалась». — Она помолчала. — Я не продалась.

— Я знаю.

— И мать. — Она посмотрела на него. — Мать хочет, чтобы я за Ахмета вышла. За своего. Чтобы всё было как у людей.

Сергей встал. Подошёл к ней. Она сидела на табурете, и он оказался рядом, близко, и видел её лицо — тёплое, в свете печки, и глаза, которые смотрели на него снизу вверх.

— Алсу, — сказал он тихо. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, как всё сложится. Но я знаю одно: я не хочу без тебя. Ни сейчас, ни потом.

Она смотрела на него. Долго.

Потом встала. Взяла его руку — своей, холодной с мороза, — и сжала.

— Я тоже, — сказала она. — Не хочу.

Они постояли так — в будке, у печки, — и никто не говорил ни слова. Снег стучал в окно. Ветер выл в трубе.

Потом Алсу отпустила руку.

— Я пойду, — сказала она. — Поздно.

— Иди.

Она надела платок, подошла к двери. На пороге обернулась.

— Сергей.

— Что?

— Приходи завтра. — Она помолчала. — Не за ужином. Просто так.

Он кивнул.

— Приду.

Она вышла.

Сергей постоял ещё немного, глядя на дверь. Потом вернулся к столу, сел, взял ложку. Плов остыл.

Он ел, и думал, и улыбался.

---

Глава четырнадцатая. Дело отца

Архив губернского правления помещался в подвале.

Сергей спустился туда по узкой каменной лестнице, держась за холодные перила. Внизу было темно, сыро, и пахло пылью, мышами и старыми бумагами — тот особый запах, от которого першит в горле и хочется чихнуть. Смотритель — сухонький старичок в очках, с чернильницей на поясе — провёл его между стеллажами, забитыми папками, и указал на дальний угол.

— Вот. Дела за последние десять лет. По алфавиту. — Он помолчал. — Вам какие?

— За прошлый год. Симбирский уезд. Мещане, татары.

Смотритель кивнул и ушёл. Сергей остался один.

Он искал долго. Папки были тяжёлые, пыльные, и некоторые — такие старые, что бумаги в них крошились по краям. Он перелистывал страницы, читал имена, даты, суммы, и постепенно перед ним вставала та жизнь, о которой он знал только понаслышке: жизнь уездного города, где всё было переплетено — родня, долги, обиды, взятки, — и где человек мог исчезнуть, и никто бы не спросил.

Про отца Алсу он нашёл на третий день.

Папка была тонкая, в серой обложке, с надписью: «О смерти мещанина Ахмета Сафина. 1846 год». Сергей раскрыл её и сел прямо на пол, между стеллажами.

Внутри было немного. Протокол осмотра места — обрыв у Волги, тело найдено внизу, на камнях. Показания свидетелей — двое рыбаков, которые видели, как Сафин шёл по берегу вечером, один, и был, по их словам, «в порядке». Заключение лекаря — «смерть от падения с высоты, ушибы несовместимые с жизнью». И резолюция: «Дело о смерти мещанина Сафина прекратить за отсутствием состава преступления. Считать несчастным случаем».

Сергей перевернул страницу. И увидел то, чего не ожидал.

В деле был ещё один лист — не подшитый, лежавший между страницами. Копия письма. Без подписи. Адресовано в губернское правление, в канцелярию.

«Доношу, что мещанин Ахмет Сафин, проживавший в Татарском переулке, был должен купцу Пантелееву крупную сумму и не мог расплатиться. За неделю до смерти Сафин приходил к Пантелееву и требовал вернуть ему какую-то бумагу. Пантелеев отказал. Сафин ушёл в гневе. Через неделю его нашли под обрывом. Полагаю, что смерть его неслучайна».

Подписи не было. Только дата.

Сергей перечитал письмо дважды. Потом закрыл папку и посидел ещё немного, глядя на стеллажи.

Он думал о том, что письмо кто-то положил в дело. Не подшил — просто положил. Может, следователь, который вёл дело. Может, писарь. Кто-то, кто знал правду и не смог её сказать вслух.

Он встал, отряхнул пальто и пошёл наверх.

Алсу он нашёл в переулке, у колодца. Она крутила ворот, и бадья поднималась медленно, полная, и вода плескалась через край.

— Алсу.

