Песни, любовь и озорство старого тифлиса - роман

 Самсон  Гелхвидзе  -  ПЕСНИ, ЛЮБОВЬ И ОЗОРСТВО СТАРОГО ТИФЛИСА
                (Исторический роман)

Пролог. Город, который пел
Тифлис никогда не просыпался сразу. Он словно нехотя открывал глаза, прислушивался к собственному дыханию, к шуму Куры, к далёким голосам с горных склонов и лишь потом начинал свою ежедневную, никогда не прекращавшуюся жизнь.
Сначала над крышами поднимался дымок из небольших труб. Затем распахивались деревянные ставни, во дворах раздавались голоса женщин, звенела посуда, сердито перекликались хозяйки и слуги. Где-то начинал кашлять старый осёл, которому, по всей видимости, надоело ждать, когда его наконец нагрузят. Из соседнего двора доносился звон молотка: кузнец уже взялся за работу, словно опасался, что солнце сегодня взойдёт раньше обычного и застанет его без дела.
Узкие улицы постепенно наполнялись людьми. Купцы открывали лавки, ремесленники раскладывали инструменты, мальчишки носились между прохожими, стараясь не попасть под ноги ни человеку, ни ослу, ни нагруженному верблюду. Из караван-сараев выходили приезжие, ещё не вполне понимая, в каком городе они оказались и почему здесь каждый встречный считает необходимым что-нибудь им посоветовать.
Тифлис был городом, в котором редко удавалось пройти по улице молча. Здесь разговаривали, спорили, торговались, смеялись, ругались и мирились. Причём иногда всё это происходило в течение одного короткого разговора.
На базаре уже шла торговля.
— Почтенный господин, взгляните на этот товар! — взывал торговец тканями к человеку в добротном кафтане. — Такого шёлка вы не найдёте даже в самых богатых домах!
Покупатель осторожно ощупал ткань, посмотрел на продавца и спросил:
— А почему же тогда ты сам не носишь такой?
Торговец на мгновение растерялся, но быстро нашёлся:
— Потому что я человек скромный. Мне достаточно того, что мои покупатели выглядят достойно.
Рядом кто-то рассмеялся. Покупатель тоже улыбнулся, однако цену сбил почти наполовину. Торговец вздохнул с таким выражением лица, будто только что потерял всё своё состояние, но сделку всё-таки заключил. В Тифлисе умели торговаться даже тогда, когда обе стороны заранее знали, чем закончится разговор.
Город жил сразу на нескольких языках. В одной лавке обсуждали цену товара по-армянски, неподалёку спорили по-грузински, а из соседнего двора доносилась азербайджанская речь. Люди привыкли понимать друг друга не только словами. Иногда достаточно было жеста, улыбки или выразительного взгляда, чтобы договориться о покупке, помириться после ссоры или, наоборот, начать новую.
У каждого квартала имелись свои привычки, свои знаменитости и свои маленькие тайны. Одни жители гордились древностью своего рода, другие — богатством, третьи — умением приготовить такое угощение, после которого гость забывал дорогу домой. Были и те, кто считал себя главным знатоком городской жизни. Их обычно слушали с уважением, но не слишком долго.
Особенно если рядом находился человек, способный рассказать ту же историю значительно смешнее.
В одном из двориков пожилой хозяин дома уже с утра выяснял отношения с соседом.
— Я тебе вчера говорил, чтобы твой петух не ходил по моему двору!
— Он не ходит, он гуляет.
— Какая разница?
— Для петуха, поверь, большая.
— А для меня никакой! Он разбудил меня ещё до рассвета!
Сосед посмотрел на него с искренним удивлением.
— Так ведь рассвет для того и существует, чтобы просыпаться.
— Тогда пусть твой петух объяснит это моей голове!
Спор продолжался бы, вероятно, до самого полудня, если бы из окна не выглянула женщина и не напомнила обоим, что у них есть дела поважнее, чем выяснять, кому принадлежит право на утреннюю тишину.
Так начинался обычный день в Тифлисе.
Но обычных дней здесь, пожалуй, не существовало.
За каждым окном могла скрываться своя история. В одном доме молодая девушка ждала письма, которое не решалась попросить у отца. В другом старый купец пересчитывал деньги и подозревал, что жена знает о его тайных расходах больше, чем ему хотелось бы. В третьем молодой человек уже третий день собирался признаться в любви, но каждый раз, встретив избранницу, начинал рассуждать о погоде, ценах на виноград и состоянии дорог.
В Тифлисе даже любовь нередко начиналась с совершенно постороннего разговора.
Город был щедр на встречи, но не всегда благосклонен к тем, кто хотел сохранить свои секреты. Здесь слишком много людей знали друг друга, слишком часто пересекались дороги, слишком охотно открывались двери. А если кто-нибудь пытался скрыть какую-нибудь историю, то к вечеру она уже обрастала подробностями, о которых не подозревали даже её непосредственные участники.
Однако главным богатством Тифлиса были не товары, не дома и не царские милости.
Это были люди.
Их характеры, их страсти, их память, их способность радоваться малому и переживать большое. Они могли быть вспыльчивыми и великодушными, расчётливыми и щедрыми, хитрыми и наивными. Один человек умел нажить состояние, другой — растерять его за одну ночь, третий не имел почти ничего, кроме доброго имени, но пользовался уважением всего квартала.
А ещё в этом городе любили музыку.
Она звучала на праздниках и семейных торжествах, сопровождала застолья, помогала пережить разлуку и порой говорила о том, о чём человек не решался сказать вслух. Пели в домах, во дворах, на улицах. Музыкантов приглашали на пиры, их встречали с радостью, но и спрашивали с них строго: мало было владеть инструментом, нужно было уметь тронуть человеческое сердце.
Особенно ценились те, кто не просто исполнял чужие песни, а создавал собственные. Такие люди обладали редким даром: они могли услышать в обычном разговоре мелодию, в случайной встрече — начало истории, а в человеческой печали — слова, которые становились близкими сотням незнакомых людей.
В те годы Тифлис ещё не знал, насколько далеко разнесётся слава одного из своих певцов. Он не мог предвидеть, что имя этого человека переживёт его современников, что его песни будут исполнять спустя десятилетия и столетия, что люди разных народов станут находить в них что-то своё.
Пока же город просто жил.
Солнце поднялось над крышами. На базаре стало шумнее. Из ближайшего двора донеслась мелодия, кто-то подхватил её, а затем замолчал, прислушиваясь к продолжению. Звуки постепенно смешались с привычным городским гулом.
И всё же в этой музыке было нечто особенное.
Она не требовала внимания, не стремилась заглушить разговоры и не пыталась понравиться каждому. Она словно напоминала людям о том, что за ежедневными заботами существует ещё одна жизнь — та, которую человек носит внутри себя.
Возможно, именно поэтому в Тифлисе так любили песни.
Здесь умели смеяться над неудачами, спорить из-за пустяков, устраивать пиры по самым неожиданным поводам и влюбляться так, будто до конца света оставалось всего несколько дней.
А потом наступал вечер, зажигались огни, и город начинал звучать иначе.
Тогда уже не торговцы задавали ему тон. Говорили музыканты, певцы и рассказчики. И среди них был человек, которому предстояло соединить в своих песнях радость и печаль, земную любовь и духовную тоску, озорство и мудрость.
Но пока его история ещё не началась.
Пока перед нами был только Тифлис — город, который умел смеяться, любить и петь.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. УЛИЦЫ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ПЕСНИ
Глава первая. Утро над Курой
Утро выдалось ясным и тёплым. Над городом ещё держалась лёгкая прохлада ночи, но солнце уже касалось верхушек домов, золотило стены старых построек и отражалось в воде Куры. Река несла свои мутноватые воды между берегами, словно торопилась куда-то по важному делу, о котором никому не собиралась рассказывать.
На одном из берегов, неподалёку от торговых рядов, стоял невысокий дом с деревянной галереей. Дом принадлежал купцу Артёму Меликяну, человеку состоятельному, но не настолько богатому, чтобы позволить себе не считать деньги. Он торговал тканями, привозил из дальних краёв пряности, иногда занимался посредничеством между приезжими купцами и местными торговцами. Своё дело он знал хорошо, людей понимал ещё лучше, а вот собственную семью считал самым непредсказуемым предприятием в жизни.
Особенно беспокоила его дочь Мариам.
Девушке недавно исполнилось двадцать лет. Она была хороша собой, но не принадлежала к числу тех красавиц, которые целыми днями рассматривают себя в зеркале и ждут, когда очередной поклонник сочинит им похвалу. Мариам любила читать, хорошо разбиралась в музыке и обладала редкой способностью замечать то, что другие предпочитали не замечать. Она могла долго молчать, внимательно слушая собеседника, а потом произнести одну фразу, после которой тому приходилось заново обдумывать всё сказанное.
Отец считал эту особенность недостатком.
— Женщине, — говорил он, — не обязательно спорить с каждым человеком, который ошибается.
— А если он ошибается слишком часто? — однажды спросила Мариам.
С тех пор Артём старался не заводить с дочерью разговоров о человеческих заблуждениях.
В это утро девушка стояла на галерее и смотрела на реку. Внизу, у самой воды, несколько мальчишек пытались вытащить из мелководья небольшую деревянную лодку. Один тянул за верёвку, второй толкал её плечом, третий давал советы, не принимая никакого участия в работе. Судя по выражениям их лиц, дело продвигалось не слишком успешно.
Мариам улыбнулась.
— Если бы они меньше советовали друг другу и больше помогали, лодка уже давно была бы на берегу, — сказала она.
— Ты опять занимаешься чужими делами? — раздался за её спиной голос отца.
Артём Меликян вышел на галерею, застёгивая верхнюю пуговицу кафтана. Он был невысок, плотен, с аккуратно подстриженной бородой и внимательными глазами человека, который привык оценивать собеседника прежде, чем тот успеет закончить первую фразу.
— Я просто смотрю, отец.
— Вот именно. Ты слишком много смотришь и слишком мало думаешь о том, что тебе действительно необходимо.
Мариам повернулась к нему.
— А что мне необходимо?
— Например, подумать о будущем.
— Я думаю.
— Не похоже.
— Наверное, потому, что я не всегда сообщаю тебе о своих мыслях.
Купец посмотрел на дочь с подозрением. Он чувствовал, что разговор принимает нежелательное направление, и решил вернуться к более практическим вопросам.
— Сегодня к нам придёт один человек. Его зовут Геворг. Сын хорошего торговца, воспитанный молодой человек, с приличным состоянием и серьёзными намерениями.
— И что он намерен приобрести?
— Мариам!
— Прости, отец. Я подумала, что речь идёт о торговле.
Артём тяжело вздохнул.
— Ты можешь хотя бы сегодня не превращать всё в шутку?
— Могу. Но тогда мне придётся очень постараться.
Купец хотел ответить, однако внизу послышался голос управляющего. Тот сообщал, что в лавке уже ждут первые покупатели. Артём бросил на дочь последний укоризненный взгляд и направился к лестнице.
— И помни: вечером будь дома.
— Я ведь почти всегда дома.
— Вот именно. Не хотелось бы, чтобы сегодня это правило изменилось.
Когда отец ушёл, Мариам ещё некоторое время смотрела ему вслед. Она любила его, несмотря на все его попытки устроить её жизнь по собственному разумению. Артём был человеком не злым. Он просто искренне верил, что счастье можно обеспечить заранее, если правильно выбрать дом, состояние и семейные связи.
Мариам же подозревала, что в этом деле существует немало обстоятельств, которые не поддаются купеческому расчёту.
В соседнем доме тем временем происходили события совершенно иного свойства.
Там жил Сулейман, торговец вином, человек весёлый, шумный и чрезвычайно уверенный в собственной привлекательности. Он был лет сорока пяти, носил пышные усы, любил хорошие застолья и обладал удивительной способностью оказываться в центре любого разговора, даже если его туда никто не приглашал.
Сулейман утверждал, что в молодости пользовался необыкновенным успехом у женщин. Его жена, услышав подобные заявления, обычно отвечала, что в молодости он пользовался главным образом чужим терпением. Но Сулейман не обижался. Он считал семейные препирательства необходимой приправой к супружеской жизни.
В это утро он стоял у дверей своего дома и пытался объяснить соседскому мальчику, почему тот должен доставить небольшую корзину на базар.
— Запомни, Гиви, поручение нужно выполнять быстро, внимательно и с уважением.
— А если корзина тяжёлая?
— Тогда особенно быстро.
— А если я устану?
— Значит, будешь отдыхать после выполнения поручения.
Мальчик посмотрел на него с таким выражением, будто только что обнаружил в устройстве мира серьёзную несправедливость.
— Дядя Сулейман, а почему вы сами не отнесёте?
— Потому что я занят важными делами.
— Какими?
— Размышляю.
— О чём?
Сулейман на мгновение задумался.
— О том, как правильно воспитывать молодёжь.
Гиви взял корзину и ушёл, явно не разделяя восторга по поводу этой педагогической системы.
Сулейман проводил его взглядом и поправил усы. Затем заметил проходившего мимо старого знакомого, торговца по имени Давид.
— Давид! Куда спешишь?
— На базар.
— А я думал, ты уже разбогател и больше не нуждаешься в работе.
— Если бы я разбогател, Сулейман, то первым делом перестал бы разговаривать с тобой по утрам.
— Значит, судьба пока оставляет тебя бедным.
Оба рассмеялись и пошли дальше вместе.
Улица постепенно оживала. Из дверей лавок выносили товар, на верёвках развешивали ткани, кувшины выставляли на солнце. Пахло свежим хлебом, виноградом, пряностями и дымом очагов. Где-то неподалёку женщина звала ребёнка, а тот делал вид, что не слышит. На перекрёстке двое погонщиков спорили о дороге, по которой следовало провести животных, и каждый был убеждён, что другой совершенно не понимает устройства города.
Тифлис принимал новый день.
И всё же в этом утре было что-то необычное.
Об этом первым догадался старик по имени Авак, державший небольшую мастерскую музыкальных инструментов. Он работал неподалёку от торговых рядов, изготавливал и ремонтировал саз, тар, кеманчу и другие инструменты, названия которых многие прохожие произносили с почтительным видом, хотя не всегда могли отличить один от другого.
Авак был человеком молчаливым, но не угрюмым. Он любил музыку, уважал ремесло и не терпел людей, которые рассуждали об искусстве, не имея о нём никакого представления.
В его мастерской всегда пахло древесиной, клеем и лаком. На стенах висели инструменты, некоторые из которых были почти готовы, другие ожидали ремонта. Авак мог часами работать над одной деталью, добиваясь нужного звучания, и при этом не замечать, что давно пропустил обед.
В это утро он сидел у открытой двери и настраивал струны одного из инструментов, когда мимо прошёл молодой человек.
Одет он был просто, но опрятно. На плече висел небольшой дорожный мешок. Походка у него была неторопливая, взгляд внимательный. Он остановился возле мастерской, прислушался и улыбнулся.
— Не совсем так, уважаемый мастер, — произнёс он.
Авак поднял голову.
— Что именно не так?
— Звук. Одна струна словно не хочет соглашаться с остальными.
Старик внимательно посмотрел на незнакомца.
— А ты, значит, умеешь убеждать струны?
— Иногда. Но чаще они убеждают меня, что я ещё многого не знаю.
Авак невольно улыбнулся.
— Подойди.
Молодой человек вошёл в мастерскую. Старик протянул ему инструмент.
— Попробуй.
Тот осторожно взял его, коснулся струн и сыграл несколько коротких фраз. Мелодия была негромкой, но в ней чувствовалась необычная лёгкость. Казалось, музыкант не столько извлекал звуки, сколько разговаривал с инструментом, задавая ему вопросы и терпеливо ожидая ответа.
Авак слушал молча.
— Ты музыкант? — спросил он наконец.
— Стараюсь им быть.
— Это не ответ.
— Другого пока нет.
Старик вернул инструмент себе.
— Как тебя зовут?
Молодой человек слегка поклонился.
— Скажем так: человек, который любит слушать.
— Таких в городе много.
— Но не все умеют молчать, когда следует слушать.
Авак рассмеялся.
— Хорошо сказано. Только не думай, что красивыми словами можно получить хорошую струну бесплатно.
— Я и не надеялся. У вас слишком честное лицо для подобных надежд.
— А у тебя слишком ловкий язык. С таким языком можно и без музыки заработать на жизнь.
— Боюсь, тогда я лишусь самого интересного занятия.
Мастер ещё раз внимательно посмотрел на незнакомца. Он не стал расспрашивать его дальше, но предложил присесть. Молодой человек поблагодарил и остался у двери.
Через несколько минут мимо мастерской прошла группа торговцев. Один из них громко рассказывал о приезжем купце, другой возражал, третий утверждал, что знает всю историю гораздо лучше, поскольку лично слышал её от человека, который присутствовал при событиях.
Молодой музыкант слушал их с улыбкой.
— Забавный город, — заметил он.
— Почему? — спросил Авак.
— Здесь каждый знает правду, но у каждого она немного своя.
— Это не особенность города. Это особенность людей.
— Тогда Тифлис просто собрал их в одном месте.
Авак снова рассмеялся.
Вскоре незнакомец поднялся, поблагодарил мастера и вышел на улицу. Он направился к реке, где утреннее солнце уже ярко освещало воду. Над берегом слышались голоса лодочников, а неподалёку несколько мальчишек всё ещё занимались своей лодкой. Теперь к ним присоединился ещё один, и работа неожиданно пошла быстрее.
Молодой человек остановился, посмотрел на них и негромко произнёс:
— Вот видите. Иногда достаточно одного человека, который не советует, а помогает.
Мальчишки не услышали его. Они были слишком заняты победой над непослушной лодкой.
Музыкант продолжил путь.
Он ещё не знал, что этот день принесёт ему несколько встреч, одна из которых окажется значительно важнее, чем можно было предположить. Не знал он и того, что в соседнем квартале уже обсуждают его появление, хотя никто из говоривших пока не был уверен, кто именно этот молодой человек.
Но Тифлис редко оставлял незнакомцев незамеченными. Особенно если незнакомец умел играть. А когда он ещё и обладал острым языком, город начинал присматриваться к нему с особым интересом.
Глава вторая. Город тысячи голосов
К полудню Тифлис окончательно вступил в свои права. Утреннюю прохладу сменило тепло, улицы наполнились людьми, а торговые ряды превратились в настоящий театр человеческих характеров. Здесь каждый что-нибудь продавал, покупал, предлагал, требовал или доказывал. Даже те, кто пришёл просто поглазеть, через несколько минут обнаруживали, что уже участвуют в каком-нибудь споре.
На базаре можно было услышать самые невероятные истории. Один купец рассказывал о путешествии, во время которого якобы встретил человека, способного предсказывать погоду по поведению ослов. Другой уверял, что видел в Персии коня, который понимал человеческую речь лучше некоторых чиновников. Третий, не желая уступать соперникам в красноречии, заявил, что его собственный дед однажды беседовал с самим ветром.
— И что же сказал ему ветер? — поинтересовался кто-то из слушателей.
— Что ему пора домой, потому что дед мой слишком много разговаривает.
Смех прокатился по торговому ряду.
Сулейман, оказавшийся неподалёку, немедленно присоединился к веселью. Он вообще считал, что хороший разговор не должен проходить без его участия, а если в разговоре имелась возможность блеснуть остроумием, то отсутствие Сулеймана следовало считать недоразумением.
Он остановился возле прилавка, где торговали сушёными фруктами, и обратился к хозяину:
— Почтенный, дай мне попробовать твоих абрикосов.
— Попробуй.
Сулейман взял один, внимательно осмотрел его и отправил в рот.
— Превосходно! Дай ещё.
— Сколько?
— Я же сказал: попробовать.
— Ты уже попробовал.
— Но я ещё не понял, насколько они превосходны.
Продавец посмотрел на него с таким выражением, будто только сейчас осознал, что торговля требует не только товара, но и терпения. Сулейман тем временем взял второй абрикос.
— Вот теперь понял, — объявил он. — Очень хорошие. Но цена у тебя слишком высокая.
— Тогда не покупай.
— Как же не купить, если товар хороший? Надо только исправить небольшую несправедливость в цене.
— А кто её допустил?
— Ты, конечно. Но я человек мирный и готов помочь тебе исправиться.
Продавец протянул руку за корзиной, однако Сулейман уже отступил, смеясь.
— Не сердись! Я ещё вернусь, когда ты станешь добрее к покупателям.
— А ты возвращайся, когда научишься платить!
— Видишь, — сказал Сулейман проходившему мимо Давиду, — какой сегодня трудный народ. Даже поговорить спокойно не дают.
Давид только покачал головой.
— Тебе бы самому когда-нибудь попробовать продавать товар. Тогда ты понял бы, почему торговцы не любят бесплатных собеседников.
— Я и так много лет продаю вино. И уверяю тебя, бесплатных собеседников там ещё больше.
Они направились к небольшой чайной, расположенной неподалёку от торговых рядов. Там обычно собирались люди, которым не требовалось особого повода, чтобы провести вместе несколько часов. Одни обсуждали новости, другие играли в нарды, третьи слушали рассказы приезжих. Иногда сюда заходили музыканты, и тогда обычный разговор незаметно превращался в маленькое представление.
В этот день в чайной было особенно многолюдно.
За одним столом спорили о качестве привезённого шёлка, за другим обсуждали последние придворные новости. У окна сидели двое стариков, которые, казалось, знали друг друга всю жизнь и потому давно перестали слушать то, что каждый из них говорил. Они просто продолжали разговор по привычке.
Сулейман выбрал свободное место и заказал напиток.
— Сегодня город необыкновенно разговорчив, — заметил Давид.
— Он всегда такой.
— Но сегодня говорят о новом музыканте.
Сулейман оживился.
— О каком ещё музыканте?
— Молодом. Говорят, появился недавно. Хорошо играет, сочиняет песни.
— В Тифлисе много музыкантов.
— Этот, говорят, необычный.
— Все необычные, пока не попросишь их сыграть за деньги, — заметил Сулейман.
Давид улыбнулся.
— А ты, как всегда, судишь об искусстве с точки зрения торговли.
— Ничего плохого в торговле нет. Если человек хорошо поёт, ему следует хорошо платить. Если плохо — следует платить меньше. В этом и заключается справедливость.
— А если он поёт о любви?
— Тогда цена зависит от того, чья это любовь и кто за неё платит.
Давид рассмеялся.
Разговор продолжался, когда в чайную вошёл тот самый молодой человек, которого утром встретил мастер Авак.
Он остановился у двери, оглядел помещение и, заметив свободное место, направился к нему. На плече по-прежнему висел дорожный мешок. Вид у него был спокойный, но внимательный. Он словно старался не упустить ни одного звука, ни одного движения, ни одного выражения лица.
Хозяин чайной приветствовал его и предложил присесть.
— Ты у нас впервые? — спросил он.
— Впервые сегодня.
— Значит, ещё не успел познакомиться с городом.
— Я уже познакомился с некоторыми его жителями.
— И какое впечатление?
Молодой человек оглянулся на соседние столы.
— Пока не могу сказать. Боюсь, что окончательное мнение придётся отложить до вечера.
Хозяин рассмеялся и принёс ему чашку.
Сулейман, услышав разговор, повернулся.
— Молодой человек, если тебе нужно узнать город, садись к нам. Мы расскажем всё, что следует знать о Тифлисе.
— А если мне нужно узнать только правду?
Сулейман на секунду задумался.
— Тогда тебе придётся обратиться к кому-нибудь другому.
Давид улыбнулся и пригласил незнакомца к их столу.
— Не слушай его. Он рассказывает много, но не всегда понимает, что именно.
— Зато слушатели редко жалуются на скуку, — возразил Сулейман.
Молодой человек пересел к ним.
— Меня зовут Давид, — представился торговец. — А это наш общий знакомый Сулейман. Он торгует вином и советами, хотя второе у него получается значительно лучше первого.
— Потому что советы не портятся, — заметил Сулейман.
— Иногда они портят жизнь тем, кто им следует.
— Это уже зависит от слушателя.
Молодой человек рассмеялся.
— Рад знакомству. Я пока не успел обзавестись здесь большим числом друзей.
— Это поправимо, — заявил Сулейман. — Главное, не вступай в споры с местными торговцами. Они опасные люди.
— А с кем же тогда можно спорить?
— С нами. Мы привыкли.
— И часто побеждаете?
— Разумеется.
Давид покачал головой.
— Не верь ему. Сулейман считает победой даже тот случай, когда собеседник просто уходит, чтобы больше его не слушать.
— Значит, я умею добиваться результата, — невозмутимо ответил тот.
За соседним столом кто-то засмеялся, услышав последние слова. Вскоре разговор зашёл о музыке. Давид рассказал, что накануне вечером в одном из домов устраивали небольшое семейное торжество и приглашённый певец исполнял старинные песни.
— Хорошо пел? — спросил молодой человек.
— Очень хорошо. Только хозяин дома был недоволен.
— Почему?
— Певец слишком долго исполнял одну песню.
Сулейман вмешался:
— Я бы тоже был недоволен. На празднике должно быть весело, а не так, чтобы гости успели состариться до окончания песни.
— Но песня была печальная, — пояснил Давид.
— Тем более! Печалиться лучше коротко.
Молодой человек задумчиво посмотрел на него.
— А если человек не может коротко печалиться?
— Значит, ему надо найти хорошую компанию.
— И хорошее вино?
— Вот теперь ты начинаешь понимать Тифлис!
Все трое рассмеялись.
В этот момент в чайную вошёл Гиви. Он был запыхавшимся, держал в руках пустую корзину и выглядел человеком, который только что совершил большое путешествие, хотя от мастерской Сулеймана до базара было совсем недалеко.
— Дядя Сулейман!
— Что случилось? Почему такой вид?
— Я всё сделал.
— Прекрасно. А деньги?
Мальчик протянул ему несколько монет.
Сулейман пересчитал их и нахмурился.
— Здесь не хватает одной.
— Продавец сказал, что корзина стоила дороже.
— Какая корзина?
— Та, которую вы велели отнести.
Сулейман посмотрел на него, затем на Давида.
— Вот видишь, что получается, когда доверяешь молодёжи серьёзные поручения.
— А ты сам помнишь, сколько денег дал ему? — спросил Давид.
Сулейман задумался.
— Конечно, помню.
— Сколько?
— Примерно столько, сколько было необходимо.
Давид рассмеялся. Гиви воспользовался замешательством взрослых и поставил пустую корзину возле стены.
— А теперь я свободен?
— Нет, — ответил Сулейман. — Теперь ты должен объяснить, куда делась недостающая монета.
— Я отдал её продавцу.
— За что?
— За корзину.
— Но корзина была наша!
— Вот я и вернул её вам.
Сулейман открыл рот, но ничего не сказал. Давид уже смеялся так, что едва мог удержать чашку.
— Отпускай мальчика, — произнёс он наконец. — Он сегодня оказался умнее тебя.
— Это ещё не доказано, — проворчал Сулейман.
Гиви, не дожидаясь дальнейших разбирательств, быстро вышел из чайной.
Молодой музыкант всё это время наблюдал за происходящим с явным удовольствием. Он заметил, что даже в самых простых разговорах жители города умудряются находить повод для шутки. Здесь никто не стремился сохранить серьёзное выражение лица дольше, чем того требовали обстоятельства.
— Ты давно в Тифлисе? — спросил Давид.
— Нет.
— Откуда приехал?
— Был в разных местах. Но мне хотелось увидеть этот город.
— И что же ты собираешься здесь делать?
Молодой человек посмотрел на чашку.
— Слушать.
— Только слушать? — удивился Сулейман.
— Пока.
— Странное занятие. В нашем городе лучше говорить. Иначе за тебя всё расскажут другие.
— Может быть, поэтому я и хочу сначала послушать.
Давид одобрительно кивнул.
— Правильный подход. В Тифлисе человеку полезно знать, что говорят о нём за спиной.
— А если говорят правду?
— Тогда надо подумать, как исправиться.
— А если неправду?
Сулейман поднял палец.
