Родная земля

         

         Солнце еще не взошло, лишь позолотило оборку из облаков, окаймлявших свинцовые  тучи на востоке. По краю оборки шла тёмная полоска, подчеркивая красоту позолоты. Три пробившихся сквозь тучи  стремительных луча,   заостряясь, таяли над тополями у  речки, к зелёной траве которой  пригнал  с пяток баранов аксакал.
          Владимир приостановился, любуясь.   Увидев, как уже повзрослевший ягненок догнал матку, ткнулся к вымени, да так и шагал, посасывая, улыбнулся.   Свернув от речки на улицу, окунулся в запах  цветущих роз. Цвели дички ,благородные и вьющиеся, оплетавшие стены на своём пути.   Услышав  сердитое цоканье на дереве, поднял лицо  и  встретился глазами с агатовыми бусинками на мордочке настороженной белки, готовой перепрыгнуть на другое дерево . Этот уголок на окраине Бишкека  остался таким же, каким он с ним попрощался несколько лет назад.  Его захлестнуло чувство радости от встречи.
            Добравшись до  автобусной остановки, Владимир сел у окна так, чтобы были видны горы, и они замелькали - зелёные внизу в белых с голубизной шапках.
            Владимир прилетел  из Баварии  ранним утром, добрался до знакомых, а сейчас, оставив вещи,  торопился в Кант. Добравшись,сошёл на знакомой остановке,  дошёл до пруда с разноголосо кричавшими лягушками, перешёл через дренажную канаву  и вышел на кладбище. С трудом нашёл могилы, заросшие травой, и начал ожесточенно выдёргивать её. Вырвал, сел на траву и заплакал: он вспоминал  отца и испытывал чувство вины перед матерью, которую похоронили  чужие люди.
             Его предки по отцу  происходили из Австрии.Его прадед попал в русский плен в Первую мировую, женился на немке Поволжья, породил  деда, которого не расстреляли, как каждого десятого мужчину в их селе во время Второй мировой, а  сослали в Сибирь, где появился отец , чью немецкую кровь разбавила русская мать Владимира.
              Просидев до обеда на траве, вспоминая, вернулся на остановку, перекусил  беляшом и, увидев  рядом припарковавшуюся маршрутку в Каракол, остававшийся в его памяти Пржевальском, пристроился  и продолжал вспоминать  жизнь на родине. Вокруг всё было как в те, прежние, времена. Та же дорога, те же базарчики вдоль неё. Когда шофёр  остановился у одного из них, "увидел" себя. Такой же пацан, как он когда-то, продавал щенят. 
                В ящике  их лежало  несколько, а один пристроился рядом.Он  только что видел, как хозяйка соседнего ларька подметала огрызком веника территорию и веник  резво прыгал, взметал пыль, толкал бумажки, брызгал каплями воды. Увидев,  что веник лежит, щенок ринулся к нему,  приглашая поиграть. Веник не двигался. Тогда ,схватив его зубами,он  начал мотать головой из стороны в сторону, бросил   перед собой, лег сам, игриво вытянул  передние лапки, положил на них мордочку и завилял хвостиком.  Веник играть не хотел. Щенок подпрыгнул,  сорвался с бордюра,  оказался под ногами продавца. У того в этот момент зашевелилась куртка на груди. В мгновение ока, из-за её борта показалась беспокойная коричневая мордочка с трагическим выражением, маленький язычёк  лизнул лоб, нос, щёку продавца. Хозяин, положив руку между его ушек, втиснул щенка  обратно, видимо не желая  продавать. И он когда-то делал так, стараясь сохранить  для себя любимца.
                Маршрутка продолжила маршрут, проехала несколько километров, и он увидел хатку, точь в точь напоминавшая ту, в которой они с другом однажды провели лето в горах.Заняты были целыми днями: резали яблоки для сушки, собирали в мешки высохший урюк, купались в холодной горной речке с коричнево- зеленым дном и загорали на валуне посредине. А ночью мечтали о космических полётах. Хатка стояла у подножья гор,  с которыми были связаны  спуски на лыжах с крутых склонов зимой и весеннее цветение маков, когда склон полыхал под порывом ветра и замирал в затишье.
               