Она обернулась. Увидела его лицо — и отпустила ворот. Бадья сорвалась, полетела вниз, и где-то в глубине глухо ударилась о воду.

— Нашёл? — спросила она.

— Нашёл.

Они сели на сруб. Сергей рассказал ей всё — про протокол, про лекаря, про письмо. Она слушала молча, глядя в землю.

— Значит, это Пантелеев, — сказала она, когда он закончил.

— Скорее всего. Но доказать трудно. Письмо без подписи. Свидетели — рыбаки, которые видели его живым. Никто не видел, как его столкнули.

— А бумага? — сказала Алсу. — Ты говорил, отец требовал какую-то бумагу. Что это была за бумага?

Сергей помолчал.

— Не знаю. В деле не сказано.

— А если это была та самая книга? — Алсу подняла на него глаза. — Если отец знал про Пантелеева что-то, и Пантелеев ему платил, чтобы он молчал? А потом отец захотел уйти — и потребовал бумагу назад?

Сергей посмотрел на неё.

— Может быть.

— Тогда это всё связано. — Она встала. — Отец, книга, Пантелеев. Всё связано.

— Связано, — согласился Сергей. — Только доказательств у нас нет. Кроме письма без подписи.

Алсу помолчала. Потом сказала:

— Я хочу его похоронить.

Сергей посмотрел на неё.

— Кого?

— Отца. — Она сказала это просто. — Он лежит в общей могиле. За оградой. Как самоубийца. А он не самоубийца. — Она помолчала. — Я хочу его похоронить по-людски. В земле. С молитвой.

Сергей встал.

— Хорошо. Я поговорю с муллой. И с полицмейстером. Нужно разрешение.

— Ты сделаешь?

— Сделаю.

Она посмотрела на него. Потом шагнула ближе и взяла его руку — своей, мокрой от колодезной воды.

— Спасибо, — сказала она.

Сергей сжал её пальцы.

— Не за что.

Разрешение он выхлопотал за три дня.

Полицмейстер сначала упирался: «Самоубийца, за оградой, не положено». Но Сергей принёс ему копию письма и сказал: «Он не самоубийца. Его убили. А дело закрыли. Если вы не дадите разрешения — я пойду к Соколову. И к губернатору». Полицмейстер посмотрел на него, потом на письмо, потом вздохнул и подписал.

Мулла согласился сразу. Старик Али-старший переговорил с ним, и мулла — сухой, седой, в белой чалме — сказал: «Хоронить надо. По обряду. Он был мусульманин».

Похороны назначили на пятницу.

В пятницу с утра шёл снег.

Сергей пришёл в переулок рано. Там уже собирались люди — мужчины в тулупах, женщины в платках, — и все молчали. Али-старший стоял впереди, с ним — Гайнуллин и ещё несколько стариков. Алсу была в чёрном платке, и лицо у неё было бледное, спокойное.

Тело отца она забрала из общей могилы накануне. Омыли его, завернули в саван, и теперь он лежал на носилках, и мулла читал над ним молитву — тихо, нараспев, по-арабски.

Сергей стоял в стороне, не вмешиваясь. Он был здесь чужой — русский, городовой, — и понимал это. Но Алсу попросила его прийти. И он пришёл.

Молитва кончилась. Мужчины подняли носилки. Процессия двинулась к кладбищу — не на общее, за оградой, а на татарское, на косогоре, где стояли покосившиеся камни с полустёртыми надписями.

Могилу выкопали заранее. Глубокая, в мёрзлой земле, с краями, обложенными снегом.

Тело опустили. Мулла прочитал ещё одну молитву. Потом мужчины взяли лопаты.

Алсу стояла у края могилы, и слёз у неё не было. Только лицо — бледное, твёрдое, как камень.

Сергей подошёл и встал рядом.

— Он не был виноват, — сказал он тихо. — Твой отец. Он не был виноват.

Алсу посмотрела на него.

— Знаю, — сказала она. — Виноват Пантелеев. И те, кто закрыл дело. — Она помолчала. — И я их найду. Всех.

Сергей ничего не сказал. Он просто стоял рядом, пока могилу засыпали.

После похорон в доме Али-старшего собрались на поминки. Женщины накрыли на стол — плов, лепёшки, чай, — и мужчины ели молча, и говорили тихо, и вспоминали Ахмета Сафина добрым словом.