— Тогда надо найти человека, который распространяет эту неправду, и объяснить ему, что у каждого уважающего себя горожанина есть родственники.
Давид посмотрел на него.
— Ты опять угрожаешь людям родственниками?
— Я напоминаю о семейных ценностях.
Молодой человек засмеялся.
Они ещё долго разговаривали. Постепенно выяснилось, что незнакомец хорошо знает музыку, умеет играть на нескольких инструментах и сочиняет собственные песни. Однако о себе он рассказывал мало. На прямые вопросы отвечал спокойно, но так, что после его ответа у собеседника возникало ещё больше вопросов.
— Ты, наверное, не любишь рассказывать о себе, — заметил Давид.
— Я не против. Просто не считаю, что человек должен начинать знакомство с перечисления своих достоинств.
— А с чего тогда?
— С того, чтобы дать другому возможность самому составить мнение.
Сулейман одобрительно хлопнул ладонью по столу.
— Вот это правильно! Но запомни: если будешь слишком долго ждать, пока другие составят мнение, они могут составить его совершенно неправильно.
В чайной снова раздался смех.
Когда молодой человек собрался уходить, Давид спросил:
— Ты сегодня ещё будешь здесь?
— Возможно.
— Тогда загляни к нам вечером. Мы иногда собираемся у одного знакомого. Там бывают музыканты, поэты, торговцы и люди, которые считают себя и теми и другими.
— А чем они отличаются?
— Поэты говорят, что их не понимают. Торговцы говорят, что их недооценивают. А те, кто считает себя и теми и другими, обычно требуют двойной оплаты.
Молодой человек поблагодарил за приглашение.
— Если обстоятельства позволят, я приду.
Сулейман проводил его взглядом.
— Хороший парень. Только слишком много слушает.
— А ты слишком много говоришь, — заметил Давид.
— Значит, мы могли бы стать прекрасной командой.
Вскоре молодой человек вышел на улицу. Солнце уже стояло высоко, и городская суета достигла своего полуденного размаха. Он направился в сторону ремесленных кварталов, где надеялся найти ночлег и, возможно, встретить людей, способных рассказать ему больше о местной музыкальной жизни.
На перекрёстке он услышал женский голос. Кто-то спорил с торговцем, требуя вернуть деньги за некачественный товар. Девушка стояла перед прилавком, держа в руках небольшой свёрток. Торговец, пожилой и весьма словоохотливый, объяснял ей, что товар был совершенно исправен в момент продажи, а все последующие неприятности возникли исключительно по вине покупателя.
— Вы продали мне ткань с повреждением, — сказала девушка.
— Не может быть.
— Вот оно.
— Это не повреждение. Это особенность узора.
— Тогда почему эта особенность появилась только после покупки?
Торговец развёл руками.
— Молодая госпожа, вы слишком строго судите мой товар.
— А вы слишком свободно распоряжаетесь чужими деньгами.
Молодой музыкант остановился. Девушка говорила спокойно, но в её голосе чувствовалась такая уверенность, что торговец уже начал терять прежнюю решительность.
— Уважаемый, — обратился к нему музыкант, — если узор действительно особенный, покажите его другим покупателям. Возможно, они захотят приобрести такую же ткань.
— Это не твоё дело, — буркнул торговец.
— Совершенно верно. Но если вы уверены в своём товаре, вам нечего опасаться.
Несколько прохожих остановились. Торговец посмотрел на собравшихся людей, затем на девушку и наконец предложил вернуть часть денег.
— Всю сумму, — сказала она.
— Это уже слишком!
— Тогда оставьте ткань себе.
После короткого препирательства торговец вернул деньги. Девушка забрала их, поблагодарила незнакомца и собиралась уйти.
— Вы не обязаны были вмешиваться, — сказала она.
— Я и не вмешивался. Я просто предложил торговцу возможность доказать свою правоту.
Девушка улыбнулась.
— Удобный способ помогать людям, не признаваясь в этом.
— Возможно. А вы всегда так уверенно спорите?
— Только когда уверена, что права.
— Тогда вам, должно быть, редко удаётся избежать споров.
— А вам, похоже, редко удаётся пройти мимо чужого разговора.
Он рассмеялся.
— Это случается.
Девушка внимательно посмотрела на него.
— Вы недавно в городе?
— Да.
— Тогда вам следует быть осторожнее. Здесь даже самый короткий разговор иногда заканчивается длинной историей.
— Мне говорили, что Тифлис именно этим и интересен.
— Кто говорил?
— Люди, которых я встретил сегодня.
— Значит, вы уже успели познакомиться с городом.
— Только с его голосами.
Девушка на мгновение задумалась, словно хотела что-то спросить, но передумала.
— Тогда желаю вам услышать и его музыку.
Она слегка поклонилась и направилась по улице.
Молодой человек проводил её взглядом. В её манере держаться было что-то необычное: она не старалась привлечь внимание, не искала одобрения и не боялась высказывать своё мнение. Он подумал, что в этом городе ему ещё предстоит встретить немало интересных людей.
Он не знал, что девушка была дочерью купца Артёма Меликяна. И уж тем более не мог предположить, что их сегодняшняя встреча станет началом истории, в которой окажется немало недоразумений, неожиданных поворотов и человеческих испытаний.
А Тифлис тем временем продолжал говорить.
Кто-то торговался, кто-то спорил, кто-то пел. На соседней улице мастер Авак принимал очередного посетителя, в чайной Сулейман уже рассказывал Давиду новую историю, а у реки мальчишки наконец вытащили свою лодку на берег.
Город не знал покоя, но в его шуме уже начинала складываться мелодия, которую пока никто не мог услышать целиком.
Глава третья. Человек с музыкальным инструментом
В тот вечер мастерская Авака закрылась позже обычного. Старик не любил торопиться, особенно когда дело касалось музыкальных инструментов. Он мог отказать богатому заказчику, если тот требовал закончить работу к определённому часу, но никогда не отпускал инструмент, пока не убеждался, что тот звучит так, как должен.
— Музыка не терпит спешки, — говорил он своим ученикам. — Человек может торопиться, потому что ему нужно куда-то идти. Инструмент торопиться не должен. У него своя дорога.
В мастерской горела небольшая лампа. На столе лежали тонкие деревянные заготовки, инструменты, мотки струн и несколько листов бумаги с размерами. Авак закончил работу над небольшим сазом и теперь проверял его звучание. Он провёл пальцами по струнам, прислушался, поправил колок и снова сыграл.
Звук получился чистым.
— Вот теперь можно разговаривать, — удовлетворённо произнёс он.
— С кем? — спросил ученик, молодой парень по имени Микаэл.
— С тем, кто умеет слушать.
— А если никто не умеет?
— Тогда играй для себя. Но не слишком долго. Человек, который играет только для себя, однажды перестаёт понимать, зачем ему музыка.
Микаэл хотел что-то ответить, но в дверь постучали.
На пороге стоял молодой музыкант, которого Авак встретил утром. Он держал в руках небольшой инструмент, завёрнутый в ткань.
— Ты опять? — спросил мастер.
— Если вы не возражаете.
— Я возражаю против многих вещей, но не против хороших посетителей. Входи.
Молодой человек поздоровался с Микаэлом и положил свёрток на стол.
— Мне сказали, что вы можете посмотреть инструмент.
— Кто сказал?
— Один человек на базаре.
— А что с ним?
— Он звучит не так, как прежде.
Авак осторожно развернул ткань. Перед ним оказался инструмент, который требовал внимательного осмотра. Старик провёл рукой по корпусу, проверил струны, заглянул внутрь.
— Где ты его приобрёл?
— Он давно у меня.
— Значит, ты не первый его хозяин?
— Нет. Он достался мне от человека, который очень любил музыку.
Авак поднял глаза.
— А ты?
— Я тоже.
— Это ещё предстоит проверить.
Мастер уселся за стол и принялся за работу. Молодой человек не мешал ему, лишь время от времени отвечал на вопросы. Постепенно выяснилось, что инструмент побывал в нескольких городах, пережил долгие дороги и, вероятно, не раз подвергался небрежному обращению.
— Его надо привести в порядок, — заключил Авак. — Но это займёт время.
— Я не тороплюсь.
— Хорошо. А теперь скажи, что ты собираешься играть в Тифлисе?
— То, что захочется людям услышать.
Старик усмехнулся.
— Опасный ответ. Люди часто хотят услышать совсем не то, что им необходимо.
— Тогда придётся искать слова и мелодии, которые помогут им понять разницу.
Авак посмотрел на него внимательнее.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, что такое человеческая душа.
— Нет, мастер. Я только пытаюсь понять её.
— Это занятие на всю жизнь.
— Другого у меня пока нет.
Микаэл, до этого молча наблюдавший за разговором, наконец вмешался:
— А ты умеешь сочинять песни?
— Иногда получается.
— А о чём ты поёшь?
— О людях.
— О каких?
— О тех, кого встречаю. О тех, кого теряю. О тех, кто любит, и о тех, кто не знает, что делать со своей любовью.
Микаэл улыбнулся.
— Значит, у тебя много работы.
— В этом городе, похоже, особенно много.
Авак закончил осмотр инструмента и отложил его в сторону.
— Приходи завтра. Я скажу, что можно сделать. А сегодня сыграй нам что-нибудь.
Молодой человек немного помедлил.
— Здесь?
— А где же ещё? В моей мастерской инструменты должны работать, а не висеть на стенах для украшения.
Он взял другой саз, проверил настройку и устроился на скамье. Первые звуки прозвучали негромко. Мелодия была простой, но в ней ощущалась внутренняя собранность. Она словно начиналась с вопроса, затем на мгновение замирала и продолжалась уже с другим настроением.
Микаэл перестал заниматься своей работой.
Авак сидел неподвижно. Он слушал не только мелодию, но и то, как музыкант обращался с инструментом. В его игре не было желания показать собственное мастерство. Он словно хотел передать слушателям нечто, что давно жило в нём и не находило другого выхода.
Когда музыка закончилась, в мастерской некоторое время сохранялась тишина.
— Хорошо, — сказал наконец Авак.
Молодой человек улыбнулся.
— Только хорошо?
— А ты ожидал, что я упаду на колени?
— Нет, мастер. Я бы испугался.
Старик рассмеялся.
— У тебя есть чувство юмора. Это полезно. Особенно если собираешься заниматься музыкой.
Микаэл всё ещё смотрел на гостя.
— Ты сам сочинил эту мелодию?
— Да.
— А слова?
— Они ещё не готовы.
— Как же так? Сначала музыка, потом слова?
— Иногда музыка приходит раньше. А иногда слова уже давно живут внутри, но музыка никак не хочет их принять.
Авак одобрительно кивнул.
— Верно. Не заставляй одну служить другой. Пусть они встретятся сами.
Вскоре молодой человек попрощался и вышел. На улице уже темнело. Вечерний Тифлис постепенно менял свой облик. Торговцы закрывали лавки, в окнах зажигались огни, из домов доносились запахи ужина. На перекрёстках ещё встречались прохожие, но прежняя дневная суета понемногу уступала место вечерним разговорам.
Музыкант направился в сторону квартала, где, по словам Давида, находилось место вечерних встреч.
Он не знал, кто именно будет там присутствовать, и не особенно стремился узнать заранее. Ему нравилось встречать людей без предварительных представлений о них. Иногда первое впечатление мешало услышать самое важное.
В небольшом доме, куда он пришёл, уже собрались гости. Хозяином был человек по имени Захар, занимавшийся торговыми делами и любивший принимать у себя музыкантов, поэтов и путешественников. Дом не отличался роскошью, но в нём всегда находилось место для нового гостя. За большим столом сидели несколько мужчин, неподалёку беседовали женщины. На стенах висели ковры, на полках стояли кувшины и медная посуда.
Давид заметил молодого музыканта первым.
— А вот и наш сегодняшний знакомец!
Сулейман поднялся со своего места.
— Я уже начал думать, что ты испугался нашей компании.
— Я просто хотел убедиться, что вы действительно существуете, а не являетесь одной из городских легенд.
— Легендой здесь являюсь я, — важно заявил Сулейман. — Остальные пока только претендуют.
Давид представил гостя хозяину. Захар приветливо поздоровался, предложил место и пригласил к столу.
Вечер проходил оживлённо. Обсуждали торговлю, новости, семейные дела, рассказывали о приезжих. Кто-то вспомнил недавнее торжество, кто-то заговорил о предстоящем празднике. Вскоре разговор перешёл к музыке.
— В нашем городе, — сказал Захар, — музыкантов хватает. Но хороших певцов всегда мало.
— Потому что хороших слушателей ещё меньше, — заметил один из гостей.
— Тогда получается, что певцы и слушатели одинаково виноваты, — вмешался Сулейман. — Надо бы устроить между ними соревнование.
— И кто победит?
— Тот, кто первым сумеет убедить другого заплатить за ужин.
Все засмеялись.
Захар обратился к молодому гостю:
— Давид говорил, что ты умеешь играть.
— Немного.
— Не скромничай. В нашем городе это не всегда полезно. Если человек умеет что-нибудь хорошо, он должен позволить другим это услышать.
Музыкант согласился. Ему подали инструмент, и вскоре разговоры стихли.
Он исполнил несколько мелодий. Одни были лёгкими, почти танцевальными, другие — задумчивыми. В них чувствовалось влияние разных музыкальных традиций, но ни одна не казалась простой копией чужой манеры. Он словно собирал услышанное в дороге, пропускал через собственное восприятие и возвращал миру уже в новом звучании.
Одна из женщин тихо попросила исполнить что-нибудь весёлое.
— Сегодня у нас и без того слишком много серьёзных лиц, — сказала она.
— Тогда придётся помочь им исправиться, — ответил музыкант.
Он сыграл живую, задорную мелодию. Несколько человек начали отбивать ритм ладонями, кто-то подхватил припев. Сулейман, не удержавшись, поднялся и сделал несколько танцевальных движений. Получилось у него настолько неожиданно, что гости разразились смехом.
— Осторожнее! — крикнул Давид. — Не повреди пол!
— Пол должен гордиться, что на нём танцует такой человек!
— Пол уже просит заменить несколько досок, — заметил Захар.
Сулейман сделал вид, что не услышал, и продолжил танцевать.
Вечер становился всё веселее. Но когда музыка смолкла, один из гостей попросил молодого певца рассказать, откуда он родом и почему оказался в Тифлисе.
Тот немного подумал.
— Я много путешествовал. Встречал людей разных народов, слышал разные языки, учился у музыкантов и поэтов. Но нигде не чувствовал себя окончательно дома.
— А здесь чувствуешь? — спросил Захар.
— Пока не знаю.
— Значит, надо пожить подольше.
— Возможно.
Сулейман снова вмешался:
— Я могу устроить тебе прекрасное знакомство с городом. У меня есть родственники почти в каждом квартале.
— И все они рады тебя видеть? — спросил Давид.
— Разумеется.
— Тогда почему они никогда не приглашают тебя?
— Потому что знают, что я не нуждаюсь в приглашениях.
Музыкант рассмеялся вместе со всеми.
Позднее, когда гости немного разошлись по комнатам, он вышел во двор. Ночь была тёплой. Над крышами виднелось звёздное небо, а где-то вдали слышались голоса запоздалых прохожих.
Он остановился возле стены и прислушался.
В Тифлисе даже ночная тишина не была полной. Город продолжал жить за закрытыми дверями, в разговорах, в воспоминаниях, в надеждах и тревогах. В одном доме кто-то укладывал ребёнка спать, в другом молодые люди ещё не хотели расставаться после долгой встречи. Где-то спорили супруги, а где-то старик рассказывал внуку историю, которую тот слышал уже много раз.
Музыкант достал небольшой лист бумаги и что-то записал.
Вскоре во двор вышел Захар.
— Не спится?
— Иногда мысли приходят именно тогда, когда им никто не мешает.
— О чём пишешь?
— Пока не знаю. Может быть, о городе.
— О Тифлисе?
— О людях, которые в нём живут.
Захар посмотрел на него.
— Тогда тебе понадобится много бумаги.
— Я уже начинаю это понимать.
Хозяин улыбнулся и вернулся в дом.
Молодой человек остался во дворе ещё на некоторое время. Он думал о встречах прошедшего дня, о мастере Аваке, о Давиде и Сулеймане, о девушке, которую встретил возле торгового ряда. В её словах и взгляде было что-то, что продолжало занимать его мысли.
Он пока не знал её имени.
Но иногда человеку достаточно одной короткой встречи, чтобы незнакомый город перестал казаться чужим.
В эту ночь Тифлис спал неспокойно. Где-то лаяли собаки, где-то хлопнула дверь, над рекой поднимался лёгкий туман. А в небольшом доме ещё долго горела лампа, возле которой молодой музыкант записывал первые строки новой песни.
Ему предстояло многое узнать о городе. И городу предстояло узнать его.
Глава четвёртая. Лавка, в которой продавали не только ткани
Артём Меликян считал, что утро следует начинать с полезных занятий. По его мнению, человек, который первым делом после пробуждения начинает размышлять о любви, погоде или смысле жизни, рискует провести весь день без всякой пользы. Сам купец предпочитал проверять счета, узнавать о прибывших товарах и выяснять, не произошло ли за ночь чего-нибудь такого, что могло повлиять на цены.
В тот день он пришёл в лавку раньше обычного.
Помещение располагалось на оживлённой торговой улице. С улицы оно казалось небольшим, но внутри имелось достаточно места для рулонов тканей, сундуков с товаром и нескольких посетителей. На полках лежали образцы шёлка, хлопка и шерсти, привезённые из разных мест. В углу стоял низкий столик, за которым Артём принимал постоянных покупателей и вёл переговоры с поставщиками.
Управляющий, пожилой Ованес, уже занимался раскладкой товара.
— Что нового? — спросил хозяин.
— Прибыл человек из Гянджи. Привёз ткани, но просит за них слишком много.
— Все просят слишком много. Это ещё не новость.
— Говорит, что качество необыкновенное.
— Тогда пусть сначала покажет качество, а потом рассказывает о его необыкновенности.
Ованес достал из сундука небольшой свёрток и развернул его на столе. Ткань действительно была хорошей. Артём провёл ладонью по поверхности, внимательно осмотрел края и проверил прочность нитей.
— Сколько хочет?
Ованес назвал цену.
Купец недовольно покачал головой.
— За такие деньги я могу купить товар в другом месте.
— Он говорит, что дешевле не продаст.
— Значит, сегодня он уйдёт домой с товаром.
В этот момент в лавку вошёл молодой человек. Он поздоровался, оглядел помещение и остановился возле прилавка.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответил Артём. — Что желаете?
— Пока ничего. Я хотел бы узнать, не продаёте ли вы небольшие отрезы ткани для музыкального инструмента.
Купец удивился.
— Для инструмента?
— Мне нужно заменить старую обмотку. Она уже износилась.
Артём посмотрел на посетителя внимательнее.
— Музыкант?
— Можно сказать и так.
— У нас есть разные ткани. Но для музыкальных инструментов я обычно ничего не продаю.
— Тогда, возможно, вы подскажете, где можно найти подходящий материал.
Купец подозвал Ованеса и велел показать гостю несколько образцов. Молодой человек выбирал долго, внимательно рассматривая каждую ткань. В конце концов остановился на небольшом отрезе.
— Эта подойдёт.
— Хороший выбор, — заметил Артём. — Не слишком дорогая и достаточно прочная.
— Значит, вы умеете находить разумное сочетание цены и качества.
— Иначе я давно остался бы без лавки.
Молодой человек улыбнулся.
— А я думал, что торговля требует прежде всего умения убеждать.
— Убеждать можно кого угодно, но если товар плохой, покупатель второй раз не придёт.
— В музыке примерно так же.
Артём приподнял брови.
— Ты, оказывается, не только музыкант, но и философ?
— Нет, просто иногда слушаю людей, которые говорят разумные вещи.
Купец не смог скрыть улыбки. Ему понравился ответ, хотя он не собирался показывать этого незнакомцу.
Пока Ованес отмерял ткань, молодой человек заметил на стене несколько старых музыкальных изображений. На одном из них был нарисован певец с инструментом, на другом — танцующие люди.
— Красивые рисунки, — сказал он.
— Это старые вещи. Остались от прежнего владельца лавки.
— Вы давно здесь торгуете?
— Достаточно давно, чтобы знать цену каждому квадратному локтю этой улицы.
— А цену человеческой дружбы?
Артём посмотрел на него с лёгким недоумением.
— Дружба не продаётся.
— Значит, её цена выше любой ткани.
Купец рассмеялся.
— Ты умеешь разговаривать. Как тебя зовут?
Молодой человек на мгновение задержал ответ.
— Саят.
Это имя прозвучало просто, без особого ударения. Артём повторил его про себя и кивнул.
— Хорошо. Я Артём Меликян. Если понадобится ткань, приходи. Только не думай, что из-за разговоров о дружбе я стану продавать тебе дешевле.
— Я бы не хотел ставить вашу дружбу в такое затруднительное положение.
На этот раз рассмеялся даже Ованес.
Саят расплатился и собрался уходить. Но в этот момент из внутренней комнаты вышла Мариам.
Она несла небольшую корзину с бумагами и несколькими свёртками. Увидев незнакомца, она остановилась.
— Доброе утро, отец.
— Доброе, дочь. Это Саят. Музыкант. Покупал ткань для своего инструмента.
Мариам посмотрела на молодого человека.
— Мы уже встречались.
Артём удивлённо повернулся к ней.
— Когда?
— На базаре. Он помог мне вернуть деньги за испорченную ткань.
Купец нахмурился.
— Какую ещё испорченную ткань?
— Ту, которую я купила на прошлой неделе.
— Почему ты не сказала мне?
— Потому что уже разобралась с этим вопросом.
Артём перевёл взгляд на Саята.
— Значит, ты вмешался в торговый спор?
— Я лишь предложил продавцу возможность доказать качество его товара.
— И чем всё закончилось?
— Покупательница оказалась права.
Мариам улыбнулась.
— Как видишь, отец, иногда посторонний человек способен разобраться в том, что не замечает даже хозяин лавки.
Артём посмотрел на дочь с подозрением.
— Ты сегодня особенно разговорчива.
— Наверное, хорошее утро.
Саят понял, что задерживаться не следует.
— Благодарю за ткань, уважаемый Артём. И за знакомство.
— Приходи, если понадобится что-нибудь ещё.
Молодой человек поклонился и вышел.
Мариам проводила его взглядом.
— Ты его знаешь? — спросил отец.
— Теперь немного.
— Он музыкант?
— Так он сказал.
— Музыканты бывают разные. Одни умеют играть, другие умеют только рассказывать, как хорошо они играют.
— А торговцы?
— Что торговцы?
— Одни умеют продавать, другие только рассказывают, как умеют продавать.
Артём посмотрел на дочь и покачал головой.
— Ты сегодня явно решила проверить моё терпение.
— Нет, отец. Я просто хочу убедиться, что оно у тебя есть.
Он хотел ответить, но Ованес громко кашлянул, напоминая хозяину о делах. Купец вернулся к переговорам, а Мариам унесла бумаги во внутреннюю комнату.
Однако имя молодого музыканта она запомнила.
В тот же день в лавку пришёл Геворг, о котором Артём говорил дочери накануне. Это был молодой человек из состоятельной семьи, воспитанный, аккуратно одетый и чрезвычайно уверенный в том, что окружающие должны относиться к нему с уважением. Он торговал вместе с отцом, но не слишком любил проводить время в лавке. Ему больше нравились застолья, прогулки и разговоры о будущем, в которых он неизменно отводил себе главную роль.
— Артём-ага! — приветствовал он купца. — Рад видеть вас.
— Здравствуй, Геворг. Как поживает твой отец?
— Благодарит Бога. Передавал вам привет.
Они обменялись любезностями, обсудили торговые новости и перешли к делам семьи.
— Я хотел бы поговорить с вами о Мариам, — наконец произнёс Геворг.
Артём сразу стал серьёзнее.
— Слушаю.
— Вы знаете, что я давно испытываю к ней уважение и симпатию.
— Знаю.
— Мои родители не возражают против нашего знакомства. Они считают, что наши семьи могли бы стать ещё ближе.
Купец медленно кивнул.
— Это хорошее намерение. Но ты понимаешь, что решение зависит не только от родителей?
Геворг слегка удивился.
— Разумеется. Но ведь семья должна иметь своё мнение.
— Должна. Только у каждого человека есть ещё и собственное сердце.
Молодой человек улыбнулся, но в его улыбке чувствовалось некоторое беспокойство.
— Я надеюсь, что Мариам не будет против.
Артём не ответил сразу.
— Поговори с ней. Только не торопи.
Геворг согласился. Он был уверен, что сумеет найти нужные слова. До сих пор ему удавалось добиваться своего в большинстве житейских вопросов, и он не видел причины, по которой с Мариам должно быть иначе.
Вечером, когда солнце начало опускаться за крыши домов, Мариам вышла во внутренний двор. Там росло небольшое дерево, возле которого стояла деревянная скамья. Девушка любила это место. Здесь можно было побыть одной, не слышать торговых разговоров отца и спокойно читать.
Но в этот вечер её мысли возвращались к утренней встрече.
Она вспоминала спокойный голос Саята, его улыбку и то, как легко он разговаривал с людьми. В нём не было ни подобострастия, ни желания произвести впечатление. Он словно не стремился понравиться, но при этом располагал к себе.
Мариам не любила делать поспешные выводы. Она знала, что первое впечатление бывает обманчивым. Однако ей было любопытно узнать, что за человек скрывается за этой внешней простотой.
Из дома донёсся голос отца:
— Мариам! К нам пришёл Геворг.
Она закрыла книгу.
— Уже иду.
Девушка поднялась и направилась в дом. У дверей её встретил Геворг, который сразу же выпрямился и улыбнулся.
— Рад тебя видеть.
— Добрый вечер.
— Ты сегодня прекрасно выглядишь.
— Благодарю.
Он сделал паузу, ожидая продолжения, но Мариам не стала ничего добавлять.
— Я давно хотел поговорить с тобой, — сказал Геворг.
— Тогда, наверное, сегодня подходящий вечер.
Он предложил пройти в комнату, где уже накрывали стол. Мариам согласилась, но разговор не складывался так легко, как рассчитывал молодой человек. Геворг говорил о семье, торговых делах, будущих поездках и планах отца. Мариам слушала вежливо, иногда задавала вопросы, но всё время чувствовала, что за словами собеседника скрывается нечто более важное.
Наконец Геворг решился:
— Мариам, ты ведь понимаешь, что я не случайно прихожу в ваш дом?
— Конечно.
— Я хотел бы, чтобы наши отношения стали серьёзнее.
Девушка спокойно посмотрела на него.
— А ты уверен, что знаешь, какими я хотела бы их видеть?
Геворг замялся.
— Я думал, что мы могли бы лучше узнать друг друга.
— Это разумное желание.
— Значит, ты не возражаешь?
— Я не возражаю против знакомства. Но не хочу, чтобы за меня заранее решили, чем оно должно закончиться.
Молодой человек слегка покраснел.
— Я не собирался тебя принуждать.
— Тогда нам будет легче разговаривать.
Геворг попытался улыбнуться.
— Ты всегда так серьёзна?
— Нет. Иногда я бываю очень весёлой.
— Я бы хотел это увидеть.
— Тогда тебе придётся чаще слушать, а не только говорить.
Он не сразу понял, шутит она или говорит совершенно серьёзно.
Вечер продолжался, но Геворг уже не чувствовал себя таким уверенным. Он привык к тому, что его внимание воспринимали как знак особой благосклонности. Мариам же относилась к нему без враждебности, но и без той заинтересованности, на которую он рассчитывал.
Когда гость ушёл, Артём спросил дочь:
— Ну что скажешь?
— Он хороший человек.
— И всё?
— А что ещё ты хочешь услышать?
— Ты могла бы дать ему шанс.
— Я и не отказываюсь с ним разговаривать, отец. Но разве этого недостаточно для начала?
Купец задумался.
— Ты слишком много думаешь.
— А ты слишком часто принимаешь решение до того, как услышишь ответ.
Артём ничего не сказал. Он любил дочь и не хотел делать её несчастной, но всё ещё верил, что со временем она поймёт преимущества разумного брака.
Мариам вернулась к себе. На столе лежала книга, рядом стояла небольшая лампа. Девушка открыла страницу, но читать не стала.
Где-то в городе звучала музыка.
Сначала она была едва слышна, затем стала отчётливее. Мелодия доносилась со стороны соседних улиц. В ней не было ничего торжественного, но она почему-то заставляла прислушиваться. Мариам подошла к окну.
Внизу проходили двое мужчин. Один нёс инструмент, другой что-то рассказывал и смеялся. Музыкант на мгновение остановился, словно прислушиваясь к собственным мыслям, и тихо сыграл несколько нот.
Мариам не могла видеть его лица, но мелодия показалась ей знакомой. Она закрыла окно не сразу.

