Восьмистишье

Он сидел в своём кресле с видом человека, которому только что вручили большую премию, но забыли сообщить об этом. На экране светилась страница литературного сайта. В разделе рецензий красовалась очередная благодарность от неё.

«Спасибо большое за въедливость, это мне больше нравится!» — писала она. И три смайлика. И ещё один смайлик в скобках, на случай, если первые три покажутся недостаточно восторженными.

Он удовлетворённо хмыкнул. Въедливость. Это слово он любил. Не «критика» — критика звучит обидно, — а именно «въедливость». Так говорят о враче, который больно, но полезно щупает живот. Так говорят о дегустаторе, который морщится, но ставит высокую оценку. Так говорят о нём, человеке, который много лет пишет стихи и наконец-то нашёл того, кому можно об этом рассказать.

В последнее время он вообще сменил курс. Длинные, сложные тексты его утомляли — он устал продираться сквозь чужие многословия, устал дочитывать до конца то, что можно было бросить на втором абзаце. Ему хотелось простоты, ясности, чего-то такого, что умещается в несколько строк и не требует усилий. Именно поэтому он и обратил внимание на неё: её стихи были короткими. Правда, потом оказалось, что не все.

История началась двумя неделями ранее. Она, автор нескольких десятков произведений и новичок на сайте, выложила стихотворение. Он открыл его с чувством глубокого внутреннего превосходства, которое тщательно скрывал за вдумчивой серьёзностью. Стихотворение было длинным. Очень длинным. Настолько длинным, что, когда он дочитал до конца, ему пришлось прокрутить страницу вверх, чтобы вспомнить, с чего всё началось.

Он вздохнул. Он чувствовал себя опытным садовником, которому принесли кривой росток и попросили вырастить из него яблоню. Он мог бы просто написать «хорошо». Мог бы написать «понравилось». Мог бы, в конце концов, промолчать, как делают большинство пользователей, которые читают, но никогда не комментируют.

Но он был не таким. Он был из тех, кто «не может пройти мимо».

Он открыл поле для рецензии и начал печатать. Сначала осторожно, как хирург, делающий первый разрез: «Я вам симпатизирую». Потом смелее: «Но стихи ваши пока ещё не очень». Потом совсем осмелев, с той особой интонацией, с какой пожилые мужчины объясняют молодым, как надо жить: «Видно, что вы ещё всерьёз не работали над стихом». И, наконец, финальный аккорд, вишенка на торте, цитата из классика: «Краткость — сестра таланта. Вот вам пример для подражания. Восьмистишие — вот высшая форма. Всё, что длиннее, — уже графомания».

Он откинулся в кресле и перечитал написанное. Получилось внушительно. Получилось по-настоящему. Получилось так, будто он только что лично спас поэзию от вырождения.

Через час пришёл ответ.

«Спасибо большое за въедливость, это мне больше нравится! Я здесь совсем недавно, я не писатель и не поэт, просто выкладываю то, что накопилось на душе».

Он моргнул. Он ожидал либо обиды, либо спора, либо — в худшем случае — вежливого «спасибо, учту» и молчаливого исчезновения. Но она не спорила. Она благодарила. Она признавала его авторитет настолько безоговорочно, что это было почти неприлично.

Он почувствовал лёгкий укол совести. Всего один. Потом совесть затихла, потому что он вспомнил: у него самого в закромах лежало стихотворение строф на двадцать, которое он гордо называл «поэмой» и которое, честно говоря, было просто очень длинным стихотворением. Но это же другое дело. Это же он.

---

Тем временем она, сидя на кухне с чашкой чая, методично обходила просторы сайта. У неё был свой ритуал: каждое утро она открывала страницу, читала три-четыре произведения, оставляла комментарии и возвращалась к своим сказкам. Комментарии она писала быстро, почти не задумываясь. «Захватывает дух», «трогает до глубины души», «аппетитно написано» — эти фразы были у неё заготовлены, как соленья в погребе. Она искренне считала, что поддерживать авторов нужно. Все же стараются. Все же пишут.