Сергей сидел в углу, у печки, и пил чай. Алсу подошла и села рядом.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что пришёл. За то, что разрешение выхлопотал. За то, что рядом был.

Сергей посмотрел на неё.

— Алсу. Я хотел тебе сказать. — Он помолчал. — Я не знаю, что будет дальше. С Пантелеевым, с делом, со всем. Но я хочу, чтобы ты знала: я не отступлю. Ни от тебя, ни от твоего отца. Ни от чего.

Алсу долго молчала. Потом взяла его руку — уже не холодную, а тёплую, — и сжала.

— Я знаю, — сказала она. — Я поэтому и не боюсь.

Они сидели так, держась за руки, и никто не смотрел на них. За окном шёл снег. В печке потрескивали дрова.

А потом Гайнуллин, сидевший напротив, поднял голову и сказал:

— Сергей Иванович. Я тут вспомнил. — Он помолчал. — Когда я служил у Пантелеева, я видел в его бумагах одну фамилию. Она мне тогда показалась странной. — Он посмотрел на Сергея. — Следователь, который вёл дело о смерти Ахмета Сафина. Его зовут Крылов. Он теперь служит в губернском правлении. В канцелярии.

Сергей перестал жевать.

— Крылов? — переспросил он.

— Крылов. — Гайнуллин кивнул. — Он получал от Пантелеева деньги. В книге это есть. Я видел.

Сергей посмотрел на Алсу. Она смотрела на него.

— Значит, — сказала она медленно, — тот, кто закрыл дело моего отца, — он до сих пор служит. И он получил за это деньги.

— Да, — сказал Сергей.

Он поставил чашку.

— Завтра я пойду к Соколову. И покажу ему это. — Он помолчал. — Дело об убийстве твоего отца надо открыть заново.

Алсу кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я пойду с тобой.

---

Глава пятнадцатая. Крылов

Соколов выслушал его молча.

Он сидел за столом, сложив руки, и не перебивал — ни когда Сергей рассказывал про папку в архиве, ни когда говорил про письмо без подписи, ни когда называл фамилию. Только когда Сергей закончил, он снял очки и потёр переносицу — медленно, устало.

— Крылов, — сказал он. — Вы уверены?

— Уверен. Гайнуллин видел его имя в книге. Он получал от Пантелеева деньги. И он вёл дело о смерти Сафина. — Сергей помолчал. — Дело закрыли за отсутствием состава. А через месяц Крылов получил повышение. Перевёлся в губернское правление.

Соколов долго молчал. Потом сказал:

— Крылов — мой подчинённый. Он служит у меня в канцелярии. Ведёт бумаги. Тихий, исполнительный. — Он помолчал. — Я ему доверял.

— Я не говорю, что он виноват. Я говорю, что его имя в книге. И что дело надо открыть заново.

Соколов кивнул.

— Открыть — можно. — Он помолчал. — Но вы понимаете, что это значит? Крылов узнает. Пантелеев узнает. И они будут защищаться. Не так, как на льду. Хуже. Бумагами. — Он посмотрел на Сергея. — Вы готовы?

— Готов.

— А ваша татарка? — Соколов сказал это без насмешки, скорее с усталой прямотой. — Она готова?

Сергей помолчал.

— Она сама этого хочет. Больше, чем я.

Соколов вздохнул.

— Хорошо. — Он взял перо. — Я напишу предписание. Об открытии дела по вновь открывшимся обстоятельствам. — Он обмакнул перо в чернильницу. — Но предупреждаю: дело будет вести не я. Я не могу — Крылов мой подчинённый. Будет вести следователь из губернского суда. Его зовут Горчаков. Он человек жёсткий, но честный. — Он помолчал. — И ещё: Крылова я пока не трону. Пусть думает, что всё тихо. Если он узнает раньше времени — он уничтожит бумаги. Поняли?

— Понял.

— Тогда идите. И пришлите ко мне Гайнуллина. Я хочу с ним поговорить.

Горчаков оказался высоким, худым, с длинным лицом и холодными глазами. Он принял Сергея в своём кабинете — маленьком, с одним окном, забитым папками, — и слушал так же, как Соколов: молча, не перебивая. Только в отличие от Соколова, он не смотрел на Сергея. Он смотрел в бумаги.