Глава пятая. Первый спор и первая победа
В тот день Тифлис с самого утра словно предчувствовал какое-то представление. На базаре было особенно людно: торговцы громче обычного расхваливали свой товар, мальчишки сновали между рядами, а покупатели, казалось, не столько спешили за покупками, сколько искали повод задержаться и поговорить. В одном конце площади спорили о цене на шёлк, в другом — о качестве вина, а неподалёку два почтенных старика выясняли, чей сад даёт более сладкие плоды.
Сулейман, который считал себя знатоком почти всех городских дел, утверждал, что подобные споры полезны для торговли.
— Пока люди спорят, они не замечают, сколько времени проводят у прилавков, — объяснял он Давиду. — А пока проводят время, обязательно что-нибудь покупают.
— По твоей логике, — заметил Давид, — лучший торговец должен быть не продавцом, а спорщиком.
— Не исключено, — серьёзно ответил Сулейман. — Но тогда ему придётся ещё и уметь продавать. А это уже искусство посложнее.
Они направлялись к чайной, когда увидели небольшое собрание возле лавки, где продавали книги, бумагу и принадлежности для письма. Там стоял высокий мужчина с аккуратно подстриженной бородой, в добротном кафтане и с таким выражением лица, словно он только что получил известие о собственной исключительной мудрости.
Звали его Рустам-бек. Он происходил из состоятельной семьи, любил поэзию, знал несколько языков и охотно рассуждал о музыке. Последнее обстоятельство, однако, не мешало ему считать, что настоящими знатоками искусства могут быть лишь люди его круга. Простого музыканта он уважал примерно так же, как хороший инструмент: при условии, что тот не пытался рассуждать о том, как на нём играть.
Рядом с ним стоял молодой человек, которого Саят уже видел на одном из музыкальных вечеров. Тот держал в руках небольшой свёрток с бумагой и явно ожидал, что спор скоро закончится в пользу Рустам-бека.
— Я вам говорю, — произносил Рустам-бек, — музыка без правильного образования остаётся всего лишь развлечением. Человек может обладать приятным голосом, может даже уметь трогать сердца простых слушателей, но это ещё не делает его мастером.
— А что же делает? — спросил кто-то из собравшихся.
— Знание правил, понимание гармонии, знакомство с великими образцами. Наконец, происхождение и воспитание тоже имеют значение. Искусство требует достоинства.
— А сердце? — негромко спросил Саят, который подошёл к собравшимся вместе с Сулейманом и Давидом.
Рустам-бек повернулся к нему.
— Простите, молодой человек, мы, кажется, не знакомы.
— Возможно. Но я услышал ваш разговор и решил, что сердцу в нём досталось слишком мало места.
Несколько человек улыбнулись. Сулейман, почувствовав приближение интересного события, немедленно перестал изображать спешащего человека.
— Сердце, разумеется, важно, — ответил Рустам-бек. — Но одного сердца недостаточно. Если каждый станет считать себя поэтом только потому, что ему грустно или весело, мы скоро утонем в стихах.
— А если человек знает все правила, но не умеет заставить другого почувствовать ни грусть, ни радость, что тогда? — спросил Саят.
— Тогда он хотя бы понимает, что делает.
— Но понимает ли тот, кто слушает?
Рустам-бек слегка прищурился.
— Вы, я полагаю, музыкант?
— Иногда мне приходится им быть.
— И вы считаете себя знатоком поэзии?
— Нет. Я считаю себя человеком, который ещё многого не знает. Это, как мне кажется, более надёжное начало для учения.
Ответ был произнесён спокойно, без вызова. Но именно спокойствие и задело Рустам-бека. Он привык к почтительным возражениям, а не к тому, чтобы молодой незнакомец отвечал ему с такой непринуждённостью.
— Хорошо, — сказал он. — Раз уж вы заговорили об искусстве, давайте проверим вашу мысль. Что важнее в песне: слово или мелодия?
— А что важнее в человеке: голос или дыхание? — ответил Саят.
— Вы уклоняетесь от ответа.
— Напротив. Я пытаюсь объяснить, что одно без другого не всегда живёт.
— Это красивые слова, но не доказательство.
— Тогда давайте послушаем.
Саят попросил у хозяина соседней лавки разрешения присесть на деревянную скамью. Затем достал свой инструмент и несколько мгновений настраивал струны. Собравшиеся притихли. Даже мальчишки, которые до этого толкались у края толпы, перестали переговариваться.
— Я не стану исполнять известную песню, — сказал Саят. — Лучше попробую сложить несколько строк прямо сейчас. А вы решите, что в них оказалось важнее.
Он посмотрел на Рустам-бека, затем на людей, окруживших их, и тихо произнёс:
— Когда торговец хвалит ткань,
Он обещает ей века,
Но стоит ниточке порваться —
И вся краса недалека.
В толпе раздался смех. Хозяин лавки с тканями, стоявший неподалёку, даже поднял голову, словно решил проверить, не о нём ли идёт речь.
Саят продолжил, сопровождая слова простой мелодией:
— А песня, если в сердце пала,
Не просит золота взамен.
Она живёт, когда устала
Душа от собственных измен.
Последние звуки прозвучали мягко и постепенно растворились в шуме площади.
Некоторое время никто не говорил. Потом раздались аплодисменты. Не громкие, но искренние. Кто-то попросил повторить последние строки, а пожилая женщина, стоявшая возле корзины с зеленью, сказала соседке, что давно не слышала таких простых и понятных слов.
Рустам-бек не спешил выражать своё мнение.
— Вы выбрали удобную тему, — наконец произнёс он. — Ткань и песня. Это несложно. Попробуйте написать о чём-нибудь более значительном.
— Например? — спросил Саят.
— О власти. О достоинстве. О времени. О человеческой судьбе.
— Но разве ткань, которую продают на базаре, не касается человеческой судьбы? Кто-то покупает её для свадьбы, кто-то — чтобы укрыть ребёнка от холода, а кто-то отдаёт последние деньги за красивый наряд, надеясь, что его заметят. Вещи иногда знают о людях больше, чем сами люди о себе.
Давид одобрительно кивнул. Сулейман же посмотрел на Саятa с нескрываемым уважением.
— Вот это уже опасные рассуждения, — пробормотал он. — Так можно дойти до того, что и моя бочка с вином окажется философским предметом.
— Она уже давно им является, — заметил Давид. — По крайней мере, для тебя.
Толпа снова рассмеялась.
Рустам-бек понял, что разговор начинает выходить из-под его контроля. Он сделал последнюю попытку вернуть себе преимущество.
— Хорошо. Но вы всё ещё не ответили на главный вопрос. Может ли человек без образования создать настоящее искусство?
Саят не стал отвечать сразу. Он посмотрел на старого мастера, который стоял чуть поодаль и наблюдал за происходящим. Это был Авак. Он пришёл на базар по своим делам и, заметив собрание, остановился послушать.
— Спросите мастера, — предложил Саят. — Он всю жизнь делает инструменты. Наверняка знает, можно ли создать хорошую вещь, не имея за душой ничего, кроме дорогих слов.
Авак подошёл ближе. Его лицо оставалось невозмутимым.
— Хороший инструмент, — произнёс он, — не спрашивает у дерева, из какого оно дома. Я выбираю древесину по тому, как она звучит, как держит форму, как отвечает руке. Если дерево бедное, но голос у него прекрасный, я не стану отказываться от него ради красивого происхождения.
Рустам-бек взглянул на мастера, затем на Саята.
— Вы подготовились заранее, — сказал он.
— Нет, — ответил Саят. — Просто сегодня мне повезло встретить человека, который знает своё дело.
Авак едва заметно улыбнулся. Ему понравилось, что молодой музыкант не присвоил себе чужую мысль.
Толпа постепенно стала расходиться. Кто-то ещё обсуждал песню, кто-то повторял строки, а мальчишка, стоявший рядом с Сулейманом, уже пытался напевать мелодию, не особенно заботясь о точности.
Рустам-бек подошёл к Саяту, когда вокруг них почти никого не осталось.
— Вы умеете отвечать, молодой человек. Но запомните: удачный спор ещё не делает человека великим.
— С этим я согласен, — сказал Саят. — И надеюсь, что вы тоже не станете судить о человеке по одному спору.
Рустам-бек хотел что-то возразить, но передумал. Он коротко поклонился Аваку и ушёл, сопровождаемый своим молодым спутником.
Сулейман дождался, пока тот скроется за поворотом, и тут же объявил:
— Победа бесспорная! Я бы на твоём месте потребовал награду.
— Какую же? — спросил Саят.
— Хотя бы обед. Человек должен получать плату за полезные выступления. Особенно если они избавляют окружающих от необходимости слушать длинные рассуждения.
— Тогда тебе следовало бы стать поэтом, Сулейман.
— Я и так поэт, — возразил тот. — Просто мои произведения чаще всего находятся на дне кувшина.
Давид покачал головой.
— Вот теперь я понял, почему ты никогда не записываешь свои стихи. Они не переживают следующего утра.
Саят рассмеялся. Ему было приятно не столько то, что спор закончился в его пользу, сколько то, что люди слушали его не из вежливости и не из почтения к чьему-либо положению. Они откликнулись на песню, потому что узнали в ней что-то своё.
Авак задержал его возле лавки.
— Ты сегодня говорил не только о музыке, — сказал мастер. — Ты говорил о людях. Это труднее.
— А разве можно заниматься музыкой и не думать о людях?
— Можно. Но тогда музыка становится ремеслом без души.
Саят задумался.
— Ты часто говоришь так, будто знаешь обо мне больше, чем я сам.
— Нет, — ответил Авак. — Я просто достаточно стар, чтобы узнавать некоторые ошибки ещё до того, как молодые люди успевают их совершить.
— И какие же ошибки мне следует избегать?
Мастер посмотрел на него внимательно.
— Не принимай похвалу за истину. И не принимай обиду за поражение. Сегодня тебя слушали, завтра могут пройти мимо. Если станешь зависеть от каждого взгляда, однажды перестанешь слышать собственную песню.
Саят поблагодарил его и направился к площади. День клонился к вечеру, над крышами поднимался дым, а город постепенно менял дневной шум на привычное вечернее оживление.
Сулейман шёл рядом и всё ещё не мог успокоиться.
— Я думаю, Рустам-бек теперь долго не станет рассуждать о музыке при посторонних.
— Почему? — спросил Саят.
— Потому что ему придётся сначала убедиться, что поблизости нет человека, который умеет слушать. А таких в Тифлисе, как ты сегодня заметил, немало.
— Ты преувеличиваешь.
— Разумеется. Но ведь кто-то должен заниматься этим вместо тебя.
Они свернули в узкую улицу, где из открытого окна доносился женский голос. Кто-то пел старую песню, негромко и немного печально. Саят остановился, прислушался и улыбнулся.
— Хорошо поёт, — сказал он.
— А ты откуда знаешь? — удивился Сулейман. — Ты же даже не видел её.
— Для этого не обязательно видеть человека.
Сулейман посмотрел на окно, затем на Саята.
— Вот теперь я начинаю понимать, почему поэты так часто попадают в неприятности.
— Почему?
— Потому что слышат то, чего другие не слышат, а потом ещё и пытаются это объяснить.
Саят ничего не ответил. Он продолжал слушать песню, пока они не миновали дом. В его памяти уже складывались новые строки, но он не спешил их записывать. Некоторые мелодии должны были немного пожить внутри человека, прежде чем становились песнями.
В тот вечер он впервые почувствовал, что его слово может действовать не хуже музыки. Но ещё важнее было другое: Тифлис начинал отвечать ему. В голосах прохожих, в спорах торговцев, в шутках Сулеймана, в мудрости Авака и даже в упрямстве Рустам-бека он находил материал для будущих песен.
И город, казалось, был не против.

Глава шестая. Красавица с соседнего двора
В доме Артёма Меликяна утро начиналось раньше, чем в большинстве соседних домов. Хозяин любил порядок и считал, что день, начатый без спешки, непременно принесёт неприятности. Поэтому слуги уже успевали вымести двор, принести воду, приготовить завтрак и открыть ставни, когда первые солнечные лучи только начинали касаться крыш старого Тифлиса.
Сам Артём обычно появлялся во дворе с чашкой кофе и неизменным выражением человека, которому предстоит решить множество важных вопросов. Даже если важнейшим вопросом оказывалось то, почему вчерашний приказчик перепутал два рулона ткани.
Мариам относилась к утренним заботам иначе. Она не любила, когда её день заранее раскладывали по полочкам, словно товар в отцовской лавке. У неё были собственные планы, собственные мысли и, что особенно беспокоило Артёма, собственное мнение почти обо всём.
В тот день она сидела у окна с книгой, но читала уже давно не страницы. Из соседнего двора доносились голоса, стук молотка и чей-то смех. Затем послышалась знакомая мелодия. Она была негромкой, словно музыкант играл не для слушателей, а для самого себя.
Мариам подняла голову.
Она узнала эту мелодию. Точнее, ей показалось, что узнала. В ней было что-то от той песни, которую она слышала несколько дней назад на базаре, когда незнакомый молодой человек неожиданно вмешался в спор с торговцем и помог ей вернуть деньги за испорченную ткань.
Она тогда почти не успела рассмотреть его лицо. Зато запомнила голос и манеру говорить: спокойно, с лёгкой улыбкой, без желания казаться умнее окружающих.
Мелодия оборвалась. Мариам снова посмотрела на книгу, но теперь уже окончательно потеряла нить чтения.
— Госпожа, — раздался голос служанки Нино, — вы сегодня собираетесь в лавку?
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Господин Артём просил передать, что привезли новую ткань. Он хочет, чтобы вы посмотрели узоры.
— Отец считает, что я должна иметь мнение обо всех узорах, которые появляются в его лавке.
— Но разве это плохо?
— Нет, Нино. Плохо то, что он иногда хочет выбирать узор и для моей жизни.
Нино улыбнулась, но предпочла не отвечать. Она давно усвоила, что некоторые разговоры с молодой хозяйкой лучше не продолжать, если не хочешь оказаться втянутой в рассуждения, из которых нет простого выхода.
Мариам закрыла книгу и подошла к окну. Соседний двор отделяла от их дома невысокая стена. За ней находилась небольшая мастерская, принадлежавшая пожилому мастеру, который занимался ремонтом музыкальных инструментов. В последнее время возле мастерской всё чаще появлялся молодой музыкант.
Мариам не знала, как его зовут, хотя имя Саят уже слышала от отца. Артём упоминал о нём между делом, заметив, что молодой человек обладает приятными манерами и, по-видимому, не лишён ума. Для Артёма это было достаточно высокой оценкой, особенно если речь шла о человеке, не имевшем собственной торговой лавки.
Вскоре во двор вошёл сам хозяин дома.
— Мариам, ты ещё не завтракала?
— Собиралась.
— А почему сидишь у окна?
— Потому что окно находится рядом со столом.
Артём посмотрел на дочь с лёгким недоумением.
— Ты иногда отвечаешь так, будто я пришёл не завтракать, а сдавать экзамен.
— Значит, отец, ты должен радоваться. Я хотя бы проверяю твою подготовку.
Он хотел было улыбнуться, но вовремя вспомнил, что разговор касается дисциплины.
— Сегодня к нам могут заглянуть гости. Возможно, будет Геворг.
Мариам спокойно посмотрела на него.
— Он уже приходил.
— Я помню.
— И, кажется, ему понравилась наша лавка.
— Он хороший молодой человек.
— Я не спорю.
— Из достойной семьи.
— Это тоже не вызывает сомнений.
— У него есть положение, средства, связи.
— Отец, ты перечисляешь достоинства человека или составляешь опись имущества?
Артём вздохнул.
— Я просто хочу, чтобы ты понимала: не всякий день приносит человеку возможность устроить свою жизнь благополучно.
— А разве благополучие можно устроить так же, как покупку хорошего ковра?
— Не передёргивай мои слова.
— Я не передёргиваю. Я пытаюсь понять, почему разговор о моей жизни всегда начинается с чужих достоинств и так редко — с моих желаний.
Артём помолчал. Он любил дочь, но иногда чувствовал, что с каждым годом она всё меньше нуждается в его советах. Это огорчало его сильнее, чем он хотел признавать.
— Я не собираюсь заставлять тебя, — сказал он наконец. — Просто хочу, чтобы ты не совершила ошибку.
— Тогда позволь мне самой научиться отличать ошибку от правильного решения.
Он посмотрел на неё внимательнее, но спорить не стал.
В это время за стеной снова зазвучала музыка. На этот раз мелодия была веселее. Кто-то негромко напевал, а затем раздался голос Авака:
— Не торопись! Если будешь так обращаться с инструментом, он однажды ответит тебе тем же!
— Надеюсь, он будет достаточно вежлив, чтобы предупредить меня заранее, — послышался ответ.
Мариам невольно улыбнулась.
Артём заметил её улыбку.
— Что тебя развеселило?
— Ничего особенного. Кажется, в соседней мастерской сегодня хорошее настроение.
— У старого Авака настроение зависит от того, насколько аккуратно с ним разговаривают.
— А у молодого музыканта?
— Молодой музыкант, судя по всему, умеет разговаривать со стариками.
Артём направился к дому, но на пороге остановился.
— Кстати, если пойдёшь к тёте Тамаре, захвати для неё небольшой свёрток. Я обещал отправить ткань.
— Хорошо.
— Только не задерживайся.
— Постараюсь не задерживаться дольше, чем необходимо.
— Мариам!
— Уже иду, отец.