Под его стихами она оставила особенно много комментариев. «Сильно». «С теплом». «Крепости духа тебе». Она обращалась к нему по отчеству, потому что так казалось душевнее. Она ставила смайлики, потому что так казалось теплее. Она не вкладывала в это особого смысла — просто делала то, что делают люди на литературных сайтах: создавала видимость бурной литературной жизни.

Он, со своей стороны, тоже заходил на её страницу. Он честно пытался читать её сказки, но на третьем абзаце его внимание ускользало куда-то в сторону, и он ловил себя на том, что думает о своём. Тогда он оставлял короткое «Спасибо!» и возвращался к своим стихам, где всё было понятно, знакомо и, главное, принадлежало ему.

---

Через неделю он написал под одним из её произведений: «Специально для вас напишу похожее».

Она ответила: «Хочу почитать».

Он посмотрел на эту фразу. «Хочу почитать». Три слова. Ни восторга, ни придыхания. Просто «хочу почитать». Он почувствовал лёгкое разочарование. Он-то ждал чего-то вроде «Ах, я буду ждать с нетерпением, ваши стихи — это что-то невероятное!» Но она, видимо, была занята. Или, что ещё хуже, писала комментарий кому-то другому.

Он заглянул в список её рецензий и обнаружил, что она уже оставила отзывы на произведения некоего третьего автора. «Смешно», — писала она. «С теплом и наилучшими пожеланиями». Он нахмурился.

«Смешно». Одно слово. Короткое, лёгкое, почти небрежное. Ему она писала «захватывает дух» — развёрнуто, с придыханием, с восклицательным знаком. А этому третьему — «смешно», и всё. Вроде бы его хвалили сильнее. Вроде бы разница была очевидна. Но именно эта очевидность его и взбесила.

Это же ОН.

Потому что «смешно» — это не оценка. Это реакция. Живая, непосредственная, вырвавшаяся раньше, чем она успела подобрать нужное слово. А «захватывает дух» — это уже готовое слово, из тех, что лежат в погребе про запас. Он вдруг с ужасом понял: она смеётся над чужими рассказами по-настоящему, а его стихи хвалит по обязанности. И разница была не в силе похвалы, а в её природе: одно шло от сердца, другое — от вежливости.

Он кликнул на страницу третьего автора. Тот писал юмористические рассказы. Он прочитал один. Рассказ был действительно смешной. Это раздражало ещё больше.

---

К концу месяца между ними сложился устойчивый ритуал. Он публиковал стихотворение. Она писала под ним комментарий. Он отвечал: «Спасибо!» Она публиковала сказку. Он писал: «Спасибо!» — потому что сказку он так и не прочитал, но признаться в этом было нельзя. Она отвечала: «Спасибо!» И так по кругу.

Однажды он заметил, что под его стихами комментарии оставляет ещё какая-то женщина с похожей фамилией. Он зашёл на её страницу. Она писала восторженные отзывы. Очень восторженные. «Вы гений!», «Это шедевр!», «Я плачу!» Он прищурился. Фамилия похожая. Не родственница ли? Он хотел спросить, но потом передумал. Зачем портить хорошие отношения? Пусть хвалит. Пусть плачет. Он не против.

---

В конце концов, он написал то самое стихотворение «специально для неё». Оно получилось длиннее восьмистишия. Заметно длиннее. Он немного волновался: не нарушил ли собственное правило? Но потом решил, что для него можно сделать исключение. Он же не какой-нибудь новичок. Он же много лет пишет.

Она прочитала. Оставила комментарий: «Спасибо! Очень душевно».

Он перечитал комментарий три раза. «Очень душевно». Это было... нормально. Просто нормально. Не «гениально», не «шедевр», не «плачу». Просто «очень душевно».

Он посмотрел на экран. Потом на свои руки. Потом снова на экран.

— Ну и ладно, — сказал он вслух. — Зато я честно.

И он пошёл писать очередную рецензию. На этот раз — на её сказку. Он твёрдо решил дочитать её до конца. Хотя бы до середины. Хотя бы до второго абзаца.