— Сафин, — сказал он, когда Сергей закончил. — Ахмет Сафин. Мещанин. Татарин. Упал с обрыва. — Он перелистал папку, которую принёс Сергей. — Дело закрыто. Следователь — Крылов. — Он поднял глаза. — Вы понимаете, что это значит? Если я открою дело, Крылов будет под подозрением. Он служит в правлении. У него связи.

— Понимаю.

— И Пантелеев будет под подозрением. Второе дело. После первого. — Горчаков помолчал. — Он может не выдержать. Может сбежать. Может нанять людей. Может... — Он не договорил. — Вы готовы к этому?

— Готов.

Горчаков долго смотрел на него. Потом сказал:

— Хорошо. Я открою дело. Но мне нужны доказательства. Не письмо без подписи. Не слова приказчика. Нужны бумаги. Счета. Расписки. Что-то, что свяжет Крылова с Пантелеевым. — Он помолчал. — У вас есть такие бумаги?

Сергей подумал.

— В книге есть записи. Даты, суммы. Но там только имя и сумма. Без объяснения.

— Значит, нужны бумаги из канцелярии Крылова. Его личные бумаги. — Горчаков помолчал. — У него есть дом? Квартира?

— Есть. На Соборной. Небольшой дом. Живёт с женой и дочерью.

— Сможете достать?

Сергей помолчал.

— Попробую.

Дом Крылова стоял на Соборной, в глубине двора, за каменной оградой. Сергей подошёл к нему вечером, когда стемнело. В окнах горел свет. Он постоял у ограды, глядя на окна, и думал.

Взять бумаги можно было двумя способами. Первый — прийти с предписанием и потребовать. Но тогда Крылов узнает, и бумаги исчезнут. Второй — войти тайно. Но это был незаконный обыск. Если узнают — его уволят. Или хуже.

Он пошёл к Алсу.

Она сидела в доме Али-старшего, у печки, и чинила что-то — кажется, старую рубаху. Услышав его, подняла голову.

— Что?

— Крылов. — Он сел рядом. — Нужны его бумаги. Из дома. Без предписания. Иначе он их уничтожит.

Алсу отложила рубаху.

— Ты хочешь войти в дом?

— Хочу. Но не знаю как. У него собака. И окна на двор.

Алсу помолчала.

— У него дочь. Её зовут Наташа. Она ходит к нам в переулок — к портнихе. Учится шить. — Она помолчала. — Я её знаю. Немного.

Сергей посмотрел на неё.

— Ты можешь с ней поговорить?

— Могу. — Алсу помолчала. — Но что я ей скажу? «Твой отец убийца»? Она не поверит. Она его любит.

— Не говори ничего. Просто... — Сергей помолчал. — Просто узнай, когда его не будет дома. И есть ли у него бумаги. Где он их держит.

Алсу долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Завтра узнаю.

На следующий день она пришла к нему в будку — вечером, как обычно. Но на этот раз у неё не было узелка с едой. Лицо у неё было серьёзное.

— Крылов уходит из дома по утрам. В восемь. Возвращается в шесть. Жена уходит в церковь — по средам и пятницам. Дочь дома. Но она ходит к портнихе — по вторникам и четвергам, после обеда. — Алсу помолчала. — Завтра четверг. Дочь уйдёт. Жена — нет. Она будет дома.

— А собака?

— Собака во дворе. Но она не лает на своих. — Алсу помолчала. — И ещё: Наташа сказала, что у отца есть сундук. В кабинете. Под столом. Он его запирает. Ключ носит с собой.

Сергей подумал.

— Значит, нужен ключ.

— Или лом. — Алсу посмотрела на него. — Ты можешь взять лом.

Сергей усмехнулся.

— Могу.

Они помолчали. Потом Алсу сказала:

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Пойду. — Она сказала это твёрдо. — Если тебя поймают — я скажу, что это я тебя послала. Что я хотела найти бумаги про отца. Тогда тебя не уволят.

Сергей посмотрел на неё.

— Алсу...

— Не спорь. — Она помолчала. — Я не боюсь. Я татарка. Меня не тронут. А тебя — тронут.

Сергей долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Но если что — ты уходишь. Сразу. Поняла?

— Поняла.

В четверг, после обеда, они подошли к дому Крылова.