К полудню город успел наполниться привычным шумом. Мариам вышла из дома с небольшим свёртком, который предстояло передать тёте Тамаре. Она выбрала путь через узкую улицу, проходившую возле мастерской Авака.
Возле ворот стоял Саят. Он держал в руках инструмент и внимательно осматривал одну из струн. Увидев Мариам, он поднял голову.
— Добрый день, — произнёс он.
— Добрый день.
Некоторое время они смотрели друг на друга, словно оба пытались вспомнить, где именно уже встречались.
— Кажется, мы знакомы, — сказал Саят.
— Возможно. Хотя Тифлис не настолько велик, чтобы люди могли долго оставаться незнакомцами.
— Особенно если они встречаются на базаре.
Мариам улыбнулась.
— Значит, вы всё-таки меня помните.
— Помню не только вас, но и человека, который пытался продать вам ткань с таким видом, будто оказывал вам большую честь.
— А вы, кажется, помните всё, что происходит на базаре.
— Нет. Только то, что заслуживает внимания.
— Удобное качество для человека, который сочиняет песни.
Саят слегка поклонился.
— Вы знаете, что я сочиняю песни?
— Я слышала музыку из соседнего двора. Кроме того, мой отец говорил о вас.
— Надеюсь, ничего предосудительного?
— Он сказал, что вы приятный молодой человек и умеете вести себя с достоинством.
— Тогда я должен поблагодарить вашего отца. Не каждый день человек получает такую характеристику от владельца торговой лавки.
— Не обольщайтесь. Возможно, он просто хотел сказать, что вы не пытались купить ткань в долг.
Саят рассмеялся.
— В таком случае мне придётся подтвердить свою репутацию.
— А вы часто думаете о репутации?
— Только когда о ней начинают говорить другие.
Мариам посмотрела на инструмент в его руках.
— Вы сами играете на нём?
— Иногда. Но сегодня он требует больше внимания, чем я.
— Почему?
— Одна струна решила, что ей следует жить отдельно от остальных.
— И вы пытаетесь её переубедить?
— Пока безуспешно.
— Возможно, она просто хочет, чтобы её услышали.
Саят поднял глаза. В её словах была та лёгкая насмешливость, которую он уже замечал прежде.
— Тогда у неё есть кое-что общее с людьми.
— Особенно с теми, кто считает, что его не слушают.
— Вы говорите так, словно хорошо знаете подобных людей.
— Я живу в одном доме с человеком, который считает, что его дочь должна быть благодарна за каждое принятое за неё решение.
Саят не стал смеяться. Он понял, что за шуткой скрывается нечто более серьёзное.
— Ваш отец заботится о вас, — осторожно сказал он.
— Я знаю. И, наверное, именно поэтому мне иногда так трудно с ним спорить.
— Значит, он любит вас.
— Любовь не всегда помогает человеку понять другого.
Саят задумался.
— Это можно было бы превратить в песню.
— Не советую. Отец может решить, что вы посвятили её ему.
— А разве это было бы плохо?
— Для него — нет. Для меня — возможно.
Они оба улыбнулись.
В этот момент из мастерской вышел Авак.
— Саят! Ты собираешься весь день разговаривать с инструментом или всё-таки принесёшь мне ту струну?
Он заметил Мариам и почтительно поклонился.
— Добрый день, госпожа.
— Добрый день, мастер Авак.
— Ваш отец сегодня был у меня. Просил передать, что вечером может заглянуть за одним заказом.
— Я передам ему.
— И передайте, что я не забыл. Просто хорошая работа требует времени.
— Он поймёт.
Авак посмотрел на Саята, затем на Мариам. В его глазах мелькнула улыбка, но он ничего не сказал.
— Ну что ж, — произнёс он, — я оставлю вас на минуту. Только не позволяй инструменту окончательно обидеться.
— Постараюсь, мастер.
Старик вернулся в мастерскую.
Мариам уже собиралась идти дальше, но Саят неожиданно спросил:
— Вы ведь направляетесь к тёте Тамаре?
Она удивлённо посмотрела на него.
— Откуда вы знаете?
— Увидел свёрток. А ещё вчера слышал, как ваш отец говорил с приказчиком о доставке ткани в её дом. Я не подслушивал. Просто иногда стены в Тифлисе слишком хорошо проводят звук.
— Значит, вы знаете и наши семейные дела?
— Только те, которые случайно оказываются рядом с моей музыкой.
— Опасное соседство.
— Согласен. Особенно если соседи обладают таким острым языком.
— А вы, оказывается, умеете делать комплименты.
— Я пока только наблюдаю.
Мариам покачала головой.
— В таком случае наблюдайте осторожнее. В нашем городе за некоторыми наблюдениями быстро следуют слухи.
— Тогда мне придётся научиться молчать.
— Это будет для вас самым трудным испытанием.
С этими словами она направилась дальше. Саят проводил её взглядом, но не стал окликать.
Он ещё некоторое время стоял возле ворот, держа в руках инструмент. Затем посмотрел на струну и тихо рассмеялся.
— Ну что, — произнёс он, — кажется, сегодня не только ты отказываешься слушаться.

Тётя Тамара жила неподалёку, в доме с небольшим садом. Она была женщиной энергичной, любила гостей и считала, что всякое важное событие должно сопровождаться хорошим угощением. Даже обычный визит племянницы превращался у неё в маленький праздник.
— Мариам! Наконец-то! Я уж думала, отец твой решил держать тебя взаперти до самой свадьбы.
— Он пока не решился.
— Значит, ещё есть надежда.
Тамара приняла свёрток, осмотрела ткань и осталась довольна.
— Хороший выбор. Артём знает своё дело. А ты как поживаешь?
— Хорошо.
— Это ты так отвечаешь или действительно хорошо?
— А разве между этими ответами есть разница?
— Огромная. Женщина, которая говорит «хорошо» слишком быстро, обычно что-то скрывает.
Мариам рассмеялась.
— Тётя, ты видишь тайну даже в пустой чашке.
— Потому что пустая чашка всегда означает, что кто-то выпил чай и не рассказал, о чём думал.
Тамара усадила племянницу за стол и велела принести свежие фрукты. Затем, словно между прочим, спросила:
— А кто этот молодой музыкант, который теперь часто бывает возле вашей стены?
Мариам чуть не уронила виноградину.
— Какой музыкант?
— Не притворяйся. Я вчера встретила твоего отца, и он сам рассказал, что в соседней мастерской появился талантливый молодой человек.
— Отец вообще любит рассказывать о соседях.
— А этот сосед, говорят, умеет не только играть, но и спорить.
— Ты уже знаешь и об этом?
— Дорогая, в Тифлисе новости путешествуют быстрее каравана. Особенно если в них есть музыка, деньги или любовь.
— А если нет ничего из перечисленного?
— Тогда новость никому не нужна.
Мариам опустила глаза и занялась фруктами.
— Он просто знакомый мастерской Авака.
— Разумеется. А я просто женщина, которая случайно заметила, как ты улыбнулась, когда услышала его имя.
— Я не улыбалась.
— Вот теперь ты улыбаешься.
Мариам не выдержала и рассмеялась.
— Тётя, ты невозможна.
— Зато я опытна. И знаешь, что тебе скажу? Не торопись ни с симпатией, ни с отказом. Человек открывается не в тот момент, когда красиво говорит, а когда приходится выбирать, как поступить.
Эти слова Мариам запомнила. Тамара редко рассуждала о жизни, но если уж начинала, в её словах обычно находилось больше здравого смысла, чем в длинных наставлениях других людей.

Когда Мариам возвращалась домой, солнце уже клонилось к крышам. У ворот соседнего двора она снова увидела Саята. Теперь он сидел на низкой скамье и что-то записывал в небольшую тетрадь.
Услышав шаги, он поднял голову.
— Вы уже вернулись?
— Как видите.
— Значит, дорога оказалась недолгой.
— Или я просто не задерживалась.
— Это одно и то же?
— Для человека, который любит задавать вопросы, вы должны знать, что нет.
Саят закрыл тетрадь.
— Сегодня я пытался записать одну мысль, но она всё время ускользает.
— Может быть, она не хочет, чтобы её записывали.
— А вы часто разговариваете с мыслями?
— Только с теми, которые не дают мне покоя.
Он улыбнулся.
— Тогда у нас есть кое-что общее.
— Возможно. Но не спешите делать выводы.
— Я не спешу.
Мариам задержалась у ворот. Ей хотелось спросить, о чём он писал, но она не решалась. Саят заметил её взгляд и протянул тетрадь.
— Хотите посмотреть?
Она немного помедлила, затем взяла её. На странице было несколько строк, написанных неровным почерком. Некоторые слова были зачёркнуты, другие вписаны поверх прежних. Мариам прочитала:
«Есть люди, что проходят мимо,
Не оставляя даже следа.
А есть такие, что незримо
В душе останутся всегда».
Она вернула тетрадь.
— Это о ком-то конкретном?
— Пока нет.
— Тогда почему вы написали именно так?
— Наверное, потому, что сегодня город показался мне немного другим.
— Город меняется каждый день.
— Но не каждый день мы замечаем перемены.
Мариам посмотрела на него. Впервые за всё время их знакомства она не нашла немедленного ответа.
Из дома послышался голос Артёма:
— Мариам! Ты вернулась?
Она обернулась.
— Да, отец!
— Тогда заходи. У нас гости.
Мариам снова посмотрела на Саята.
— До свидания.
— До свидания, Мариам.
Она сделала несколько шагов, но затем остановилась.
— Кстати, ваша струна уже согласилась вернуться к остальным?
— Пока нет. Но я надеюсь, что со временем она станет сговорчивее.
— Не будьте слишком настойчивы. Иногда лучше дать ей возможность самой найти своё место.
Саят улыбнулся.
— Я постараюсь запомнить.
Мариам вошла во двор, а молодой музыкант ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся калитку.
В доме действительно были гости. Геворг сидел рядом с Артёмом и рассказывал о какой-то торговой поездке. Увидев Мариам, он поднялся и приветливо поклонился.
— Рад вас видеть.
— Добрый вечер, Геворг.
Он подвинул для неё стул. Мариам поблагодарила и села. Разговор продолжился, но мысли её ещё оставались у соседней стены, возле скамьи, где лежала маленькая тетрадь с незавершёнными строками.
Артём, довольный тем, что дочь вернулась вовремя и теперь присоединилась к гостям, предложил всем чай.
Геворг тем временем рассказывал о своих планах. Он говорил уверенно, обстоятельно и довольно долго. Мариам слушала его внимательно, не перебивая, но всё чаще замечала, что его слова похожи на хорошо составленный торговый договор: в них было много обещаний, но почти не оставалось места для неожиданности.
Она не знала, что принесёт ей знакомство с молодым музыкантом. Не знала даже, захочет ли продолжать его. Но впервые за долгое время ей показалось, что впереди существует не только дорога, которую уже выбрали за неё.
А где-то за стеной Саят снова взял инструмент. На этот раз струна звучала чисто. Он провёл по ней пальцами и тихо повторил мелодию, которую услышал утром.
Вечерний Тифлис постепенно затихал, но в двух соседних домах ещё долго не гасли огни.


Глава седьмая. Секрет одного письма
В старом Тифлисе письма редко оставались личным делом тех, кому были адресованы. Не потому, что горожане отличались особенным любопытством, хотя и этого качества им было не занимать, а потому, что между отправителем и получателем почти всегда находился кто-нибудь, кому поручали передать послание. А уж посланец, особенно если он был молод, разговорчив и не слишком занят, мог по дороге узнать немало интересного.
Существовали, конечно, люди, которые умели хранить чужие тайны. Но даже они не всегда могли устоять перед искушением поделиться хотя бы половиной услышанного, особенно если эта половина обещала занимательную историю.
В то утро Сулейман появился у лавки Артёма Меликяна с таким видом, словно нёс важное государственное известие.
— Артём! — объявил он ещё с порога. — У меня к тебе дело.
— Если ты пришёл за вином, то я его не продаю.
— Я пришёл не за вином.
— Тогда тем более настораживает.
Сулейман обиженно приложил руку к груди.
— Неужели ты считаешь меня человеком, который думает только о торговле?
— Нет. Иногда ты думаешь о еде.
— Вот видишь! Ты начинаешь понимать мою душу.
Артём отложил счётную книгу.
— Ну, говори. Что случилось?
Сулейман оглянулся, убедился, что рядом никого нет, и понизил голос:
— Мне поручили передать письмо.
— И что в этом необычного?
— Необычно то, что я не знаю, кому его следует передать.
Артём несколько секунд смотрел на него, затем спокойно произнёс:
— Тогда отнеси письмо тому, кто тебе его дал.
— Ты не понимаешь. Человек, который его дал, попросил передать его человеку, которого я должен узнать по особому знаку.
— По какому?
— Вот именно этого я и не знаю.
Артём рассмеялся.
— Сулейман, ты способен превратить доставку письма в путешествие по всему городу.
— Зато какое путешествие! Возможно, в конце меня ожидает награда.
— Или неприятности.
— Неприятности, как правило, тоже имеют свою цену.
Сулейман достал из-за пояса небольшой сложенный лист бумаги, запечатанный каплей воска. На печати виднелся простой узор, напоминавший ветку с двумя листьями.
Артём нахмурился.
— Где ты это взял?
— Вчера вечером. Меня попросил один молодой человек.
— Как его зовут?
— Не сказал.
— Ты даже имени не спросил?
— Я собирался, но он так торопился, что я не успел. Кроме того, он пообещал угостить меня вином.
— Теперь понятно, почему ты согласился.
— Я человек доверчивый, Артём. Особенно когда мне предлагают хорошее вино.
Артём взял письмо, внимательно посмотрел на печать, но вскрывать его не стал.
— Чужие письма не читают.
— Я тоже так думаю, — поспешно согласился Сулейман. — Хотя иногда мне кажется, что люди пишут письма исключительно для того, чтобы другие их прочитали.
— Это уже твоя философия.
— У меня много философии. Просто не всегда есть возможность её записать.
В этот момент из внутренней комнаты вышла Мариам. Увидев письмо в руках отца, она остановилась.
— Кто-то прислал известие?
— Пока неизвестно кому, — ответил Артём.
Сулейман тут же вмешался:
— Это тайное послание. Очень важное. Возможно, даже любовное.
— Сулейман! — строго произнёс Артём.
— Я ничего не утверждаю. Просто говорю, что печать выглядит романтически.
Мариам подошла ближе и посмотрела на восковой оттиск.
— Интересный знак.
— Ты его знаешь? — спросил отец.
— Нет. Но, кажется, видела похожий узор на одном из старых украшений тёти Тамары.
Сулейман оживился.
— Вот! Я же говорил, что письмо имеет отношение к женщине!
— Ты говорил, что оно имеет отношение к любви, — заметил Артём.
— Любовь и женщина, как правило, находятся неподалёку друг от друга.
— А иногда и очень далеко, — спокойно ответила Мариам.
Сулейман посмотрел на неё с уважением.
— Хорошо сказано. Я бы даже записал, если бы умел писать достаточно быстро.

В то же время Саят находился в мастерской Авака. Старый мастер занимался настройкой инструмента, а молодой музыкант перебирал струны и пытался добиться от них ровного звучания.
— Ты сегодня рассеян, — заметил Авак.
— Почему ты так решил?
— Потому что уже трижды проверил одну и ту же струну.
— Возможно, она плохо настроена.
— Тогда проверь её один раз как следует.
Саят улыбнулся.
— Ты прав.
Он отложил инструмент и посмотрел в окно. В соседнем дворе было тихо. Мариам он не видел со вчерашнего вечера, но почему-то вспоминал их разговор чаще, чем следовало бы.
— Ты думаешь о девушке? — неожиданно спросил Авак.
Саят повернулся.
— А ты думаешь о струнах?
— О струнах я думаю тогда, когда они звучат плохо. А о людях — когда они слишком часто смотрят в одну сторону.
— Ты становишься опасным наблюдателем, мастер.
— Старость имеет свои преимущества. Молодые люди ещё не научились скрывать то, что сами от себя скрывают.
Саят хотел ответить, но в этот момент во двор вбежал мальчик. Это был Гиви — тот самый соседский сорванец, которого Сулейман время от времени использовал для поручений.
— Саят! — крикнул он. — Тебя спрашивают!
— Кто?
— Не знаю. Мужчина какой-то. Сказал, что у него письмо.
— И почему ты решил, что оно предназначено мне?
— Потому что он спросил, где живёт музыкант, который играет у Авака. А я знаю только тебя.
Авак усмехнулся.
— Вот видишь. Теперь ты не просто музыкант. Ты уже стал ориентиром на городской карте.
Саят вышел к воротам. Там действительно стоял незнакомый мужчина лет тридцати пяти, одетый неброско, но аккуратно.
— Вы Саят? — спросил он.
— Да.
— Мне сказали передать вам это письмо.
Мужчина протянул небольшой лист бумаги. На нём не было имени отправителя, только знакомый узор печати — ветка с двумя листьями.
Саят внимательно посмотрел на неё.
— Кто просил вас передать?
— Человек, который не пожелал назвать себя.
— А кому ещё вы должны были его передать?
— Мне сказали, что вы узнаете.
Саят взял письмо, но не стал сразу его открывать.
— Вы уверены, что не ошиблись?
— Мне сказали искать молодого музыканта возле мастерской Авака. Другого такого человека я здесь не знаю.
Посланец поклонился и ушёл.
Саят вернулся в мастерскую. Авак взглянул на письмо.
— Опять чужие дела?
— Похоже, теперь и мои.
— Не всякое письмо приносит хорошие вести.
— Но и не всякое плохие.
Саят осторожно развернул лист. Почерк был изящным, но несколько строк написаны так, словно автор торопился.
«Тому, кто умеет слушать не только музыку.
Если слова иногда оказываются слишком смелыми для встречи, пусть они хотя бы попробуют пройти этот путь на бумаге.
Вечером, когда солнце коснётся старой стены у сада, я буду ждать ответа.
Не ищите отправителя. Иногда лучше сначала услышать, а потом узнать имя.
М.»
Саят перечитал письмо. Затем ещё раз посмотрел на последнюю букву.
— Что там? — спросил Авак.
— Письмо без имени.
— Такие письма обычно имеют больше одного имени.
Саят улыбнулся.
— Ты опять говоришь загадками.
— Нет. Просто не забывай, что у всякой тайны есть хозяин. И не всегда тот, кто получает письмо, имеет право распоряжаться чужой тайной.
Молодой музыкант сложил лист и убрал его в карман.
Он не знал, кто его отправил. Но почему-то подумал о Мариам.

К вечеру Сулейман успел обойти несколько улиц, дважды выпить чаю, один раз поспорить с торговцем фруктами и получить от него в подарок несколько гранатов. Письмо всё ещё лежало у него в кармане, и он всё больше убеждался, что судьба поручила ему важное дело.
На перекрёстке он встретил Давида.
— Ты куда направляешься? — спросил тот.
— По делу.
— По какому?
— Не могу сказать.
— Значит, по плохому.
— Почему?
— Потому что если бы дело было хорошим, ты уже рассказал бы о нём половине города.
Сулейман посмотрел на друга с подозрением.
— Ты слишком хорошо меня знаешь.
— Это не достоинство. Это многолетнее испытание.
Они пошли вместе. Вскоре Сулейман заметил молодого человека, который стоял возле фонтана и внимательно рассматривал прохожих. Это был тот самый посланец, который утром приносил письмо Саяту.
— Вот он! — воскликнул Сулейман.
— Кто?
— Человек, который знает, кому принадлежит тайна!
Он направился к незнакомцу, но тот, заметив его, поспешно отвернулся и исчез в боковом переулке.
— Постой! — крикнул Сулейман. — Я всего лишь хочу задать один вопрос!
Давид остановился.
— Ты собираешься преследовать человека из-за письма, которое даже не тебе адресовано?
— Я не преследую. Я уточняю обстоятельства.
— В Тифлисе это иногда называется одним и тем же.
Сулейман вздохнул и вынул письмо из кармана.
— Знаешь, Давид, мне кажется, я совершаю ошибку.
— Наконец-то разумное предположение.
— Я должен был сразу спросить, кому его передать.
— И что теперь?
— Теперь я не знаю, кому оно предназначено, зато знаю, что вокруг него происходит что-то интересное.
Давид покачал головой.
— Ты невыносим.
— Зато никогда не скучно.