По дороге он вдруг вспомнил, как два года назад случайно наткнулся на одного автора. Не на «автора с рейтингом», не на «того, кому надо ответить», а просто на текст, от которого не мог оторваться. Он тогда написал длинную рецензию — не «сильно» и не «с теплом», а настоящую, с вопросами, с несогласием, с цитатами. И получил ответ — тоже длинный, тоже с вопросами. Они переписывались полгода. Не обменивались смайликами — спорили. О том, зачем нужна короткая строка и нужна ли она вообще, о том, можно ли писать просто о сложном, о том, где кончается искренность и начинается поза. Потом тот автор уехал из страны. Сначала писал коротко: «обустраиваюсь», «пока не до стихов». Потом — ещё короче: «прости, совсем завертелся». А потом и вовсе замолчал. Не потому, что разлюбил или обиделся, — просто ему было сейчас не до переписки. Не до стихов, не до споров о короткой строке, не до него. И он понял, что тот автор теперь недосягаем. Не в смысле «обиделся и не отвечает», а по-настоящему: другая страна, другая жизнь, другие заботы. Мосты не сожжены — их просто больше нет.

Иногда он всё равно заходил на ту страницу. Знал, что там ничего не изменилось, что последняя запись висит с той самой осени, что комментарии под ней — только его, старые, полуторагодовалой давности. Знал, что это бессмысленно. И всё равно заходил. Смотрел на пустой профиль, на застывшую дату, на свою собственную рецензию, которая так и осталась висеть без ответа, — и закрывал вкладку. Как будто проверял, не вернулся ли человек. Как будто надеялся, что однажды там что-то появится. Но там ничего не появлялось.

А ту переписку он так и не удалил. Иногда, поздно вечером, когда на сайте становилось тихо и новые «сильно» и «с теплом» уже не приходили, он открывал её и перечитывал. Свои вопросы. Их ответы. Свои возражения. Их несогласие. Это было как смотреть на фотографию дома, который сгорел: всё знакомо до последней строчки, и всё уже не существует. Он читал и думал: вот здесь был настоящий разговор. Вот здесь меня слышали. Вот здесь я был не «автором с рейтингом», а человеком, которому есть что сказать. А потом закрывал переписку и возвращался к ритуалу — «сильно», «с теплом», «крепости духа тебе».

И вот это было самое обидное. Не ссора, не разрыв — просто жизнь, которая оказалась сильнее. Настоящие отношения не заканчиваются по чьей-то воле; они заканчиваются потому, что у человека меняется страна, работа, судьба. И ты остаёшься с этим воспоминанием — о том, как тебя читали по-настоящему, — и с пустым местом, которое нечем заполнить. Разве что новым ритуалом: «сильно», «с теплом», «крепости духа тебе».

Он остановился на секунду. Потом вздохнул и открыл её сказку.

Первый абзац был ничего. Второй — тоже. На третьем его внимание, как обычно, ускользнуло куда-то в сторону. Но он заставил себя вернуться. Не потому, что «надо». А потому, что где-то там, за этими строчками, была она — живая, настоящая, смеющаяся над чужими рассказами и пишущая свои. И, может быть, стоило наконец прочитать её по-настоящему.

Он дочитал до конца. Сказка была так себе. Но в ней было что-то — какая-то неуклюжая искренность, которая не давала просто закрыть страницу. И он написал ей — не «очень душевно», а честно: что понравилось, что нет, где провисает, где, наоборот, цепляет. Без смайликов. Без «крепости духа». Просто как человек человеку.

Через день она ответила. Тоже без смайликов. Тоже честно. И в этом ответе было больше жизни, чем во всех предыдущих «захватывает дух» и «с теплом», вместе взятых.

---

P.S. На литературных сайтах все друг друга хвалят, потому что все друг друга читают, потому что все друг друга хвалят. Это замкнутый круг, и выйти из него можно только одним способом — перестать писать комментарии. Но тогда, чего доброго, никто не напишет комментарий тебе. А это уже совсем другая история.