Двор был пуст. Собака — лохматая, чёрная — лежала у конуры и не подняла головы. Алсу прошла мимо неё, не спеша, и собака вильнула хвостом.

— Она меня знает, — сказала Алсу тихо. — Я ей иногда кости приношу.

Сергей покачал головой.

Они вошли в дом через заднюю дверь — она была не заперта. В сенях пахло щами и стиркой. Сергей прошёл в кабинет — маленькую комнату с письменным столом, с полками, забитыми бумагами. Под столом стоял сундук — тяжёлый, обитый железом, с висячим замком.

Сергей достал лом. Поддел замок. Тот поддался со второго раза — с треском, который показался оглушительным.

Он открыл крышку.

Внутри были бумаги. Много. Свёрнутые в трубку, перевязанные верёвкой, сложенные в пачки. Он стал перебирать — быстро, но осторожно. Счета. Расписки. Письма. И среди них — тонкая пачка, перевязанная красной лентой.

Он развернул её.

Это были расписки. Подписанные Крыловым. На суммы — крупные, не очень, разные. И рядом — записка, нацарапанная торопливо: «За дело Сафина. Получено сполна».

Сергей смотрел на неё. Потом сунул пачку за пазуху и закрыл сундук.

— Уходим, — сказал он.

Они вышли через заднюю дверь. Собака снова не подняла головы.

Уже на улице, за углом, Алсу остановилась.

— Нашёл?

— Нашёл. — Сергей вытащил пачку. — Вот. Расписки. И записка. «За дело Сафина».

Алсу взяла бумаги. Посмотрела на них. Потом подняла глаза.

— Значит, это правда, — сказала она. — Он получил деньги. За смерть моего отца.

— Правда.

Она помолчала. Потом сказала:

— Отдай это Горчакову. Сегодня же.

— Отдам.

Она кивнула. Потом шагнула к нему и обняла — крепко, неожиданно, уткнувшись лицом в его пальто. Сергей обнял её в ответ.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё.

Он ничего не сказал. Просто держал её.

---

Глава шестнадцатая. Признание

Горчаков принял бумаги в тот же вечер.

Он разложил их на столе — расписки, записку, — и читал долго, при свете свечи, потому что уже стемнело. Сергей стоял у окна и ждал. За окном шёл снег, и площадь была пуста, и фонари горели тускло.

— Ну, — сказал Горчаков наконец. — Это уже не письмо без подписи. Это расписки. С подписью. И записка. — Он поднял глаза. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Это значит, что Крылов брал деньги. За дело. — Горчаков помолчал. — А Пантелеев их давал. Значит, оба — соучастники. В убийстве или в сокрытии убийства. — Он отложил бумаги. — Завтра я вызову Крылова на допрос. И Пантелеева. И тогда...

— Тогда они узнают, — сказал Сергей.

— Узнают. — Горчаков посмотрел на него. — И будут защищаться. Крылов — человек бумажный. Он не полезет с кулаками. Он будет писать. Жалобы, доносы, объяснения. Он будет доказывать, что бумаги подложные, что вы их украли, что вы его оклеветали. — Он помолчал. — А Пантелеев... Пантелеев уже под судом. Ему терять нечего. Он может пойти на всё.

— Я знаю.

— Тогда идите. И будьте готовы.

Сергей вышел.

Крылов пришёл на допрос утром — в новом вицмундире, с папкой под мышкой, гладко выбритый. Он вошёл в кабинет Горчакова, поклонился, сел. Сергей стоял у стены, в стороне.

— Господин Крылов, — сказал Горчаков. — Вам знакомо имя Ахмет Сафин?

Крылов не изменился в лице.

— Сафин? — Он помолчал, будто вспоминая. — Татарин? Мещанин? Упал с обрыва? Да, помню. Я вёл это дело. Год назад. Несчастный случай. — Он посмотрел на Горчакова. — А что?

— А то, что дело закрыто преждевременно. И что вы получили за это деньги. — Горчаков положил на стол расписки. — Вот. Ваша подпись. Ваша рука. И записка: «За дело Сафина. Получено сполна».

Крылов посмотрел на бумаги. Лицо у него не изменилось — только чуть побледнело, и руки, лежавшие на коленях, сжались.