В доме Артёма Меликяна вечер проходил спокойно. Мариам сидела у окна и занималась вышиванием. Отец читал записи из лавки, время от времени делая замечания о расходах и поставках.
— Сегодня Сулейман приходил, — произнёс он, не отрывая взгляда от бумаги.
— Я знаю.
— Он оставил у меня письмо.
Игла в руках Мариам на мгновение остановилась.
— Какое письмо?
— Неизвестно кому адресованное. С какой-то странной печатью. Он, разумеется, ничего толком объяснить не смог.
— А ты знаешь, кто его отправил?
— Нет. И не собираюсь заниматься чужими тайнами.
Мариам продолжила вышивать.
— А письмо осталось у тебя?
— Нет. Сулейман забрал его. Кажется, теперь он намерен разыскать отправителя.
Она опустила глаза, скрывая улыбку.
— Значит, у него появилось занятие.
— У Сулеймана всегда есть занятие. Вопрос лишь в том, кто потом будет исправлять последствия.
Артём снова углубился в свои записи.
Мариам молчала. Она вспомнила знак на печати, который показался ей знакомым. Вспомнила и слова, сказанные Саяту возле мастерской. Но больше всего её занимал вопрос: почему вдруг письмо оказалось связано с молодым музыкантом?
Она не знала ответа.
В этот момент в дверь постучали. Служанка вошла и сообщила, что пришёл Геворг.
Артём отложил книгу и поднялся навстречу гостю.
— Прошу, проходи! Мы как раз говорили о делах.
Геворг поздоровался, затем обратился к Мариам:
— Надеюсь, я не помешал?
— Нет, — ответила она. — Мы всегда рады гостям.
Он сел и начал рассказывать о предстоящей поездке. Его отец собирался отправить его по торговым делам в другой город, и Геворг хотел воспользоваться случаем, чтобы расширить семейные связи.
— Я пробуду в отъезде несколько недель, — сказал он. — Но надеюсь, что по возвращении смогу увидеть вас снова.
— Тифлис не исчезнет за несколько недель, — заметила Мариам.
— Это утешает.
— А если исчезнет, то, вероятно, мы все узнаем об этом заранее.
Геворг улыбнулся, но в её ответе почувствовал привычную дистанцию.
Он был не глуп и не лишён наблюдательности. Мариам нравилась ему, однако он пока не понимал, что именно мешает ей ответить на его внимание. Он привык считать, что достаточно проявить настойчивость, предложить достойное будущее и заручиться поддержкой семьи. Но Мариам не была человеком, которого можно убедить одним перечнем достоинств.

Когда наступила ночь, Саят вышел во двор. В руках у него было письмо. Он снова перечитал его, затем подошёл к стене, отделявшей мастерскую от соседнего двора.
Солнце давно скрылось, и назначенное время прошло. Он не знал, следует ли ему ждать ответа или оставить всё как есть.
Вдруг за стеной послышался тихий шорох. Затем чей-то голос произнёс:
— Вы сегодня получили письмо?
Саят замер.
— Да.
— И прочитали?
— Несколько раз.
— Значит, вы умеете читать не только ноты.
— Иногда мне приходится читать и чужие мысли.
За стеной раздался негромкий смех.
— А вы уверены, что это были именно чужие мысли?
Саят улыбнулся.
— Нет. Но мне хотелось бы узнать, кто их написал.
Наступило молчание.
— Не сегодня, — произнёс голос. — Сегодня достаточно того, что вы ответили.
— А если я не знаю, кому отвечаю?
— Тогда, возможно, вы отвечаете не имени, а словам.
Саят задумался. Он хотел задать ещё один вопрос, но услышал удаляющиеся шаги.
— Подождите! — негромко позвал он.
Ответа не последовало.
Он остался у стены один. В руке лежал сложенный лист бумаги, а в голове звучала мелодия, которой ещё не существовало.
На другой стороне стены Мариам вернулась в комнату. Она подошла к окну и долго смотрела на темнеющий двор.
Она не написала письма. Но и не собиралась объяснять это Саяту.
Знак на печати принадлежал старому украшению, которое когда-то подарила ей тётя Тамара. Откуда он появился на чужом письме, Мариам пока не знала. Но теперь была уверена: кто-то в городе затеял игру, правила которой ещё предстояло узнать. И самое любопытное заключалось в том, что Саят уже оказался в её центре.

Глава восьмая. Песня, остановившая ссору
В Тифлисе ссоры случались по самым разным причинам. Иногда люди спорили из-за денег, иногда из-за земли, иногда из-за чести, которую один считал задетой, а другой вообще не замечал. Бывали споры о качестве товара, о справедливости цены, о достоинстве семей и даже о том, кто первым поздоровался на улице. Последнее обстоятельство особенно раздражало Сулеймана, поскольку он полагал, что здороваться первым должен тот, кто лучше воспитан, а отвечать на приветствие — тот, кто не хочет прослыть невеждой.
В тот день поводом для большого переполоха послужила бочка вина.
Бочка стояла во дворе небольшого трактира, принадлежавшего человеку по имени Баграт. Сам он был невысок, широкоплеч и обладал таким голосом, что даже его обычное замечание можно было принять за начало военного похода. Вино он продавал хорошее, но характер имел трудный. Если покупатель хвалил товар, Баграт считал это естественным. Если критиковал — воспринимал как личное оскорбление.
Его постоянным покупателем был торговец по имени Мурад, человек спокойный в обычной жизни, но чрезвычайно упрямый, когда дело касалось денег. Накануне он приобрёл у Баграта несколько кувшинов вина для семейного торжества. Однако утром обнаружил, что один из кувшинов оказался испорченным.
Мурад вернулся в трактир и потребовал вернуть деньги.
— Ты продал мне плохое вино, — заявил он.
— Я продал тебе лучшее вино, какое у меня есть, — ответил Баграт.
— Тогда, выходит, у тебя всё вино плохое.
— Осторожнее со словами!
— Я осторожен. Именно поэтому пришёл сначала поговорить, а не сразу позвал свидетелей.
Баграт покраснел.
— Ты хочешь сказать, что я обманываю покупателей?
— Я хочу сказать, что ты должен отвечать за свой товар.
Вокруг них уже собрались люди. Кто-то поддерживал Мурада, кто-то защищал Баграта, а некоторые просто надеялись, что спор закончится чем-нибудь интересным.
Сулейман появился в самый неподходящий момент, то есть именно тогда, когда спор достиг той стадии, на которой любое неосторожное слово могло превратиться в новое обвинение.
— Что случилось? — спросил он, протискиваясь между зрителями.
— Баграт продал мне испорченное вино, — объяснил Мурад.
— Неправда! — возмутился хозяин трактира. — Вино было превосходным!
Сулейман посмотрел на обоих, затем на бочку.
— А почему бы нам не попробовать и не решить вопрос по справедливости?
— Ты хочешь быть судьёй? — спросил Давид, который тоже оказался неподалёку.
— Я хочу быть полезным.
— Это ещё опаснее.
Сулейман сделал вид, что не услышал.
— Баграт, налей немного вина. Мурад, попробуй. Если вино действительно плохое, деньги следует вернуть. Если хорошее — спор окончен.
— А кто будет решать, хорошее оно или плохое? — спросил Баграт.
— Я.
— Ты? — одновременно переспросили оба спорщика.
— Разумеется. Я человек беспристрастный.
Давид отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
Баграт налил немного вина в чашу. Сулейман осторожно поднёс её к губам, сделал глоток и задумался. Все смотрели на него с ожиданием.
— Ну? — нетерпеливо спросил Мурад.
— Вино хорошее, — наконец произнёс Сулейман.
Баграт торжествующе улыбнулся.
— Вот видишь!
— Но, — продолжил Сулейман, — я должен признаться, что не совсем уверен.
— Как это не уверен? — возмутился Баграт.
— Для окончательного заключения мне необходимо попробовать ещё немного.
Давид схватил его за рукав.
— Ты пришёл решать спор или обедать?
— Не мешай правосудию, — прошептал Сулейман.
Однако Мурад уже начинал терять терпение. Он потребовал вернуть деньги, Баграт отказался, и спорщики снова повысили голоса.
Вскоре дело дошло до взаимных обвинений. Один из работников трактира попытался вмешаться, но его оттолкнули. Несколько молодых людей, стоявших рядом, начали подзадоривать спорщиков. Обстановка становилась всё более напряжённой.
— Я не позволю так разговаривать со мной в собственном доме! — крикнул Баграт.
— А я не позволю обманывать себя! — ответил Мурад.
Сулейман понял, что его посредничество окончательно провалилось.
— Друзья! — попытался он перекричать шум. — Давайте успокоимся!
Но его никто не слушал.
Тогда Давид заметил возле входа Саята. Молодой музыкант пришёл вместе с Аваком, который собирался передать хозяину трактира отремонтированный инструмент. Саят остановился, увидев толпу и услышав крики.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Обыкновенная торговая ссора, — ответил Давид. — Только, боюсь, она перестала быть обыкновенной.
Саят некоторое время наблюдал за спорщиками. Он видел, что оба уже перестали слышать друг друга. Каждый защищал не столько свои деньги, сколько собственную гордость.
— Можно ли что-нибудь сделать? — спросил он.
— Попробуй, — сказал Давид. — Сулейман уже испробовал всё, что мог.
— А что именно он испробовал?
— Выпил вина и объявил себя судьёй.
Саят невольно улыбнулся.
Он подошёл ближе и попросил хозяина трактира дать ему немного места. Баграт сначала не обратил внимания, но затем заметил инструмент в руках молодого человека.
— Сейчас не время для музыки! — крикнул он.
— Возможно, именно поэтому она и нужна, — спокойно ответил Саят.
Баграт хотел возразить, но Мурад уже посмотрел на незнакомца с любопытством.
— Ты собираешься петь? — спросил он.
— Если вы позволите.
— Пусть поёт! — неожиданно выкрикнул кто-то из толпы. — Может, хоть он сумеет нас рассудить.
Саят не стал отвечать. Он устроился возле стены, проверил струны и начал играть.
Первые звуки были тихими, почти незаметными среди голосов. Но мелодия оказалась такой необычной, что люди постепенно начали оборачиваться. Она напоминала старую городскую песню, которую многие слышали в детстве, но давно забыли. В ней не было ни торжественности, ни печали. Она звучала просто и тепло, словно кто-то рассказывал о доме, где всегда ждут возвращения.
Саят запел:
— Когда вино в кувшине льётся,
Не спрашивай, кто прав, кто нет.
Пока сосед с тобою бьётся,
В твоём дому погаснет свет.
Он сделал небольшую передышку, продолжая перебирать струны.
— Богатство можно вновь нажить,
А слово трудно возвратить.
И если гордость победит,
То дружбе будет негде жить.
Кто-то улыбнулся. Один из работников трактира перестал удерживать молодого человека, который ещё минуту назад готов был вмешаться в драку. Мурад опустил руку, сжимавшую край одежды. Баграт, всё ещё сердитый, уже не кричал.
Саят продолжал:
— Пусть каждый скажет без угрозы,
Что потерял и что нашёл.
Не превращайте вражду в розы,
Не прячьте правду за столом.
Последние слова прозвучали мягко, почти шутливо. Несколько человек засмеялись, и напряжение окончательно ослабло.
Саят закончил песню и поднял глаза.
— Ну что же, друзья, теперь, быть может, вы сможете продолжить разговор без крика.
Мурад посмотрел на Баграта.
— Я действительно хочу вернуть деньги за испорченный кувшин. Но не желаю ссориться с тобой.
Баграт помолчал, затем вздохнул.
— Возможно, вино и вправду оказалось неудачным. Я не проверил тот кувшин перед продажей.
— Значит, ты признаёшь?
— Я признаю, что должен был быть внимательнее. Но и ты мог сказать об этом спокойнее.
Мурад кивнул.
— Согласен.
Баграт приказал работнику принести деньги. Затем, немного поколебавшись, добавил:
— А за песню я хочу угостить музыканта.
Сулейман немедленно поднял руку.
— И судью!
— Какого ещё судью? — удивился Баграт.
— Меня. Я тоже участвовал в урегулировании конфликта.
Давид рассмеялся.
— Ты участвовал главным образом в дегустации.
— Это была важная часть расследования!
Толпа снова засмеялась. Даже Баграт не удержался от улыбки.

Когда люди разошлись, Авак подошёл к Саяту.
— Ты сегодня сделал то, чего не сумели сделать несколько десятков человек.
— Я всего лишь спел песню.
— Не преуменьшай. Иногда человек произносит тысячу слов, но не находит ни одного, которое стоило бы услышать. А иногда достаточно нескольких строк.
Саят посмотрел на мастера.
— Мне показалось, что они оба были не столько сердиты друг на друга, сколько боялись уступить.
— Так бывает чаще, чем ты думаешь.
— Но разве уступить — значит проиграть?
Авак усмехнулся.
— Об этом ты должен будешь спросить у людей, которые всю жизнь считают себя победителями.
Сулейман, услышав последние слова, подошёл к ним.
— Я бы с удовольствием ответил на этот вопрос, но сначала хотел бы выяснить, где находится обещанное угощение.
— Ты уже получил свою долю, — сказал Давид.
— Нет. То, что я получил, было платой за труды. А угощение — это отдельное дело.
— Сулейман, — обратился к нему Саят, — если ты продолжишь так рассуждать, однажды тебе придётся открыть собственный трактир.
— А почему бы и нет? Назову его «У справедливого судьи». Вино будут наливать только после того, как я проверю его качество.
— Тогда посетители будут уходить раньше, чем ты закончишь проверку, — заметил Давид.
Сулейман посмотрел на него с укоризной.
— Вот за это я и не люблю философов. Они способны испортить даже хороший обед.

Вечером Саят вернулся в мастерскую Авака. День выдался насыщенным, и ему хотелось побыть одному. Он достал тетрадь и записал несколько строк, которые пришли ему в голову ещё во время песни.
Затем отложил перо и посмотрел на соседний двор.
В окне дома Меликяна горел свет. За занавеской двигалась женская фигура. Саят не мог разглядеть лица, но почему-то подумал, что это Мариам.
Он взял инструмент и тихо повторил мелодию, которая помогла остановить ссору. Затем добавил к ней несколько новых звуков. Получалось что-то более мягкое и задумчивое.
Вскоре из соседнего двора донёсся голос:
— Это новая песня?
Саят поднял голову. У стены стояла Мариам.
— Пока только начало.
— О чём она?
— О людях, которые не умеют уступать.
— Значит, о половине Тифлиса.
— Возможно, и о второй половине.
Мариам улыбнулась.
— Сегодня я слышала, что вы остановили ссору в трактире.
— Кто рассказал?
— Сулейман. Он утверждает, что без его участия всё могло закончиться гораздо хуже.
— Я не сомневаюсь. Но, кажется, он забыл упомянуть, что сначала пытался решить спор при помощи вина.
— Он и мне рассказал об этом. Причём с большим достоинством.
Саят рассмеялся.
— Сулейман умеет превращать любую неудачу в рассказ о собственной победе.
— А вы умеете превращать чужие ссоры в песни.
— Не всегда.
— Но сегодня получилось.
Он посмотрел на неё.
— Вы действительно слышали песню?
— Да. И мне понравились последние строки.
— Какие именно?
— О том, что дружбе негде жить, если побеждает гордость.
Саят задумался.
— Я боялся, что эта мысль прозвучит слишком просто.
— Иногда простые мысли труднее всего принять.
Они немного помолчали.
— Мариам, — произнёс Саят, — я хотел спросить вас об одном письме.
Она внимательно посмотрела на него.
— О каком?
— О том, которое я получил несколько дней назад. На печати был знак, похожий на ветку с двумя листьями. Вы говорили, что видели такой узор.
Мариам не сразу ответила.
— Да. Мне кажется, он был на одном украшении моей тёти.
— Значит, вы знаете, кому принадлежит письмо?
— Нет. Но, возможно, моя тётя могла бы объяснить, откуда взялся этот знак.
— Вы спросите её?
Мариам слегка улыбнулась.
— А вы так сильно хотите узнать отправителя?
— Мне кажется, я уже начинаю понимать, что это за письмо.
— И что же вы поняли?
— Что оно принесло больше вопросов, чем ответов.
— Это бывает с хорошими письмами.
— А с плохими?
— Они обычно не доходят до адресата.
Саят рассмеялся.
В этот момент из дома раздался голос Артёма:
— Мариам! Ты опять возле стены?
— Я уже иду, отец!
Она посмотрела на Саята.
— До завтра.
— До завтра.
Мариам направилась к дому, а Саят ещё долго сидел у мастерской, перебирая струны.
Он понимал, что их разговоры становятся всё более личными. Но не хотел торопить события. Впервые за долгое время ему было интересно не только то, что человек говорит, но и то, о чём он предпочитает молчать.

Позднее, когда город уже погрузился в ночную тишину, Авак вышел из мастерской и увидел Саята, который всё ещё сидел во дворе.
— Ты опять не спишь?
— Мне не хочется.
— Значит, день был удачным?
— По-разному.
— Если человек способен увидеть в одном дне и удачу, и затруднение, значит, он ещё не потерял способность думать.
Саят улыбнулся.
— Мастер, ты сегодня особенно разговорчив.
— А ты особенно молчалив.
Авак сел рядом.
— Знаешь, что я понял за свою жизнь? Люди часто ждут, что их услышат, но редко задаются вопросом, умеют ли они слушать других. Ты сегодня напомнил им об этом. Но не думай, что песня всегда сможет остановить ссору. Есть люди, которые не хотят слышать даже собственную совесть.
Саят посмотрел на небо.
— Тогда зачем продолжать петь?
Авак ответил не сразу.
— Потому что даже если песня не изменит всех людей, она может изменить одного. А иногда этого достаточно, чтобы мир стал немного лучше.
Молодой музыкант ничего не сказал. Он взял инструмент и тихо заиграл.
В старом Тифлисе вечерние огни постепенно гасли, но музыка ещё некоторое время звучала над узкими улицами, над дворами, над крышами домов, в которых жили люди с разными судьбами и разными заботами.
И никто из них не знал, что однажды эти мелодии переживут тех, кто сегодня спорил, смеялся, любил и мирился.