               Дорога, теснимая зелеными  водами Чу, прижалась к горам. Владимир не мог оторвать взгляда от реки,  красных и желтых скал по её берегам, изумрудного леска у поворота на Балыкчи. Машина внезапно затормозила -  дорогу пересекали лошади.   Параллельно с ними мчалась откуда-то взявшаяся девчонка с развевающимися подобно их гривам  волосами, подражая бегу великолепных животных. Табун проскакал, но движение задерживала отставшая кобыла, непредсказуемо перемещавшаяся с одной стороны дороги на другую. Шкура лошади производила впечатление географической карты: на коричневом фоне были разбросаны желтые, похожие на материки, пятна. Почему-то стало жалко ее, не знавшую куда идти, метущуюся и пятнистую.
            
               Издали завидев  озеро, Владимир  встрепенулся, словно ощутил его. Его голубизну, приливы и отливы,  темнокоричневый у прибоя и светлый  ближе к кустам облепихи песок, ракушки, очертившие ушедшие волны, ласку тёплой воды. Все, что попадалось навстречу, было знакомым, волновавшим его . Он ждал появления Каракола,  где учился когда-то, собираясь  стать преподавателем иностранных языков. 
              Маршрутка въехала в город.  Добрался до пристани к памятнику Пржевальскому -любимому месту однокурсников. Посидел, вспомнил  их,  студенческие годы. Солнце вовсю  катилось к закату. Добрался до института, побродил около, вспоминая где, что и как происходило. Оттуда - прямо, к дому. Тому самому,где когда-то жила ОНА, навсегда оставшаяся в его сердце целомудренной любовью.  Дом он признал сразу.  На стук вышла молоденькая  киргизка. Он  назвал имя и спросил,здесь ли живет? Девушка, даже, не слышала про такую: «Русские все давно уехали. Когда родители купили дом, я еще маленькой была». Поспрашивал соседей и, поняв, что никогда не найдет ЕЁ,   вернулся  на автовокзал.
              В Бишкек  возвращался  ночным рейсом.  Время и пережитые эмоции сказались и , сев в автобус Владимир  провалился в сон. Проснулся от тряски за Токмаком - автобус ехал по раздолбанной старой дороге,вокруг которой росли великолепные пирамидальные тополя.  Людей трясли из-за дешевого казахского бензина, который тут продавали в бутылках. Купив парочку средних и одну большую, водитель  забросил их за заднее сиденье.  Вскоре в салоне стало нечем дышать. Остановили машину.  Пока шофёр смывал с пола  бензин, поливая пол водой,  Владимир любовался  радугой в  брызгах, отлетавших от прутика, выросшего из корня карагача, пересекавшего арык по дну.

              И, вот, снова, Кант. Снова пруд, снова лягушки, дренажная канава и две могилы. Он снова  рыдал, снова чувствовал себя виноватым,каялся и просил прощения. Смешивая  прошлое и сегодняшнее,  сравнивал себя то с прутиком, сгибавшимся под напором воды,  то  с той несчастной лошадью, что металась по дороге. Потом,   обвинял  жену и тещу, которые, как  щенка, сунули его  за пазуху и увезли. Долго перебирал в голове всё, в чём был и не был виноват.

               Переполненный  чувствами, медленно вернулся на остановку, сел в автобус и принялся читать афиши, прибитые к деревьям как это делали годами:  «Продается дом, куплю шкуры, цемент, шифер». Приближался Бишкек. Люди стали чаще выходить, чем заходить. Освободился проход, стала видна кабина водителя, на которой висела  карта. От знакомых очертаний всплывающей экзотической рыбки с голубым глазом Иссык-Кулем, в груди снова защемило, сердце кувыркнулось, замерло, потом еще раз и еще. Это была карта земли, на которой он  родился, где вырос, любил, где родились его дети и где были похоронены его родители. Душу переполняло огромное чувство  к этому маленькому клочку земли, его родине. И он растроганно прошептал:" Родная ты, моя".