— Это подлог, — сказал он спокойно. — Эти бумаги мне не принадлежат. Их украли. У меня из дома. Я знаю, кто украл. — Он повернулся к Сергею. — Городовой Березовский. Он вчера был у меня. С ним была татарка. Они влезли в мой дом, взломали сундук, украли бумаги. — Он снова повернулся к Горчакову. — Я требую расследования. Это незаконно. Это грабёж.

Горчаков выслушал его молча. Потом сказал:

— Господин Крылов. Вы утверждаете, что бумаги подложные. Что они вам не принадлежат. — Он помолчал. — Тогда объясните: почему на них ваша подпись? И почему они лежали в вашем сундуке, запертом на ключ, который вы носите с собой?

Крылов молчал.

— Я жду, — сказал Горчаков.

Крылов поднялся.

— Я не буду отвечать на вопросы, основанные на краденых бумагах. — Он взял папку. — Я буду жаловаться. В губернское правление. В Сенат. Я дойду до государя. — Он посмотрел на Сергея. — А вы, Березовский, ответите. За всё. За незаконный обыск. За кражу. За клевету. — Он повернулся и пошёл к дверям.

У порога Горчаков сказал:

— Господин Крылов. Вы арестованы.

Крылов остановился.

— Что?

— Вы арестованы. По подозрению в получении взятки и в сокрытии преступления. — Горчаков встал. — Вы будете находиться под стражей до окончания следствия. — Он кивнул двум жандармам, стоявшим у дверей. — Уведите.

Крылов побледнел. Папка выпала у него из рук.

— Вы не имеете права! — сказал он. — Я чиновник! У меня чин! Я...

Жандармы взяли его под руки. Он сопротивлялся, кричал, что будет жаловаться, что всех их посадит, что он до государя дойдёт. Его вывели.

В кабинете стало тихо.

Горчаков сел, вздохнул и потёр лицо руками.

— Ну, — сказал он. — Первый шаг сделан. Теперь Пантелеев. — Он посмотрел на Сергея. — Но с ним будет труднее. Он не чиновник. Его нельзя арестовать по бумаге. Его надо судить. А суд — это долго.

— Сколько?

— Месяц. Может, два. — Горчаков помолчал. — А пока он на свободе. И он будет мстить. — Он посмотрел на Сергея. — Вам и вашей татарке. Будьте осторожны.

Пантелеева взяли через неделю.

Не по делу Сафина — по делу о подкупе. Горчаков собрал достаточно бумаг, и губернатор подписал ордер. Пантелеева арестовали в его собственном доме, на Соборной, рано утром, когда он ещё спал. Говорили, что он кричал, что его все предали, что он ещё вернётся.

Сергей узнал об этом от Гвоздёва, который прибежал в будку запыхавшись.

— Ваше благородие! Пантелеева взяли!

Сергей сидел за столом, разбирал бумаги. Поднял голову.

— Взяли?

— Взяли! Под стражу! В острог!

Сергей помолчал. Потом сказал:

— Хорошо. Иди. Служба.

Гвоздёв убежал. Сергей посидел ещё немного, глядя на бумаги. Потом встал и пошёл в переулок.

Алсу была во дворе. Она развешивала бельё, и снежинки падали на простыни, и она их стряхивала — коротко, сердито, как всегда. Увидев Сергея, она опустила руки.

— Взяли? — спросила она.

— Взяли.

Она помолчала. Потом сказала:

— Я думала, что буду рада. А мне... — Она запнулась. — Мне пусто.

Сергей подошёл к ней.

— Это ничего, — сказал он. — Это пройдёт.

— А если не пройдёт? — Она посмотрела на него. — Если я так и буду думать об отце? Каждый день?

— Будешь. — Сергей помолчал. — И это правильно. Он твой отец. Ты его любила. И то, что случилось, — это не твоя вина.

Алсу смотрела на него. Потом шагнула ближе и уткнулась лицом в его плечо.

— Я устала, — сказала она тихо. — Я так устала.

Сергей обнял её.

— Знаю.

Они стояли так — во дворе, среди развешанного белья, под падающим снегом. И никто не говорил ни слова.

Потом Алсу подняла голову.

— Сергей.

— Что?

— Ты останешься? — Она помолчала. — Не сейчас. Вообще. Здесь. Со мной.

Сергей посмотрел на неё.

— Останусь.

— А если тебя переведут? В другой город? В Петербург?