Часть вторая. «Любовь, интриги и прочие неприятности»
Глава девятая. Три поклонника и одна тайна
В доме тёти Тамары с самого утра царило необычное оживление. Служанка то и дело выносила из кухни подносы, на столах появлялись блюда, которые обычно берегли для особых случаев, а сама хозяйка, надев праздничное платье и украсив волосы старинной серебряной заколкой, следила за приготовлениями с таким вниманием, словно ожидала не гостей, а самого царя Ираклия.
Мариам, наблюдавшая за этой суетой из окна, наконец не выдержала.
— Тётя, скажи мне честно: у нас сегодня семейный вечер или заседание совета по устройству моей судьбы?
Тамара обернулась и улыбнулась.
— А разве одно мешает другому? В нашем городе даже семейные вечера иногда заканчиваются решениями, которые потом приходится обсуждать целыми кварталами.
— Тогда я надеюсь, что сегодня совет обойдётся без голосования.
— Не беспокойся, дорогая. Голосовать будут мужчины, а решать всё равно тебе.
Мариам рассмеялась, но в её улыбке оставалась настороженность. Она уже знала, что приглашение к тёте было не совсем обычным. Артём Меликян, её отец, ничего прямо не сказал, однако за последние дни несколько раз заводил разговор о Геворге, его семье и выгодных торговых связях. А Тамара, которая умела читать мысли окружающих лучше, чем некоторые — письма, явно задумала нечто большее, чем простое угощение.
Первым появился Геворг. Он был одет с безупречной аккуратностью, держался уверенно и принёс хозяйке небольшой подарок — дорогую шкатулку с тонкой резьбой. Тамара поблагодарила его, но, заметив, как он ищет глазами Мариам, лишь слегка приподняла бровь.
Следом пришёл Арам, сын ювелира. В отличие от Геворга, он не пытался произвести впечатление дорогими вещами. Он принёс маленькую серебряную подвеску собственной работы и сразу признался, что не уверен, понравится ли она хозяйке.
— Если не понравится, — сказал он, — я смогу переделать её. Серебро не обидится.
— А человек? — спросила Мариам.
— Человек иногда обижается даже на то, что ему идёт на пользу. С ним труднее, чем с серебром.
Мариам улыбнулась. Арам умел говорить легко, но за его шутками иногда скрывалась неожиданная наблюдательность.
Последним появился Карен. Он был сдержан, не стремился занять центральное место в разговоре и, в отличие от остальных, принёс не подарок, а старинную книгу, которую, по его словам, давно искал для тёти Тамары.
— Я подумал, что ей будет приятнее получить то, что она действительно хотела прочитать, — объяснил он.
— Вот это уже опасный поступок, — заметила Тамара. — Человек, который помнит чужие желания, может однажды стать незаменимым.
— Или просто внимательным, — ответил Карен.
— Не скромничай, молодой человек. Внимательность в наше время встречается реже золота.
Когда все собрались за столом, разговор быстро стал общим. Геворг рассказывал о торговых делах, Арам вспоминал забавный случай в мастерской отца, а Карен рассуждал о том, как разные языки меняют звучание одних и тех же мыслей.
Сулейман, приглашённый как старый знакомый семьи, сидел ближе всех к блюдам и с большим удовольствием поддерживал разговор.
— Я всегда говорил, — заявил он, поднимая бокал, — что хорошее общество определяется не количеством гостей, а качеством угощения.
— А я думала, качеством беседы, — заметила Мариам.
— Это тоже важно. Но беседа без угощения напоминает песню без музыки. Вроде слова есть, а душа не знает, куда ей деваться.
— Значит, сегодня мы можем не беспокоиться за твою душу, — сказала Тамара. — Она уже устроилась возле самого большого блюда.
Все засмеялись.
Постепенно разговор всё же вернулся к Мариам. Геворг заговорил о том, что в их семьях давно знакомы и что было бы естественно укрепить дружбу ещё теснее. Арам, не желая уступать ему инициативу, заметил, что иногда самые крепкие отношения начинаются вовсе не с договорённостей. Карен промолчал, но его взгляд на мгновение задержался на Мариам.
— Вы все говорите так, будто обсуждаете какую-то сделку, — наконец произнесла она. — Один предлагает укрепить связи, другой — начать с дружбы, третий предпочитает молчать. А меня никто не спросил, чего хочу я сама.
Геворг слегка смутился.
— Мы не хотели тебя обидеть.
— Я и не обиделась. Просто хочу, чтобы вы помнили: я не товар в лавке моего отца, который можно оценить, похвалить и приобрести.
Арам первым поднял руки в знак примирения.
— Признаю, сравнение не в нашу пользу. Но, если позволишь, я бы предпочёл узнать тебя не по описанию, а по собственным наблюдениям.
— Это уже разумнее, — ответила Мариам.
Карен посмотрел на неё с уважением.
— Человек должен иметь право выбирать не только того, с кем ему жить, но и то, каким человеком ему оставаться.
Геворг хотел что-то возразить, однако передумал и взял бокал.
Тамара, наблюдавшая за разговором, решила сменить тему.
— Мариам, расскажи нашим гостям ту историю о птице, которую ты недавно придумала. Кажется, она сегодня будет весьма кстати.
Мариам на мгновение задумалась, а затем заговорила:
— Один человек купил красивую птицу. Она обладала чудесным голосом, и он решил, что теперь каждый день будет слушать её песни. Он поставил клетку у окна, кормил птицу, чистил её жилище и даже украсил прутья золотом. Но птица молчала. Тогда он купил ей зеркало, чтобы она видела себя, потом поставил рядом другую птицу, чтобы ей было с кем разговаривать. Ничего не помогало. Наконец он спросил мудреца, почему птица не поёт, хотя у неё есть всё необходимое.
— И что ответил мудрец? — спросил Карен.
— Он сказал: «Ты дал ей красивую клетку, но забыл спросить, хочет ли она в ней жить».
За столом воцарилось молчание. Даже Сулейман на мгновение перестал жевать.
— А что же было дальше? — спросил Арам.
— Человек открыл дверцу. Птица вылетела, села на ветку и запела. Тогда хозяин понял, что прежде он покупал не песню, а право распоряжаться певцом.
Тамара одобрительно кивнула.
— Хорошая история. Только у неё есть один недостаток.
— Какой? — спросила Мариам.
— Ты не сказала, кто теперь будет кормить птицу.
Сулейман расхохотался так громко, что чуть не опрокинул бокал.
— Вот! Вот настоящий вопрос! Свобода свободой, а ужин по расписанию никто не отменял!
Смех вернулся к столу, и напряжение немного ослабло. Но каждый из троих молодых людей, кажется, понял рассказ по-своему.
Геворг задумался о том, что одной состоятельной семьи и доброго имени недостаточно, чтобы завоевать расположение девушки. Арам решил, что ему следует меньше говорить о своих намерениях и больше слушать. Карен же ничего не сказал, но в его глазах появилось то выражение, которое бывает у человека, неожиданно обнаружившего в чужих словах знакомую мысль.
Позднее, когда гости перешли в соседнюю комнату, Тамара попросила Мариам помочь ей проверить подарки. Девушка задержалась возле серебряной подвески Арама. На ней были изображены две тонкие веточки с листьями.
— Тётя, посмотри.
Тамара подошла ближе. Улыбка исчезла с её лица.
— Где ты это видела?
— На подвеске. И ещё… на знаке, о котором мы говорили. На том самом изображении с двумя листьями.
Тамара осторожно взяла украшение.
— Не торопись с выводами, Мариам. Одинаковые узоры встречаются чаще, чем нам кажется.
— Но почему ты так встревожилась?
— Потому что иногда старые вещи напоминают о людях, которых давно нет рядом.
Она положила подвеску на стол и некоторое время молчала.
В этот момент в комнату заглянул Гиви. Он выглядел необычно серьёзным для мальчика, который обычно приносил новости быстрее, чем успевал понять их смысл.
— Тамара-ханум, меня просили передать это Саяту.
Он протянул небольшой свёрток. Тамара посмотрела на него, затем на Мариам.
— Кто просил?
— Не знаю. Один человек у ворот. Сказал, чтобы я отдал лично и никому больше не показывал.
— И ты, конечно, никому не показывал? — спросила Мариам.
Гиви обиженно выпрямился.
— Я только Сулейману рассказал, что мне поручили секретное дело. Но сам свёрток не показывал!
— Значит, тайна уже стала известна по меньшей мере одному человеку, — заметила Тамара.
— Сулейман не считается, — уверенно сказал мальчик. — Он всё равно забывает половину того, что ему рассказывают.
Тамара рассмеялась, но свёрток взяла осторожно. На серебряной пластинке, лежавшей внутри, было выгравировано изображение двух листьев. Под ним стояло одно слово: «Скоро».
Вечером Гиви доставил пластинку Саяту. Молодой музыкант долго рассматривал её, пытаясь понять, кто мог послать ему этот знак. Он вспомнил письмо, загадочный голос за стеной, слова Авака о необходимости осторожности. Всё это постепенно складывалось в одну цепь, но недостающее звено никак не находилось.
Авак, заметив его задумчивость, спросил:
— Опять письмо?
— Теперь не письмо. Знак.
— Знаки иногда говорят меньше, чем люди, но заставляют думать дольше.
— Ты знаешь, что означает этот рисунок?
Мастер внимательно посмотрел на пластинку.
— Я видел похожие украшения. Но не стану утверждать, что именно этот знак имеет какое-то определённое значение.
— А слово «Скоро»?
— Это уже не знак, а обещание. Или предупреждение. Разница иногда выясняется слишком поздно.
Саят убрал пластинку в карман.
В ту же ночь Мариам получила от тёти Тамары короткую записку. В ней было всего две строки:
«Не всякая тайна должна оставаться тайной. Но не всякий человек должен узнать её первым».
Мариам перечитала записку несколько раз. Она понимала, что тётя знает больше, чем говорит, но не стала задавать вопросов. Иногда ожидание ответа было не менее важным, чем сам ответ.
А в другом конце города Сулейман, уже собираясь спать, вдруг вспомнил, что ему тоже поручили передать одно важное сообщение. Он нахмурился, пытаясь восстановить подробности, но так и не смог вспомнить, кому именно и от кого.
— Ничего, — пробормотал он, укладываясь на подушку. — Утро вечера мудренее. А если не вспомню, значит, сообщение было не таким уж важным.
Он ещё не знал, что именно эта привычка — полагаться на память, не проверяя собственные догадки, — очень скоро поставит его в положение, из которого не всякий выбрался бы даже с помощью самого искусного поэта Тифлиса.
Глава десятая. Сват, который всё перепутал
В Тифлисе существовало немало занятий, которыми человек мог прославиться на всю округу. Можно было быть искусным ювелиром, умелым торговцем, знаменитым музыкантом или человеком, способным за один вечер примирить двух соседей, которые не разговаривали друг с другом уже двадцать лет. Но особое место среди городских талантов занимало сватовство. Здесь требовались не только красноречие и знание человеческих характеров, но и редкая способность помнить, кому что обещано, кто на ком собирается жениться и чья мать уже успела поссориться с будущей свекровью.
Сулейман считал себя человеком, вполне подходящим для этой важной деятельности. Он знал множество семей, был знаком с купцами, ремесленниками, хозяевами трактиров и даже с некоторыми людьми, которые предпочитали не называть своих занятий. Он умел говорить с богатыми так, чтобы они не чувствовали себя обманутыми, а с бедными — так, чтобы те не замечали, что их уже угостили за чужой счёт.
Правда, опыта настоящего сватовства у него почти не было. Но Сулейман полагал, что это обстоятельство не должно мешать человеку, обладающему природным даром убеждения.
Всё началось утром, когда к нему в лавку заглянул знакомый торговец по имени Мартирос. Это был невысокий, аккуратный человек с тщательно расчёсанной бородой и привычкой трижды проверять каждое слово, прежде чем произнести его вслух.
— Сулейман, мне нужна твоя помощь.
— Если речь о деньгах, то ты пришёл не по адресу. Если о совете, то садись. Если о хорошем вине, то я готов выслушать тебя немедленно.
— Мне нужен посредник.
Сулейман отложил чашку.
— Между кем?
— Между двумя семьями.
— Вот это уже интересно. Продолжай.
Мартирос объяснил, что его племянник Левон давно присматривается к дочери одного знакомого семейства. Девушку звали Сона. Она была воспитанной, образованной и, по словам дяди, не лишённой характера. Родители её не возражали против знакомства, но хотели сначала понять, насколько серьёзны намерения молодого человека.
— Левон должен прийти вечером в дом её родителей, — сказал Мартирос. — Но прежде нужно передать им приглашение на небольшую семейную встречу. Никакой торжественности, никаких громких обещаний. Просто знакомство.
— Понимаю, — важно кивнул Сулейман. — Скромность, уважение и осторожность. В сватовстве это три главные добродетели.
— Именно поэтому я и пришёл к тебе. Только прошу: не перепутай ни адрес, ни имена.
Сулейман слегка обиделся.
— Мартирос, ты меня за кого принимаешь? Я однажды доставил письмо в другой конец города, когда у меня даже не было адреса!
— Вот именно. Поэтому я и прошу тебя быть внимательным.
Мартирос назвал улицу, дом и имя отца девушки — Григор. Сулейман повторил всё вслух, но в тот момент в лавку вошёл покупатель, потребовавший срочно показать ему две бочки вина. Разговор прервался. Мартирос ушёл, оставив поручение на совести посредника, а Сулейман, уверенный, что ничего не забудет, занялся покупателем.
К полудню он уже успел выпить чай с Давидом, обсудить цены на виноград и поссориться с одним человеком, который утверждал, что вино прошлого урожая было лучше нынешнего. К вечеру же в его памяти осталось только одно: нужно передать приглашение в какую-то семью, где есть девушка по имени Сона.
Именно тогда судьба решила проверить его способности.
На улице Сулейман встретил Арама, сына ювелира. Молодой человек направлялся к мастерской отца и нёс небольшой футляр.
— Куда спешишь? — спросил Сулейман.
— К отцу. Он просил закончить одно украшение.
— Женихи нынче стали трудолюбивыми, — заметил Сулейман. — Раньше молодой человек думал о невесте, а теперь ещё и украшения сам выбирает.
Арам улыбнулся.
— А ты, я вижу, опять собираешься женить половину Тифлиса?
— Пока только четверть. Остальные ещё не созрели.
Они посмеялись и разошлись.
Через несколько минут Сулейман встретил Карена. Тот шёл из книжной лавки, держа под мышкой свёрнутую рукопись.
— Карен! Хорошо, что встретил тебя. Ты ведь знаешь семью Меликянов?
— Разумеется.
— А Мариам сегодня дома?
— Думаю, да. А почему ты спрашиваешь?
Сулейман вспомнил, что Мариам недавно была в центре внимания нескольких молодых людей. В его голове возникла мысль: неужели кто-то из поклонников наконец решился на серьёзный шаг? Он решил, что поручение Мартироса, должно быть, каким-то образом связано с этим знакомством. Ведь имя девушки тоже начиналось на «С», а в Тифлисе, как известно, многие имена начинались на одну и ту же букву.
— Передай Мариам, что сегодня вечером будет встреча. И пусть не удивляется, если придёт молодой человек с серьёзными намерениями.
Карен внимательно посмотрел на него.
— Кто именно придёт?
— Вот это уже не моя тайна. Я только передаю приглашение.
— А кто пригласил?
— Люди, которые знают, что делают.
Карен улыбнулся, но в его взгляде появилось сомнение.
— Сулейман, ты уверен, что говоришь именно о Мариам?
— Конечно! Разве я похож на человека, который путает девушек?
— Нет, — ответил Карен. — Ты похож на человека, который путает всё остальное.
Сулейман не оценил шутку и поспешил дальше.
Карен не стал передавать сообщение сразу. Он решил сначала выяснить, не произошло ли какой-нибудь ошибки. Но в тот день он встретил Мариам лишь поздно вечером, когда девушка уже собиралась домой от тёти Тамары. Тогда он рассказал ей о странном приглашении.
— Сулейман сказал, что сегодня будет встреча и что может прийти молодой человек с серьёзными намерениями, — произнёс Карен.
Мариам остановилась.
— Сулейман сказал именно так?
— Почти дословно.
— А кто приглашает?
— Он не объяснил.
Мариам задумалась. В последние дни вокруг неё происходило слишком много странного: письма, серебряная пластинка, разговоры тёти Тамары, три поклонника и теперь ещё таинственная встреча. Она не исключала, что кто-то из молодых людей решил действовать без её согласия.
— Спасибо, Карен. Я сама разберусь.
В это время Сулейман уже направлялся к дому Артёма Меликяна. Он решил, что раз уж начал посредничать, то должен довести дело до конца. К тому же ему хотелось увидеть, как отреагирует отец Мариам на известие о серьёзных намерениях одного из молодых людей.
Артём встретил его у входа.
— Сулейман? Что привело тебя ко мне в такой час?
— Дело семейное, Артём-ага. Очень деликатное.
— Слушаю.
Сулейман огляделся, словно опасался, что за каждым углом могут скрываться посторонние уши.
— Есть один молодой человек. Из хорошей семьи. Намерения серьёзные. Хотел бы сегодня вечером встретиться с вашей дочерью.
Артём нахмурился.
— Кто этот молодой человек?
— Этого я пока не могу сказать.
— Почему?
— Потому что в подобных делах сначала нужно узнать, согласна ли семья принять предложение.
Артём некоторое время смотрел на него, затем медленно произнёс:
— Сулейман, ты пришёл ко мне сватать мою дочь и не знаешь имени жениха?
— Имя я знаю, конечно. Просто не хотел торопиться.
— Тогда назови его.
Сулейман почувствовал, что разговор принимает неожиданный оборот.
— Левон, — произнёс он наконец.
— Какой Левон?
— Тот самый.
— У меня среди знакомых несколько Левонов.
— Вот поэтому я и говорю, что дело деликатное.
Артём покачал головой.
— Ты что-то перепутал, мой друг.
— Ничего я не перепутал! — возразил Сулейман. — Я человек точный. Только иногда обстоятельства меняются быстрее, чем успеваешь их запомнить.
Артём уже собирался пригласить его в дом, чтобы спокойно разобраться, но тут появилась Мариам. Она услышала последние слова и остановилась у двери.
— Отец, кажется, сегодня кто-то решил устроить мою судьбу без моего участия.
— Сулейман утверждает, что у тебя появился жених, — ответил Артём.
— Какое интересное известие. А он сам об этом знает?
Сулейман развёл руками.
— Молодёжь нынче стала слишком требовательной. Раньше, бывало, сначала знакомились, потом спрашивали согласия. А теперь хотят знать всё заранее.
Мариам едва заметно улыбнулась.
— Тогда, Сулейман, давай начнём с простого. Кто просил тебя передать приглашение?
Сулейман назвал Мартироса.
— А кому именно?
— Семье Григора.
— И как зовут девушку?
— Сона.
Мариам посмотрела на отца, затем снова на Сулеймана.
— Значит, ты перепутал не только адрес, но и девушку.
Сулейман замер. Несколько мгновений он молчал, пытаясь понять, как одно небольшое поручение могло привести его в дом совершенно другой семьи.
— Но ведь и у вас есть молодые люди, которые хотят познакомиться! — наконец нашёлся он.
— Есть, — согласилась Мариам. — Только они пока не нанимали тебя своим представителем.
Артём не выдержал и рассмеялся.
— Сулейман, ты опасный человек. Тебе нельзя поручать даже доставку хлеба, если на улице есть ещё одна пекарня.
— Я всё исправлю! — заявил посредник. — Сейчас же отправлюсь к настоящему Григору и передам приглашение.
— А если встретишь другого Григора? — спросила Мариам.
— Тогда сначала спрошу фамилию!
Он уже направился к выходу, когда Мариам остановила его:
— Подожди. Ты сказал Карену, что сегодня вечером может прийти молодой человек с серьёзными намерениями. Откуда взялась эта часть сообщения?
Сулейман почесал затылок.
— Видимо, я немного украсил поручение. Для убедительности.
— Значит, ты добавил к чужому приглашению ещё и собственную выдумку?
— Не выдумку, а пояснение.
— Сулейман, в семейных делах пояснения иногда обходятся дороже самого приглашения.
Он виновато улыбнулся.
— Признаю. Здесь я поступил не лучшим образом.
Мариам смягчилась.
— Ничего страшного. Только в следующий раз, прежде чем устраивать чужую судьбу, постарайся узнать, кому именно она принадлежит.
Сулейман поклонился с таким видом, словно получил важное государственное поручение.
— Обещаю. Отныне буду записывать всё. Имена, адреса, намерения, даже погоду, если она имеет отношение к делу.
— Начни хотя бы с имён, — посоветовал Артём.
Сулейман ушёл, а Мариам ещё долго улыбалась. Но за смешной историей скрывалось нечто, что её беспокоило. Если кто-то действительно пытался устроить встречу, не сообщив ей подробностей, то случайная ошибка Сулеймана могла оказаться не такой уж случайной.
Поздно вечером она встретилась с Кареном. Тот рассказал, что не стал передавать приглашение дальше, поскольку сам усомнился в словах Сулеймана.
— Ты поступил правильно, — сказала Мариам. — Я не люблю, когда люди принимают решения за меня, даже если делают это из добрых побуждений.
— А если кто-то просто хочет познакомиться?
— Тогда он может обратиться ко мне сам. Не думаю, что для этого обязательно нужен посредник с такой богатой фантазией.
Карен рассмеялся.
— Боюсь, Сулейман не согласится. Он считает себя необходимым человеком в каждом важном деле.
— Пусть считает. Главное, чтобы не перепутал меня с кем-нибудь ещё.
Они простились у ворот. Мариам направилась домой, а Карен задержался на улице, задумчиво глядя вслед девушке.
В это время Сулейман, наконец добравшийся до дома Мартироса, обнаружил, что тот уже ушёл по делам. Его встретила жена торговца и сообщила, что семейное приглашение больше не требуется: Григор сам прислал ответ и согласился принять Левона на следующий вечер.
Сулейман облегчённо вздохнул.
— Вот видите! Всё устроилось без меня.
— Но ведь Мартирос просил вас передать приглашение, — удивилась женщина.
— Я и собирался. Только по дороге выяснилось, что судьба любит самостоятельность.
Он попрощался и вышел на улицу. В голове у него уже складывалось объяснение, которое он собирался завтра рассказать Давиду. В этой версии он не путал адреса, не выдумывал намерений и не вмешивался в чужие семейные дела. Он просто помогал людям, а обстоятельства немного усложнили задачу.
Однако вечером, когда Сулейман проходил мимо мастерской Авака, он увидел Саята. Молодой музыкант сидел у входа и перебирал струны инструмента.
— Сулейман! — окликнул он. — Мне сказали, ты сегодня занимался сватовством.
— Кто сказал?
— В Тифлисе новости распространяются быстрее, чем ветер над Курой.
— Тогда скажи ветру, что он слишком много болтает.
Саят улыбнулся.
— И как успехи?
— Превосходные. Я почти женил одного человека на девушке, которую он даже не собирался сватать.
— Почти?
— К счастью, вовремя вмешалась сама девушка.
Саят засмеялся, но затем заметил, что Сулейман всё ещё выглядит озабоченным.
— Что случилось?
— Ничего. Просто я начинаю понимать, что в нашем городе слишком много людей, которые хотят распоряжаться чужой судьбой.
— А ты сам?
— Я? Я только помогаю.
— Вот в этом и опасность, — мягко ответил Саят. — Иногда человек, который хочет помочь, первым должен спросить, нужна ли его помощь.
Сулейман задумался.
— Ты, конечно, прав. Но если все начнут спрашивать разрешения, кто же тогда будет устраивать праздники, знакомить людей и мирить соседей?
— Тот, кому доверяют.
Сулейман посмотрел на него с некоторым уважением.
— Молод ты ещё, Саят, а говоришь иногда так, будто прожил три жизни. Только запомни: доверие — вещь хорошая, но за столом оно не заменяет ужин.
Он похлопал музыканта по плечу и пошёл дальше.
Саят проводил его взглядом. Потом снова взял инструмент и заиграл негромкую мелодию. В ней было что-то смешливое, почти озорное, но за лёгкостью угадывалась задумчивость. Он вспомнил серебряную пластинку с двумя листьями и слово «Скоро». Кто-то продолжал подавать ему знаки, но пока не желал открывать своё лицо.
А в доме Тамары тётя и Мариам вновь обсуждали старинное украшение. Тамара наконец согласилась рассказать, что изображение двух листьев принадлежало не просто ювелирному узору. Когда-то оно было знаком одной семьи, чья история тесно переплелась с судьбами нескольких жителей старого Тифлиса.
— И почему же ты раньше ничего не говорила? — спросила Мариам.
— Потому что некоторые истории нельзя рассказывать по частям. Если открыть одну дверь, за ней обнаружатся ещё три.
— А теперь ты готова открыть первую?
Тамара посмотрела на племянницу.
— Думаю, пришло время. Но не сегодня. Завтра я покажу тебе одну вещь, которая много лет хранится в моём доме. Возможно, тогда ты поймёшь, почему этот знак снова появился в нашей жизни.
Мариам хотела задать ещё один вопрос, но тётя уже поднялась и направилась к старому шкафу, стоявшему у дальней стены.
Она достала из него небольшой деревянный ларец, покрытый потемневшей резьбой. На крышке были изображены две ветви, сходившиеся у тонкого круга.
Мариам узнала рисунок. Это был тот же самый знак.
Глава одиннадцатая. Ужин с неожиданным продолжением
На следующий день тётя Тамара с самого утра была необыкновенно занята. Она велела вымыть старинную посуду, достать из кладовой несколько бутылок вина, которые берегла для особых случаев, и приготовить ужин, хотя ещё никто не знал, кто именно придёт в гости.
Мариам наблюдала за приготовлениями с растущим любопытством.
— Тётя, вчера ты обещала показать мне одну вещь. Я надеюсь, что сегодня не придётся ждать до полуночи?
— Терпение, дорогая. Старинные тайны не любят, когда их торопят.
— А современные тайны?
— Современные обычно торопятся сами. Особенно если к ним имеет отношение Сулейман.