— Не переведут. Я сам попрошусь. — Он помолчал. — Я останусь здесь. С тобой. Пока ты меня не прогонишь.

Алсу чуть улыбнулась — первый раз за много дней.

— Я не прогоню, — сказала она.

Вечером они сидели в доме Али-старшего, у печки. Старик спал на подушках в углу. Жена его хлопотала у стола. Гайнуллин читал книгу — настоящую, не Коран, — и делал пометки карандашом.

Алсу сидела рядом с Сергеем, и их руки лежали рядом — не держась, просто рядом, — и это было тепло.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Теперь — суд. Над Пантелеевым. И над Крыловым. — Сергей помолчал. — Их осудят. Может, сошлют. Может, посадят в острог. — Он помолчал. — А потом — жизнь.

— Жизнь, — повторила Алсу. — А какая она будет? Жизнь?

Сергей посмотрел на неё.

— Не знаю. — Он помолчал. — Но я хочу, чтобы ты была в ней. Ты. Переулок. Али-старший. Гайнуллин. Кузнецов. Все.

Алсу улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда и я хочу, чтобы ты был в моей.

Они сидели так, и пили чай, и слушали, как воет ветер за окном.

А потом Гайнуллин поднял голову от книги и сказал:

— Сергей Иванович. Я тут прочитал. — Он помолчал. — В одной книге написано: «Если человек идёт против всех — он или безумец, или герой. Но если он идёт против всех и при этом не один — значит, он прав».

Сергей посмотрел на него.

— Кто написал?

— Не знаю. — Гайнуллин пожал плечами. — Но мне понравилось.

Алсу засмеялась — тихо, легко. Сергей улыбнулся.

— Хорошо сказано, — проговорил он. — Пусть будет так.

---

Глава семнадцатая. Суд

Суд начался в феврале.

Зима стояла ещё крепкая — снег лежал по колено, и по утрам было так холодно, что птицы падали на лету, — но дни уже стали длиннее, и в полдень солнце пригревало так, что с крыш начинала капать вода. Симбирск ждал суда. О нём говорили на рынке, в лавках, в трактирах, в банях — везде. Купца, который двадцать лет держал в руках половину города, судили. Такого здесь ещё не было.

Сергея вызвали свидетелем.

Здание суда стояло на Соборной площади — каменное, с колоннами, с высокими окнами, за которыми горели свечи. Сергей вошёл в зал и остановился у дверей. Народу было много: купцы, мещане, чиновники, татары из переулка — Али-старший сидел в третьем ряду, прямой и тёмный, как изваяние, — и ещё какие-то люди, которых он не знал. Впереди, за столом, сидели судьи — трое, в мундирах. Слева — прокурор, сухой, с папкой. Справа — защитник, молодой, с бакенбардами.

А в клетке, за железной решёткой, стоял Пантелеев.

Он постарел за эти месяцы. Щёки обвисли, борода поредела, и под глазами налились тёмные мешки. Но стоял он прямо, и смотрел на судей, и в глазах у него не было страха — только злость.

Крылов сидел рядом, на скамье подсудимых, — маленький, сгорбленный, в старом вицмундире без орденов. Он всё время вытирал лицо платком.

— Свидетель Березовский, — сказал председатель. — Прошу.

Сергей вышел вперёд. Поднял руку, повторил слова присяги — «обещаю говорить правду, только правду и ничего кроме правды» — и сел на стул перед судьями.

— Расскажите, — сказал прокурор, — как вы узнали о преступлениях подсудимых.

Сергей рассказывал долго.

Он говорил о кошке в колодце — и о том, как это привело его на кожевенный двор. О Тимохе. О разгромленном лотке Кузнецова. О том, как Кузнецова похитили ночью, и как он нашёл его на перевозе. О книге, которую вынес Гайнуллин. О расписках Крылова. Обо всём.

В зале было тихо. Судьи слушали, не перебивая. Пантелеев смотрел на него в упор — тяжёлым, ненавидящим взглядом. Крылов не поднимал головы.

Когда Сергей закончил, прокурор спросил:

— Свидетель, вы понимали, что рискуете жизнью?

— Понимал.

— И всё равно продолжали?

— Продолжал.

— Почему?

Сергей помолчал. Потом сказал:

— Потому что я давал присягу. И потому что иначе нельзя. Если закон не для всех — значит, его нет. А если его нет — то и жить незачем.

В зале кто-то шевельнулся. Али-старший чуть кивнул.

Председатель посмотрел на него.

— Свидетель, вы можете быть свободны. Но останьтесь в зале — возможно, у защиты будут вопросы.

Сергей сел на скамью для свидетелей. Защитник — молодой, с бакенбардами — поднялся.

— Свидетель Березовский. Вы утверждаете, что проникли в дом господина Крылова незаконно. Взломали сундук. Похитили бумаги. Это так?

— Так.

— И вы понимаете, что эти действия — преступление?

— Понимаю.

— Тогда почему вы их совершили? Если вы так чтите закон — почему нарушили его?

Сергей посмотрел на него.

— Потому что иначе бумаги были бы уничтожены. И убийство осталось бы нераскрытым. — Он помолчал. — Закон — это не только буква. Это ещё и смысл. Если я нарушил букву, чтобы восстановить смысл, — я готов отвечать.

В зале снова шевельнулись. Защитник усмехнулся.

— Готовы отвечать? По закону — это тюрьма.

— Готов.

Защитник помолчал. Потом махнул рукой.

— У меня всё.

Пантелееву дали слово последним.

Он поднялся в клетке, взялся за решётку — руки у него были большие, тяжёлые, — и заговорил.

— Господа судьи. Я купец. Я двадцать лет работал. Я поднимал этот город. При мне открылись лавки, при мне люди нашли работу. При мне Волга не была пустой. — Он помолчал. — А теперь меня судят. За что? За то, что я платил? Да, я платил. Всем платил. Потому что иначе нельзя было. Попробуй не заплати — тебя завтра же закроют. Разорят. Выгонят. — Он обвёл взглядом зал. — Вы все это знаете. Вы все так живёте. Только я — попался.

Он помолчал. Потом посмотрел на Сергея.

— А он — он пришёл. Чистенький. Из Петербурга. И давай учить. Закон, закон. А кто по этому закону живёт? Кто? — Он повысил голос. — Никто! Все врут! Все берут! Только он один — святой!

Председатель постучал.

— Подсудимый. Довольно.

Пантелеев замолчал. Потом сказал тихо:

— Я всё сказал.

Приговор вынесли через три дня.

Пантелеева — за подкуп должностных лиц, за организацию похищения и за соучастие в сокрытии убийства — приговорили к лишению всех прав состояния и к ссылке в Сибирь. Крылова — за получение взятки и за сокрытие преступления — к разжалованию в рядовые и к шести годам каторжных работ.

Сергей стоял в зале, когда читали приговор. Пантелеев слушал, не двигаясь. Крылов плакал.

Когда всё кончилось, Сергей вышел на улицу.

Было солнечно. С крыш капало. На площади играли дети — бегали, кричали, лепили снежную бабу. И всё было так обыденно, будто ничего не случилось.

Он постоял на ступенях, вдыхая холодный воздух. Потом пошёл в переулок.

Алсу ждала его у ворот.

— Ну? — сказала она.

— Ссылка. Оба. Пантелеев — в Сибирь. Крылов — на каторгу.

Алсу помолчала. Потом сказала:

— Значит, всё.

— Всё.

Она посмотрела на него. Потом шагнула ближе и обняла — крепко, обеими руками.

— Спасибо, — сказала она. — За отца. За всё.

Сергей обнял её в ответ.

— Это не я. Это мы.

Они стояли так — во дворе, среди сугробов, под капелью. Потом Алсу подняла голову.

— Сергей.

— Что?

— Я хочу тебе кое-что сказать. — Она помолчала. — Я долго думала. И решила.

Он посмотрел на неё.

— Что решила?

— Я хочу, чтобы ты остался. Здесь. Со мной. — Она помолчала. — Не как гость. Не как городовой. А как... — Она запнулась. — Как муж.

Сергей замер.

— Алсу...

— Я знаю, что говорю. — Она смотрела на него прямо. — Я знаю, что скажут твои. И мои. И все. Мне всё равно. — Она помолчала. — Я хочу быть с тобой. Пока жива.

Сергей долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Я тоже.

Она улыбнулась — широко, светло, как не улыбалась никогда.

— Тогда всё, — сказала она. — Теперь всё будет.

[Конец второй части]