Мариам рассмеялась.
— После вчерашнего я уже ничему не удивлюсь.
Тамара подошла к старому шкафу и достала небольшой деревянный ларец, который накануне показала племяннице. Он был сделан из тёмного дерева, а его крышку украшала тонкая резьба. На ней действительно изображались две ветви, сходившиеся у небольшого круга.
— Этот ларец принадлежал моей матери, — начала Тамара. — А до неё — её матери. Он переходил из рук в руки, но никто не говорил о нём посторонним. В нашей семье считали, что некоторые вещи лучше хранить не ради их стоимости, а ради памяти.
Она открыла крышку. Внутри лежали несколько писем, старинная брошь, маленькое зеркальце и пожелтевшая от времени ткань, в которую было завёрнуто кольцо.
Мариам осторожно взяла брошь. На ней были выгравированы две ветви с листьями — почти такие же, как на серебряной пластинке, которую недавно получил Саят.
— Значит, это семейный знак?
— Не совсем. Когда-то его использовали люди, связанные между собой давней дружбой. Они не принадлежали к одной семье, но дали друг другу обещание помогать в трудные времена. Их было несколько. Среди них были торговцы, музыканты и люди, чьи имена теперь почти забыты.
— А почему именно две ветви?
— Говорили, что одна символизирует память, другая — надежду. А круг между ними означает, что ни одно обещание не должно разрывать связь между людьми.
Мариам внимательно рассматривала брошь.
— А какое отношение это имеет к Саяту?
Тамара не сразу ответила.
— Вот этого я пока не знаю. Но вчера, когда Гиви принёс серебряную пластинку, я поняла, что кто-то снова пользуется старым знаком. И если этот человек действительно знает историю нашего дома, он должен знать и кое-что ещё.
— Что именно?
— Что не все обещания, данные много лет назад, были исполнены.
Тамара закрыла ларец, словно боялась, что даже стены могут подслушать её слова.
Мариам хотела продолжить расспросы, но в это время во двор вошёл Артём. Он пришёл раньше обычного и, увидев открытую крышку ларца, удивлённо остановился.
— Тамара, ты всё-таки решила показать ей?
— Пришло время.
Артём некоторое время молчал, затем посмотрел на дочь.
— Я надеялся, что эта история больше не коснётся нашей семьи.
— Значит, ты тоже её знаешь? — спросила Мариам.
— Знаю только то, что рассказывали мне в детстве. И, пожалуй, лучше бы некоторые подробности так и остались забытыми.
— Отец, ты ведь не собираешься опять говорить загадками?
Артём улыбнулся, но улыбка его была невесёлой.
— Нет, дорогая. Просто сегодня вечером у нас будут гости. Возможно, среди них найдётся человек, который сможет рассказать больше, чем мы.
Мариам посмотрела на тётю.
— И кто же этот таинственный гость?
— Пока не знаю, — ответила Тамара. — Но приглашение уже отправлено.
К вечеру дом наполнился запахом жареного мяса, пряностей и свежего хлеба. На столе стояли блюда с зеленью, сыром, орехами и фруктами. Тамара распорядилась поставить дополнительные свечи, хотя до темноты оставалось ещё достаточно времени.
Первым пришёл Давид. За ним появился Сулейман, который с порога объявил, что после вчерашнего происшествия решил отказаться от сватовства и посвятить себя исключительно торговле.
— Это разумное решение, — заметил Артём. — В торговле ты хотя бы знаешь, кому что продаёшь.
— Не всегда, — возразил Сулейман. — Но там ошибки можно исправить скидкой.
— А в сватовстве?
— Там скидкой не отделаешься. Особенно если перепутаешь невесту.
Все засмеялись.
Следом пришёл Карен. Он принёс Тамаре книгу, которую обещал найти, и сразу заметил, что в доме царит необычная атмосфера.
— Сегодня у вас не просто ужин, — сказал он.
— А что же ещё? — спросила Тамара.
— По лицам хозяев видно, что они ожидают какого-то события.
— Ты слишком наблюдателен, Карен. Это качество может помешать тебе спокойно жить.
— Зато помогает не попадать в неприятности.
— Тогда садись поближе к Сулейману. Ему особенно полезно иметь рядом человека с таким качеством.
Последним из приглашённых оказался Авак. Его появление удивило Мариам: старый мастер редко бывал в домах, предпочитая проводить вечера в своей мастерской.
— Авак, как хорошо, что ты пришёл! — обрадовалась Тамара.
— Я бы не пришёл, если бы не получил приглашение с таким странным содержанием.
— Что же в нём было странного? — спросил Артём.
— Там было написано: «Приходите, если хотите узнать, почему старые песни иногда возвращаются к тем, кто их давно забыл».
Саят, которого Мариам ожидала увидеть среди гостей, пока не появлялся.
— А кто отправил тебе такое приглашение? — спросил Давид.
Авак достал из кармана небольшой листок.
— Подписи не было. Только две ветви и круг.
В комнате стало тихо.
Тамара обменялась взглядом с Артёмом. Мариам почувствовала, как её прежнее любопытство уступает место тревоге.
— Значит, это тот же знак, — произнесла она.
— Да, — ответил Авак. — И я хотел бы понять, кто решил напомнить о нём именно теперь.
Ужин начался без дальнейших объяснений. Хозяева не хотели портить вечер разговорами, которые могли оказаться преждевременными. Гости говорили о городских новостях, о торговле, о недавнем празднике и о том, как быстро меняются привычки молодых людей.
Сулейман, разумеется, не мог долго оставаться в стороне.
— Я заметил, что в последнее время люди стали слишком серьёзными. Везде тайны, письма, знаки, загадочные приглашения. А ведь можно просто прийти в гости, выпить вина и сказать, что тебе нужно.
— Если бы все так поступали, — заметил Карен, — половина городских историй никогда бы не случилась.
— И это было бы большим несчастьем для торговцев вином, — ответил Сулейман.
В этот момент во дворе послышались шаги. Служанка вошла в комнату и сообщила, что пришёл молодой человек, который просит передать хозяевам небольшую посылку.
Тамара попросила впустить его.
Это был Гиви. Он держал в руках свёрток, перевязанный тонкой тёмной лентой.
— Мне сказали передать это лично Тамаре-ханум.
— Кто сказал?
— Один человек возле мастерской Авака. Он просил не задерживать и сказал, что вы поймёте.
Тамара взяла свёрток. На ленте был тот самый знак двух ветвей.
Она осторожно развязала узел. Внутри лежал небольшой листок бумаги и старинная фотография, точнее, выцветший рисунок, выполненный рукой художника. На нём были изображены трое мужчин возле музыкального инструмента. Один из них держал в руках чашу, второй опирался на посох, а третий смотрел прямо перед собой.
На обороте стояла короткая надпись:
«То, что было обещано, должно быть возвращено. Спросите у мастера, который помнит старую мелодию».
Авак взял рисунок и долго всматривался в лица.
— Ты узнаёшь кого-нибудь? — спросил Артём.
— Да, — ответил мастер. — Хотя прошло столько лет, что я не ожидал увидеть это изображение снова.
Он указал на мужчину с музыкальным инструментом.
— Это мой учитель.
Тамара побледнела.
— Твой учитель? Но ведь ты говорил, что он умер задолго до того, как ты открыл собственную мастерскую.
— Так и есть. Я был ещё совсем молодым, когда он ушёл из жизни. Но я хорошо помню его рассказы. Он знал множество песен, которые не записывал на бумаге. Говорил, что некоторые мелодии нужно передавать только тем, кто способен понять их смысл.
— А эти двое? — спросила Мариам.
Авак внимательно посмотрел на остальных изображённых людей.
— Одного я не знаю. А второго видел лишь однажды, когда был мальчиком. Он приходил к учителю поздно вечером и долго разговаривал с ним за закрытыми дверями.
— И что он хотел?
— Не знаю. Но после его ухода учитель несколько дней был необыкновенно молчалив.
Сулейман, который до этого внимательно слушал, вдруг поднял палец.
— Простите, но у меня есть вопрос. Если этот человек приходил поздно вечером и разговаривал за закрытыми дверями, почему никто не спросил его, зачем он пришёл?
— Потому что, Сулейман, — ответил Авак, — не всякий разговор предназначен для посторонних.
— Вот поэтому я и не люблю закрытые двери. За ними всегда происходит что-нибудь интересное, а узнать об этом невозможно.
Мариам взяла рисунок.
— А кто мог отправить его сегодня?
Авак задумался.
— Человек, который знает историю моего учителя. Или тот, кто получил её от кого-то из его близких.
— И почему он обращается именно к Тамаре? — спросил Карен.
Тамара медленно закрыла ларец.
— Потому что, возможно, наша семья тоже связана с этим обещанием.
Артём посмотрел на неё.
— Тамара, ты ведь не собираешься скрывать от нас всё до последнего?
— Нет. Но я должна сначала кое-что проверить.
— Что именно?
— В ларце есть ещё одно письмо. Я никогда не решалась его открыть, потому что оно было адресовано не мне.
Она достала из шкафа ларец, вынула из него пожелтевший конверт и положила на стол. На нём сохранилась печать с двумя листьями. Бумага была старая, но имя получателя читалось ясно.
«Мастеру Авака».
Старый мастер удивлённо посмотрел на конверт.
— Моё имя?
— Нет, — тихо ответила Тамара. — Имя твоего учителя. Тебя назвали в его честь.
Авак долго держал конверт в руках, не решаясь нарушить печать.
— Значит, это письмо всё-таки дошло до меня, — произнёс он наконец.
— Возможно, оно ждало тебя много лет, — сказала Тамара.
Сулейман отодвинул свой бокал.
— Я бы на вашем месте не откладывал. В Тифлисе письма и без того слишком долго ходят по рукам.
На этот раз никто не засмеялся.
Авак осторожно вскрыл конверт. Внутри оказался один лист, исписанный мелким почерком. Он прочитал несколько строк, затем остановился. Лицо его изменилось.
— Что там? — спросила Мариам.
Мастер поднял глаза.
— Здесь говорится о мелодии, которую мой учитель когда-то оставил незаконченной. И о человеке, которому он обещал передать её.
— Кому? — спросил Карен.
Авак снова посмотрел на письмо.
— Саяту.
Мариам почувствовала, как сердце её забилось быстрее.
— Значит, всё это связано с ним?
— Похоже на то.
— Но откуда твой учитель мог знать Саята? — спросил Артём.
Авак покачал головой.
— Он умер задолго до того, как Саят стал известен в городе. Но, возможно, речь идёт не о личном знакомстве. Иногда музыка находит человека через много лет после того, как её создал тот, кто уже не может услышать исполнение.
Тамара внимательно посмотрела на письмо.
— А что ещё там написано?
Авак медленно прочитал последнюю строку:
— «Когда песня найдёт своего певца, верните ему то, что было оставлено в доме у двух ветвей».
Все замолчали.
Мариам первой нарушила тишину:
— Значит, в нашем доме что-то хранится для Саята?
Тамара не ответила. Она подошла к старому шкафу, достала ларец и вынула из него маленький свёрток, завёрнутый в потемневшую ткань.
— Я не знала, что это может иметь отношение к нему, — сказала она. — Мне всегда говорили, что эту вещь нельзя отдавать, пока не появится человек, которому она предназначена.
Она развернула ткань.
Внутри лежала тонкая серебряная пластинка, на которой были выгравированы несколько музыкальных знаков. Они отличались от обычной записи, и даже Авак не сразу понял, что перед ним.
— Это не просто украшение, — произнёс он. — Похоже на часть музыкальной записи.
— Ты можешь прочесть её? — спросила Мариам.
— Не сейчас. Мне понадобится время.
— А Саят должен её увидеть?
— Если письмо говорит правду, то именно он и должен.
Сулейман осторожно поднял бокал.
— Что ж, друзья мои. Кажется, наш ужин всё-таки состоялся не зря. Мы собирались поесть, а вместо этого нашли песню, которая ждала своего певца много лет.
— И тайну, которая, похоже, ещё не закончилась, — добавил Карен.
Сулейман вздохнул.
— Вот этого я и боялся. В последнее время даже ужин в Тифлисе нельзя провести спокойно.
Но никто уже не обращал на него внимания.
Вечер закончился поздно. Гости разошлись, а Авак забрал письмо и сделал зарисовку серебряной пластинки, чтобы на следующий день внимательно изучить её в мастерской. Тамара попросила никому не рассказывать о найденной вещи, особенно пока они не узнают, что именно она означает.
Мариам долго не могла уснуть. Она думала о Саяте, о старом учителе Авака и о песне, которая, возможно, была создана задолго до появления молодого музыканта.
Но больше всего её занимал один вопрос: почему человек, отправивший серебряную пластинку со словом «Скоро», так настойчиво стремился свести Саята с этой старой историей?
В ту же ночь, в небольшой комнате возле мастерской, Саят сидел над чистым листом бумаги. Он собирался записать новую мелодию, но мысли возвращались к знаку двух листьев.
Вдруг за окном послышался тихий стук.
Он открыл дверь. На пороге никого не было. Только на каменном выступе лежал маленький сложенный листок.
Саят развернул его.
«Не ищи песню там, где её оставили. Ищи человека, который боится, что ты её услышишь».
Под запиской стояла та же печать — две ветви и круг.
Саят долго смотрел на эти слова. Затем аккуратно сложил листок и спрятал его рядом с серебряной пластинкой.
Впервые за последние дни он почувствовал не просто любопытство, а тревогу. Кто-то не только знал его имя, но и следил за каждым его шагом. А значит, впереди его ждала не одна встреча, которую нельзя было отменить.
Глава двенадцатая. Слухи быстрее почтовых голубей
В старом Тифлисе новости редко нуждались в особом приглашении. Они появлялись на базаре раньше, чем открывались лавки, проникали в чайные вместе с первыми посетителями и добирались до дальних кварталов быстрее любого посыльного. Иногда достаточно было одного неосторожного слова, произнесённого возле колодца, чтобы к вечеру оно превратилось в историю, в которой уже не оставалось ничего от первоначального события.
Особенно быстро распространялись слухи о любви, деньгах и людях, которые пытались скрыть то, что, по мнению соседей, следовало немедленно предать всеобщей огласке.
Поэтому неудивительно, что уже на следующее утро после ужина у Тамары в городе заговорили о таинственной старинной песне, которую якобы собирались вернуть какому-то молодому музыканту.
Первой новость услышала торговка зеленью возле серных бань. Она рассказала её своей знакомой, будто бы вечером в богатом доме нашли старинное письмо. Знакомая передала историю мужу, муж — приятелю, а тот, встретив Сулеймана, сообщил ему, что в городе объявился человек, который умеет читать музыку по серебряным пластинкам.
Сулейман остановился посреди улицы.
— По серебряным пластинкам? — переспросил он. — А зачем ему это? Обычные ноты дешевле.
— Говорят, там записана мелодия, которую никто не слышал сто лет.
— Сто лет? — Сулейман задумался. — Тогда она, должно быть, очень хорошая. Плохую мелодию забыли бы гораздо раньше.
Он продолжил путь, совершенно не подозревая, что сам уже стал одним из героев городской истории.
К полудню слух приобрёл новые подробности. Теперь рассказывали, будто старинная мелодия принадлежала знаменитому музыканту, который когда-то служил при дворе, а потом исчез вместе с сокровищами. Кто-то уверял, что в пластинке спрятан секретный шифр. Другие говорили, что она указывает дорогу к кладу, оставленному во время давней войны.
Самое удивительное заключалось в том, что каждый рассказчик добавлял к истории что-нибудь своё, но никто не считал себя человеком, который распространяет выдумки. Все были убеждены, что лишь немного уточняют сведения, полученные от надёжных людей.
Сулейман, зайдя в чайную, обнаружил там Давида, который с серьёзным видом обсуждал загадочную находку с двумя посетителями.
— Я слышал, что речь идёт о музыкальной записи, — говорил Давид. — Но никто пока не знает, кто её сделал.
— А я слышал, что пластинка из чистого серебра, — вставил один из посетителей.
— Серебро тут ни при чём, — вмешался Сулейман. — Главное, чтобы мелодия была хорошая. А если она ещё и дорогу к кладу показывает, то я готов выслушать её дважды.
Давид посмотрел на него.
— Ты, кажется, знаешь больше, чем говоришь.
— Я знаю ровно столько, сколько необходимо человеку, чтобы не попасть в неприятности.
— Это не похоже на тебя.
— Вот видишь, как хорошо я умею меняться!
Давид рассмеялся, но затем стал серьёзнее.
— Сулейман, говорят, что вчера у Тамары был необычный ужин. Что там произошло?
— Ничего особенного. Люди собрались, поели, поговорили, нашли старое письмо, увидели серебряную пластинку и обнаружили, что кто-то давно обещал передать её молодому музыканту.
— И ты называешь это ничем особенным?
— По сравнению с тем, что рассказывают на базаре, это действительно скромное событие.
Давид покачал головой.
— Ты понимаешь, что теперь половина города будет искать эту пластинку?
— Пусть ищут. Может быть, найдут хотя бы собственную совесть.
В чайную вошёл Карен. Он услышал последние слова и присел рядом.
— Сулейман, мне кажется, тебе следует быть осторожнее. Сегодня утром меня уже спрашивали, правда ли, что Саят получил от неизвестного человека письмо с угрозами.
Сулейман нахмурился.
— Угрозами? Какие ещё угрозы?
— Говорят, ему запретили исполнять старинную песню.
— Кто запретил?
— Этого никто не знает.
— А откуда известно, что песня вообще существует?
Карен улыбнулся.
— Вот это, пожалуй, самый интересный вопрос.
Сулейман откинулся на спинку стула.
— Я начинаю понимать, почему люди иногда предпочитают молчать. Стоит рассказать кому-нибудь правду, как к вечеру она уже становится совершенно непригодной для употребления.
Тем временем в мастерской Авака происходило нечто менее шумное, но гораздо более важное. Старый мастер положил перед собой рисунок, письмо и сделанную им зарисовку серебряной пластинки. Он внимательно изучал знаки, пытаясь понять, каким образом они могли быть связаны с мелодией, о которой упоминалось в письме.
Микаэл, его ученик, наблюдал за работой.
— Учитель, ты уже понял, что означают эти знаки?
— Пока нет.
— Но ведь ты всю жизнь занимаешься музыкальными инструментами. Разве тебе не знакома такая запись?
— Я знаю множество способов записывать мелодии. Но здесь, возможно, перед нами не запись в привычном смысле. Некоторые знаки могут обозначать не звуки, а порядок исполнения или особенности инструмента.
— Значит, нужно показать пластинку Саяту?
— Именно. Но сначала я хочу убедиться, что не ошибаюсь.
Микаэл помолчал.
— А почему кто-то хочет, чтобы Саят услышал эту песню, если другой человек его от этого предостерегает?
Авак поднял глаза.
— Потому что у каждого человека есть свои причины. Один боится потерять то, что хранит, другой хочет вернуть то, что считает своим. А третий, возможно, просто желает услышать мелодию, которую никто не исполнял много лет.
— И как понять, кто из них прав?
— Не спешить верить тому, кто громче всех говорит о своей правоте.
В этот момент в мастерскую вошёл Саят.
— Доброе утро, мастер.
Авак приветливо кивнул.
— Хорошо, что ты пришёл. Нам нужно поговорить.
Саят заметил на столе знакомый рисунок.
— Это изображение моего знака?
— Не совсем твоего. Оно связано с людьми, которые жили задолго до тебя. Но, похоже, одна из старых историй теперь имеет отношение к твоей судьбе.
Мастер рассказал ему о письме, найденном у Тамары, и о серебряной пластинке, которую она хранила в ларце. Саят слушал внимательно, не перебивая.
— Значит, эту вещь хотят передать мне?
— Так написано в письме.
— А кто её оставил?
— Мой учитель. По крайней мере, так можно понять из сохранившихся записей.
Саят посмотрел на рисунок.
— Но почему он решил, что когда-нибудь я должен буду получить эту мелодию?
Авак задумался.
— Возможно, он не знал твоего имени. Может быть, он говорил о человеке, который сумеет продолжить его работу. Иногда мастер оставляет незавершённое произведение не потому, что не смог его закончить, а потому, что надеется на другого исполнителя.
— А кто-то не хочет, чтобы я его услышал.
— Это тоже возможно. Но пока у нас есть только записка с такими словами. Не стоит принимать её за доказательство чужих намерений.
Саят улыбнулся.
— Ты учишь меня осторожности, мастер. Но я ведь музыкант. Если услышу незнакомую мелодию, разве смогу не попытаться понять её?
— Понять — не значит немедленно исполнить перед всеми.
— Согласен.
Авак посмотрел на молодого человека с одобрением. Ему нравилось, что Саят не стремился превращать каждую загадку в приключение. В нём было любопытство, но не было желания рисковать ради одного только шума.
Когда Саят вышел из мастерской, у ворот его остановил незнакомый человек. Он был одет скромно, держался спокойно и, казалось, специально ждал именно его.
— Вы Саят?
— Да.
— Мне поручили передать вам, что не всякая песня принадлежит тому, кто первым сумеет её исполнить.
Саят внимательно посмотрел на незнакомца.
— А кто поручил?
— Человек, который не желает называть своего имени.
— Тогда передайте ему, что я не собираюсь присваивать чужое. Но если мелодия существует, я хотел бы её услышать.
Незнакомец слегка поклонился.
— Возможно, вам представится такая возможность.
— А почему он сам не придёт?
— Не все могут позволить себе открытое появление.
Саят хотел задать ещё один вопрос, но человек уже направился вниз по улице и вскоре затерялся среди прохожих.
Вечером Мариам пришла к тёте Тамаре. Она была обеспокоена слухами, которые услышала на базаре.
— Тётя, теперь в городе говорят, что Саяту угрожают из-за старинной песни. Одни утверждают, что её нельзя исполнять, другие — что за неё обещано большое вознаграждение.
Тамара тяжело вздохнула.
— Вот почему я не хотела, чтобы эта история стала известна слишком рано.
— Но ведь ты ничего не рассказывала посторонним.
— В нашем городе иногда достаточно открыть старый ларец, чтобы кто-нибудь услышал скрип его крышки.
Мариам села напротив неё.
— Кто-то следит за нами?
— Возможно. Но я не хочу пугать тебя догадками.
— Меня больше пугает, что кто-то пытается управлять Саятом, не объясняя ему ничего.
Тамара внимательно посмотрела на племянницу.
— Ты очень переживаешь за него.
Мариам отвела глаза.
— Я переживаю за человека, который оказался втянут в чужую историю.
— Конечно, дорогая. И я верю тебе. Но иногда забота о другом человеке становится первым признанием, которое мы ещё не готовы произнести вслух.
Мариам ничего не ответила.
В этот момент во двор вошёл Гиви. На этот раз он был не один. За ним следовал мальчик немного старше его, с коротко подстриженными волосами и необыкновенно серьёзным выражением лица.
— Тамара-ханум, этот человек сказал, что у него для вас важное известие.
Тамара поднялась.
— Кто ты?
Незнакомый мальчик протянул ей маленький конверт.
— Мне велели передать его лично. И сказали, что вы узнаете почерк.
Тамара взглянула на конверт и сразу побледнела. Она узнала почерк. Он принадлежал человеку, который много лет назад присылал ей письма, а затем бесследно исчез из её жизни.
— Где ты получил это?
— У старой мастерской возле крепостной стены. Там меня ждал мужчина. Он сказал, что если я встречу вас, то должен передать письмо и попросить не открывать его при посторонних.
Тамара поблагодарила мальчика и отпустила его. Затем долго держала конверт в руках, не решаясь вскрыть.
— Ты знаешь, кто написал? — спросила Мариам.
— Да. Но я не думала, что когда-нибудь снова увижу его почерк.
— Он жив?
— Этого я не знаю.
Тамара осторожно открыла конверт. Внутри находился короткий листок.
«Если старый знак появился снова, значит, время пришло. Не отдавайте пластинку никому, пока не встретитесь с человеком, который знает последнюю строфу».
Ниже стояла подпись, которую Тамара не видела много лет.
Она перечитала письмо и закрыла глаза.
— Что это значит? — спросила Мариам.
— Это значит, что человек, которого я считала навсегда потерянным, возможно, всё ещё рядом.
— И кто он?
Тамара медленно сложила письмо.
— Тот, кто когда-то знал моего отца лучше, чем я сама.
Мариам хотела продолжить расспросы, но тётя покачала головой.
— Сегодня достаточно. Завтра я расскажу тебе всё, что помню.
Вечером Саят вернулся к себе и достал из ящика серебряную пластинку и записку с предупреждением. Он положил их рядом, сравнил знаки и задумался.
Слова незнакомца не выходили у него из головы. Он понимал, что за старой мелодией скрывается нечто большее, чем просто музыкальное произведение. Но ему не хотелось становиться участником чужого спора, в котором никто пока не объяснил, что именно делят его предполагаемые противники.
Он взял инструмент и попробовал сыграть несколько звуков, которые запомнил, рассматривая зарисовку Авака. Мелодия не складывалась. В ней будто не хватало одного движения, одного короткого перехода, без которого вся музыкальная мысль оставалась незавершённой.
Саят отложил инструмент.
— Значит, придётся ждать, — тихо сказал он.
За окном Тифлис постепенно погружался в ночную тишину. Но даже в этот час где-то за стенами домов продолжали обсуждать старинную песню, серебряную пластинку и молодого музыканта, которому, по слухам, предстояло изменить судьбу нескольких семей.
А в доме Тамары старый ларец снова был заперт. Только теперь рядом с ним лежало письмо, которое могло изменить всё, что она знала о прошлом.
И пока город сочинял собственную версию этой истории, настоящий рассказ лишь приближался к тому месту, где уже нельзя было отделаться одними догадками.
Глава тринадцатая. Соперник с длинным языком
В Тифлисе говорили, что у каждого человека есть своё ремесло. Один умел строить дома, другой — ковать железо, третий — торговать так, что покупатель уходил довольным, хотя платил больше, чем собирался. Но существовали и такие люди, чьё главное ремесло заключалось в разговоре. Они могли часами рассуждать о вещах, которых никогда не видели, давать советы тем, кто их не просил, и находить недостатки даже в самых удачных начинаниях.
К числу таких людей относился Рустам-бек, которого в некоторых кругах считали человеком весьма образованным. Он знал несколько языков, любил цитировать мудрецов и обладал редкой способностью начинать беседу с одного предмета, а заканчивать её собственной персоной. Его речь была гладкой, уверенной и настолько длинной, что собеседник порой забывал, о чём спрашивал в самом начале.
Саят уже встречался с ним однажды, когда они спорили о природе искусства. Тогда молодой музыкант сумел поставить Рустам-бека в затруднительное положение, ответив на его рассуждения короткой импровизацией. С тех пор тот не забывал обиды, хотя и старался не показывать её окружающим.
В последние дни Рустам-бек всё чаще слышал имя Саята. Ему рассказывали о песне, остановившей ссору в трактире, о музыкальных вечерах, о старинной пластинке и о том, что некий мастер собирается передать молодому певцу неизвестную мелодию.
Каждая новая история раздражала его всё сильнее.
— Странно, — говорил он знакомым, — в нашем городе столько достойных музыкантов, столько людей с настоящим образованием, а все обсуждают какого-то молодого человека, который умеет красиво перебрать струны.
— Но говорят, он хорошо поёт, — заметил однажды один из его приятелей.
— Хорошо петь может и птица. Это ещё не делает её поэтом.
— А если птица поёт лучше человека?
— Тогда человеку следует задуматься о своём образовании.
Приятель рассмеялся, но Рустам-бек не оценил шутку.
Он решил, что настало время поставить Саята на место. Для этого не требовалось ни ссориться, ни прибегать к угрозам. Достаточно было устроить встречу в присутствии людей, чьё мнение имело значение, и показать, что за молодой музыкант скрывается за красивыми словами и необычными мелодиями.
Вскоре подходящий случай представился.
В доме одного состоятельного купца устраивался вечер, посвящённый приезду нескольких гостей из соседних областей. Хозяин любил музыку и поэзию, поэтому пригласил исполнителей, торговцев, мастеров и людей, которые могли поддержать разговор. Среди приглашённых оказался и Саят. Его пригласил Авак, знакомый с хозяином дома уже много лет.
Рустам-бек, узнав об этом, немедленно выразил желание присутствовать.
— Я давно хотел послушать молодого певца, — объявил он. — Надеюсь, его искусство выдержит не только похвалу, но и разумную критику.
Авак, которому передали эти слова, лишь покачал головой.
— Некоторые люди приходят слушать музыку, а некоторые — собственный голос.
Микаэл улыбнулся.
— Учитель, а как отличить первых от вторых?
— Очень просто. Первые после песни становятся тише. Вторые начинают говорить громче.
К вечеру дом купца наполнился гостями. В просторной комнате стояли низкие столики, на которых были разложены фрукты, сладости и орехи. У стен разместились музыканты. В саду горели светильники, а из открытых окон доносились голоса и смех.
Мариам пришла вместе с тётей Тамарой. Артём не смог присоединиться к ним из-за торговых дел, но просил передать хозяину привет. Девушка не знала, будет ли Саят среди исполнителей, однако старалась не выдавать своего ожидания.
Тамара заметила её беспокойство.
— Если ты всё время будешь смотреть на вход, то пропустишь самое интересное.
— Я вовсе не смотрю на вход.
— Конечно. Ты просто внимательно изучаешь архитектуру дверного проёма.
Мариам рассмеялась.
— Тётя, ты иногда бываешь невыносимо наблюдательна.
— Это семейное качество. Постарайся не терять его, когда влюбишься.
— А кто сказал, что я собираюсь влюбляться?
— Никто. Но ты уже начала спорить, а это обычно первый признак того, что разговор попал в цель.
Вскоре появился Саят. Он пришёл вместе с Аваком и Микаэлом. На нём была простая, но опрятная одежда, а музыкальный инструмент он держал так бережно, словно нёс не вещь, а старого друга.
Мариам увидела его и на мгновение забыла о разговоре с тётей.
Саят поздоровался с хозяином, затем заметил Мариам и Тамару. Он подошёл к ним, поклонился и обменялся несколькими приветствиями.
— Я рад, что вы пришли, — сказал он Мариам.
— А я рада, что вы не забыли дорогу сюда.
— Дорогу к хорошей музыке трудно забыть.
— Значит, сегодня вы собираетесь нас порадовать?
— Если публика будет благосклонна.
— А если нет?
— Тогда придётся играть лучше.
Мариам улыбнулась. Их разговор был коротким, но Тамара заметила, что оба стараются не показывать окружающим, насколько им приятно встретиться.
Немного поодаль за ними наблюдал Геворг. Он тоже был приглашён на вечер и пришёл с отцом. Увидев Саята рядом с Мариам, он нахмурился. Ему не нравилось, что девушка, которую он надеялся расположить к себе, всё чаще разговаривала с человеком, не имевшим ни большого состояния, ни влиятельных родственников.
Геворг подошёл к Рустам-беку.
— Вы знакомы с этим музыкантом?
— К сожалению, да.
— Говорят, он пользуется большим вниманием.
— Внимание толпы ещё не является доказательством таланта.
Геворг посмотрел на него с интересом.
— Вы собираетесь сегодня его испытать?
Рустам-бек улыбнулся.
— Я не собираюсь никого испытывать. Я лишь намерен задать несколько вопросов. Если человек действительно обладает талантом, он не должен бояться беседы.
Геворг не стал уточнять, почему тогда сам Рустам-бек так старательно готовился к этой беседе.
Вечер начался с выступления двух музыкантов. Один исполнил несколько народных мелодий, другой сопровождал пение на струнном инструменте. Гости слушали с удовольствием, а после каждого выступления благодарили исполнителей.
Когда очередь дошла до Саята, разговоры постепенно стихли. Молодой певец сел неподалёку от окна, настроил инструмент и некоторое время прислушивался к звукам комнаты. Затем начал играть.
Мелодия была задумчивой, но не печальной. В ней слышались движение городской улицы, разговоры торговцев, шум воды и далёкий звон кузнечного молота. Саят пел о человеке, который ищет дорогу к дому, хотя сам ещё не знает, где этот дом находится.
Гости слушали внимательно. Некоторые тихо переговаривались, стараясь не мешать исполнению. Мариам не отводила глаз от певца. Ей казалось, что в этой песне есть что-то личное, хотя она не могла бы объяснить, откуда возникло такое чувство.
Когда исполнение закончилось, раздались аплодисменты и одобрительные возгласы.
Рустам-бек выдержал небольшую паузу, а затем поднялся.
— Прекрасно, молодой человек. Действительно прекрасно. Но позвольте задать вам один вопрос.
Саят спокойно посмотрел на него.
— Конечно.
— Вы поёте о человеке, который ищет дом. Но разве не следует прежде определить, что такое дом? Не место ли это, где человек родился? Или место, где он приобрёл состояние? Или, быть может, там, где его признают достойным?
— Всё зависит от того, что именно человек ищет, — ответил Саят.
— Это слишком общий ответ. Поэзия не должна скрываться за туманом слов. Если вы говорите о доме, объясните, что имеете в виду.
— Я говорю о месте, где человек может быть самим собой.
Рустам-бек улыбнулся.
— Но это определение подходит почти ко всему. Человек может быть самим собой и на базаре, и во дворце, и в тюрьме. Следовательно, ваше определение не имеет точного содержания.
— Возможно, — согласился Саят. — Но если человек не может быть самим собой даже в собственном доме, то стены не помогут ему почувствовать себя дома.
Несколько гостей одобрительно закивали.
Рустам-бек продолжил:
— Вы, кажется, любите красивые ответы. Но позвольте спросить: что важнее для поэта — знание правил или вдохновение?
— Без знания правил вдохновение может оказаться беспомощным. Но без вдохновения правила останутся только правилами.
— Значит, вы признаёте необходимость образования?
— Разумеется.
— А можете назвать авторов, чьё творчество оказало на вас влияние?
Саят перечислил нескольких поэтов, произведения которых знал и ценил. Он говорил спокойно, не стараясь произвести впечатление. Рустам-бек внимательно слушал, но по выражению его лица было понятно, что он готовит следующий вопрос.
— А сколько языков вы знаете?
— Достаточно, чтобы понимать людей, с которыми мне приходится разговаривать. Но я не считаю языки собственностью, которую можно выставлять напоказ.
— И всё же язык является основой поэзии. Если вы хотите быть признанным поэтом, вам следует знать, что именно делает стихотворение достойным памяти.
— А вы знаете? — неожиданно спросил Саят.
Вопрос прозвучал без вызова, почти дружелюбно. Но Рустам-бек почувствовал, что теперь внимание гостей обращено к нему.
— Разумеется, — ответил он. — Достойное стихотворение должно обладать гармонией, содержанием, ясностью мысли и совершенством формы.
— С этим трудно спорить, — сказал Саят. — Но если человек прочтёт такое стихотворение и ничего не почувствует, останется ли оно для него поэзией?
Рустам-бек слегка нахмурился.
— Чувство не может быть единственным критерием искусства.
— Я и не говорил, что оно единственное. Но без него искусство рискует превратиться в упражнение для тех, кто умеет разбирать слова.
Кто-то из гостей тихо рассмеялся. Геворг посмотрел на Рустам-бека, ожидая, что тот сумеет вернуть разговор в свою пользу.
— Вы слишком полагаетесь на впечатление, — произнёс тот. — А впечатление обманчиво. Сегодня публика восхищается вашей песней, завтра забудет её и станет слушать другого певца. Что тогда останется от вашего таланта?
Саят на некоторое время задумался.
— Останется то, что было создано честно. Даже если никто этого не услышит.
— Красиво сказано. Но не слишком ли удобно считать себя талантливым, когда нет необходимости доказывать это?
Авак, стоявший у стены, хотел вмешаться, но Саят едва заметно поднял руку, показывая, что справится сам.
— Вы правы в одном, — сказал он. — Талант нельзя доказывать одними словами. Его нужно проверять работой. Поэтому я и продолжаю учиться.
Рустам-бек, видимо, ожидал другого ответа. Он уже приготовился к спору, но не нашёл в словах Саята той самоуверенности, которую собирался разоблачить.
Тогда он решил изменить направление разговора.
— А что вы думаете о старинных мелодиях? Можно ли считать их собственностью одного человека или семьи?
Саят насторожился. Вопрос был слишком близок к недавним событиям.
— Мелодия может иметь автора, исполнителя и историю. Но если она стала частью памяти многих людей, её нельзя запереть в сундуке.
— Значит, вы считаете, что любой человек вправе исполнять любую песню?
— Нет. Нужно знать её происхождение и уважать тех, кто её создал. Но уважение не всегда означает молчание.
Рустам-бек посмотрел на него пристальнее.
— Интересно. А если исполнение старой песни может причинить кому-то вред?
— Тогда нужно выяснить, кому и почему. Нельзя объявлять мелодию опасной только потому, что кто-то не желает её слышать.
На этот раз в комнате стало заметно тише.
Саят понял, что разговор перестал быть обычным спором об искусстве. Рустам-бек знал о старой песне, и, возможно, не случайно заговорил о ней именно сегодня.
— Вы уже слышали эту мелодию? — спросил Саят.
— Нет.
— Тогда откуда вы знаете, что она может причинить вред?
Рустам-бек улыбнулся, но ответил не сразу.
— Я лишь рассуждаю теоретически.
— Теория иногда помогает понять жизнь. Но иногда она служит удобным способом не отвечать на прямой вопрос.
Сулейман, сидевший возле стола с угощением, тихо произнёс:
— Вот это уже хорошая песня. Даже без музыки.
Давид толкнул его локтем, призывая не вмешиваться.
Рустам-бек сделал вид, что не услышал замечания.
— Молодой человек, вы слишком рано научились отвечать остро. Не забывайте, что в городе есть люди, чьё мнение может повлиять на вашу судьбу.
— Я стараюсь помнить об этом, — спокойно сказал Саят. — Но ещё стараюсь не позволять чужому мнению заменять мне собственную совесть.
Геворг опустил глаза. Ему было неприятно признавать, что Саят производит на окружающих впечатление не только как музыкант, но и как человек.
Вскоре хозяин вечера предложил продолжить музыкальную программу. Рустам-бек сел на своё место, а Саят снова взял инструмент. На этот раз он исполнил весёлую песню о человеке, который так долго искал правильные слова, что в конце концов забыл, зачем вообще начал разговор.
Гости засмеялись. Даже те, кто не понял всех оттенков текста, уловили его добродушную насмешку.
Сулейман смеялся громче всех.
— Прекрасно! Вот это я понимаю — искусство! Человек говорит целый час, а потом выясняется, что он просто хотел попросить ещё вина!
Рустам-бек сделал вид, что занят разговором с соседом. Но его лицо заметно потемнело.
Позднее, когда гости начали расходиться, он подошёл к Геворгу.
— Этот молодой человек не так прост, как кажется.
— Вы всё ещё считаете его опасным?
— Я считаю опасным не его талант, а то влияние, которое он приобретает. Люди слишком охотно слушают тех, кто говорит им приятные вещи.
Геворг задумался.
— Но сегодня он не говорил ничего неприятного.
— Именно поэтому его и слушают.
Рустам-бек попрощался и ушёл.
Геворг задержался возле выхода. Он видел, как Мариам разговаривала с Саятом, и впервые почувствовал, что его собственные преимущества могут оказаться недостаточными. Он привык думать, что хорошее происхождение, достаток и уверенность в себе способны решить большинство вопросов. Но рядом с Саятом эти достоинства почему-то выглядели не столь убедительно.
Тем временем Мариам и Саят вышли в сад. Вечер был тёплым, и над крышами домов виднелось тёмное небо.
— Сегодня вы хорошо отвечали, — сказала Мариам.
— Я надеюсь, что вы не считаете меня человеком, который ищет повода для спора.
— Нет. Но мне кажется, вы иногда слишком легко позволяете другим втягивать себя в чужие разговоры.
— Возможно. Однако сегодня я узнал кое-что важное.
— Что именно?
— Рустам-бек знает о старинной мелодии больше, чем хочет показать.
Мариам посмотрела на него.
— Ты думаешь, он связан с этой историей?
— Не знаю. Но он задал вопрос о старой песне так, словно уже слышал о ней не только слухи.
— Тогда нужно быть осторожным.
— Я и собираюсь. Авак обещал разобраться с записью. Пока я не услышу мелодию и не пойму её происхождение, не стану ничего предпринимать.
Мариам одобрительно кивнула.
— Это разумно.
Они ещё немного поговорили, а затем Саят проводил её до ворот дома Тамары. На прощание Мариам сказала:
— Знаешь, мне понравилось, что ты не пытался победить Рустам-бека любой ценой.
— А разве я победил?
— Он хотел заставить тебя оправдываться, а в итоге сам оказался вынужден отвечать на твои вопросы.
Саят улыбнулся.
— Тогда, пожалуй, это была небольшая победа.
— Иногда небольшие победы важнее больших.
Мариам вошла во двор, а Саят направился домой.
Уже поздно ночью Рустам-бек сидел у себя в комнате и перечитывал старую записку, которую несколько дней назад получил от неизвестного человека. В ней не было подписи, только короткая фраза:
«Не позволяйте молодому певцу услышать последнюю строфу».
Он сжёг записку над свечой, дождался, пока бумага превратится в пепел, и долго смотрел на огонь.
Ему не нравилось, что Саят оказался умнее, чем он ожидал. Ещё меньше ему нравилось, что молодой музыкант уже приблизился к тайне, о которой Рустам-бек предпочёл бы не вспоминать.
Он поднялся, подошёл к шкафу и достал небольшой кожаный футляр. Внутри лежал старый перстень с изображением двух ветвей.
Рустам-бек долго держал его в руке, а затем спрятал обратно.
— Значит, прошлое всё-таки вернулось, — произнёс он тихо.
И впервые за долгое время человек, привыкший говорить без остановки, предпочёл промолчать.
Глава четырнадцатая. Ночь под чужим балконом
В тот вечер Тифлис долго не хотел засыпать. В домах ещё горели лампы, за открытыми окнами слышались разговоры, где-то спорили о цене на шёлк, где-то допевали застольную песню, а в одном из переулков молодой человек настойчиво убеждал своего приятеля, что именно он придумал лучший способ приготовления шашлыка. Приятель слушал его с таким видом, словно речь шла о государственном перевороте, и время от времени просил повторить рецепт.
Саят возвращался от Авака позднее обычного. Старый мастер весь вечер рассматривал серебряную пластинку, сопоставлял нанесённые на неё знаки с записями в пожелтевшей тетради и несколько раз начинал говорить, но каждый раз останавливался.
— Ты что-то знаешь, мастер, — наконец заметил Саят.
Авак поднял глаза.
— Знать и быть уверенным — разные вещи.
— А молчать и скрывать — тоже разные?
Старик усмехнулся.
— Вот за это я тебя иногда и недолюбливаю. Ты задаёшь вопросы так, будто уже знаешь ответы.
— Если бы я их знал, мне незачем было бы спрашивать.
Авак закрыл тетрадь и положил ладонь на обложку.
— Сегодня мне вспомнилось имя одного человека. Он давно покинул город. Возможно, навсегда. Но если письмо, которое получила Тамара, действительно написано его рукой, значит, он вернулся или кто-то очень хочет, чтобы мы так думали.
— И Рустам-бек знает его?
— Рустам-бек знает больше, чем говорит. Но не спеши считать его врагом. Иногда человек хранит тайну не потому, что хочет причинить зло, а потому, что боится последствий её раскрытия.
Саят задумался. Ему вспомнились слова незнакомца о последней строфе, серебряная пластинка, знак двух ветвей и странная осторожность Рустам-бека. Всё это уже переставало походить на случайные совпадения.
Когда Саят вышел на улицу, у ворот его поджидал Гиви. Мальчик стоял, засунув руки в карманы, и старательно изображал человека, которому совершенно нечего делать.
— Ты кого-то ждёшь? — спросил Саят.
— Нет.
— Тогда почему стоишь возле ворот?
— Здесь хорошее место.
— Для чего?
— Для ожидания.
Саят улыбнулся.
— Ты становишься всё загадочнее. Неужели Сулейман научил тебя говорить намёками?
Гиви поморщился.
— Только не надо мне про Сулеймана. Он сегодня два раза посылал меня за одним и тем же человеком, а потом сказал, что я должен был найти другого.
— И кого же ты нашёл?
— Никого. Зато получил два поручения и одну монету.
Мальчик достал из кармана сложенную бумажку.
— Это тебе.
— От кого?
— Не знаю. Мне велели передать и не спрашивать.
— А ты спросил?
— Конечно. Но мне не ответили.
Саят развернул записку. На ней было всего несколько строк:
«Сегодня, после полуночи, у дома с каменным балконом. Не приходи с друзьями. Если хочешь услышать то, чего не услышал прежде, приходи один».
Подписи не было.
— Кто передал?
— Человек в тёмном плаще. Сказал, что ты поймёшь.
— А дом с каменным балконом где?
Гиви пожал плечами.
— В Тифлисе много домов с каменными балконами.
— Ты хотя бы знаешь, в какой стороне?
— Знаю. Но если скажу, ты, может быть, не дашь мне монету.
Саят рассмеялся и протянул мальчику несколько мелких монет.
— Теперь говори.
Гиви назвал улицу, на которой Саят бывал всего несколько раз. Там стояли старые дома с узкими фасадами, высокими воротами и балконами, нависавшими над мостовой. Один из них принадлежал семейству, которое Саят знал лишь понаслышке.
— А теперь иди домой, — сказал он.
— Я уже большой, чтобы ходить домой по приказу.
— Тогда иди туда, куда сам захочешь. Только не стой здесь до рассвета.
Гиви убежал, а Саят ещё раз перечитал записку. Он не любил тайных приглашений, особенно тех, в которых неизвестный заранее распоряжался, с кем ему приходить и что делать. Но упоминание о том, чего он прежде не услышал, заставляло задуматься.
В назначенный час он направился к указанной улице.
Ночь была тёплой. Лунный свет ложился на крыши, на каменные ступени и на узкие балконы, с которых свисали горшки с цветами. В переулках пахло вином, древесным дымом и влажным камнем. Издалека доносилась негромкая музыка, но вскоре и она затихла.
Саят нашёл нужный дом не сразу. Каменный балкон действительно был приметным: его поддерживали резные опоры, а кованая решётка отбрасывала на стену причудливую тень. Внизу находилась массивная дверь, возле которой стоял старый глиняный сосуд.
Он остановился напротив и прислушался.
В доме было тихо. За одной из ставен мелькнул свет, затем погас. Саят уже собирался отойти, когда услышал женский голос:
— Если вы пришли так поздно, значит, у вас есть веская причина.
Он поднял голову.
На балконе стояла женщина. Лица её в полумраке было почти не разобрать.
— Я получил приглашение, — ответил Саят.
— От кого?
— Если бы я знал, мне было бы легче ответить.
Женщина чуть наклонилась вперёд.
— Вы, должно быть, ошиблись домом.
— Возможно. Но мне сказали искать каменный балкон.
— В Тифлисе это не самый редкий предмет.
— Я уже заметил.
На балконе послышался тихий смех.
— А вы всегда приходите ночью к незнакомым женщинам?
— Нет. Обычно я стараюсь сначала узнать, кто меня пригласил.
— И часто вам это удаётся?
— Сегодня, как видите, не очень.
Женщина снова рассмеялась, но теперь в её голосе прозвучала тревога.
— Подождите. Как вас зовут?
— Саят.
На балконе наступила тишина.
— Значит, всё-таки вы…
Она не договорила. За её спиной раздался мужской голос:
— Кто там?
— Никого, — быстро ответила женщина.
— Я слышал разговор.
— Тогда у тебя хороший слух.
— Не шути со мной, Тамара.
Саят невольно поднял голову. Имя было ему знакомо, но не так, как он ожидал. Женщина на балконе явно не была тётей Тамарой, хотя голос показался ему отчасти знакомым.
— Вы не ошиблись, — произнесла она уже тише. — Но сегодня вам лучше уйти.
— Я пришёл не ради любопытства.
— Именно любопытство чаще всего приводит людей туда, откуда они потом не могут выбраться.
В этот момент дверь дома приоткрылась. На пороге появился мужчина в длинном халате. Он был немолод, широкоплеч и держался с той уверенностью, которая обычно появляется у людей, привыкших, чтобы их слушались.
— Кто вы такой? — спросил он.
— Человек, которому передали записку.
— Покажите.
Саят не торопился выполнять требование.
— Сначала скажите, кто вы.
Мужчина шагнул на улицу.
— В этом доме вопросы задаю я.
— Тогда, вероятно, вы и есть тот, кто меня пригласил?
— Я никого не приглашал.
— Значит, кто-то воспользовался вашим именем или вашим балконом.
Мужчина нахмурился. Женщина на балконе произнесла:
— Оставь его. Он действительно не знает, куда попал.
— А ты, выходит, знаешь?
— Больше, чем хотела бы.
Саят понял, что разговор приобретает опасный оборот. Он сделал шаг назад, но в этот момент из соседнего переулка послышался знакомый голос:
— Вот ведь странность! Я искал один дом, а нашёл человека под другим!
Это был Сулейман.
Он появился с фонарём в руке, в распахнутом кафтане и с таким видом, будто совершил путешествие через половину света.
— Ты что здесь делаешь? — спросил Саят.
— Ищу тебя.
— Зачем?
— Чтобы передать сообщение.
— От кого?
— От человека, который сказал, что ты должен быть здесь.
Саят посмотрел на него с недоверием.
— Ты знаешь, кто этот человек?
— Разумеется.
— Кто?
Сулейман замялся.
— Вот тут начинается небольшая трудность.
— Какая?
— Я забыл спросить его имя.
Мужчина у двери недовольно посмотрел на незваного гостя.
— Уберите отсюда этого болтуна.
— Болтун? — возмутился Сулейман. — Уважаемый, я человек, который умеет говорить только тогда, когда есть что сказать. А иногда и тогда, когда сказать нечего. Но это уже совершенно другое дело.
— Сулейман, — негромко произнёс Саят, — помолчи хотя бы минуту.
— Могу. Но предупреждаю: это будет против моей природы.
Женщина на балконе вдруг бросила вниз небольшой свёрток.
Он упал на мостовую возле ног Саята.
— Возьмите и уходите! — сказала она.
Саят наклонился и поднял свёрток. Мужчина бросился к нему, но Сулейман неожиданно преградил дорогу, выставив вперёд фонарь.
— Осторожнее, господин! Вы можете наступить на собственную тень. Ночь сегодня скользкая.
— Отойди!
— С удовольствием. Но сначала позвольте мне понять, почему вы так торопитесь.
Саят не стал ждать продолжения. Он схватил Сулеймана за рукав, и оба быстро отошли в сторону соседней улицы.
Только там, под светом фонаря, Саят развернул свёрток. Внутри лежала небольшая деревянная пластинка, на которой был вырезан знак двух ветвей. Рядом находился клочок бумаги с короткой надписью:
«Последняя строфа не должна прозвучать в доме, где началось обещание».
Саят долго рассматривал эти слова.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.
Сулейман перестал улыбаться.
— Нет. Но мне не нравится, что в последнее время люди всё чаще передают тебе вещи, о которых я ничего не знаю.
— А ты хотел бы знать?
— Конечно. Я не люблю оставаться в стороне от важных событий.
— Тогда тебе придётся научиться молчать.
— Это уже слишком суровое наказание.
Они направились к дому Авакa. По дороге Саят несколько раз оглядывался. Ему казалось, что за ними кто-то следит, но улица оставалась пустой.
У мастерской они остановились. В окне горел слабый свет.
Авак ещё не спал. Он внимательно выслушал рассказ Саята, взял деревянную пластинку и долго держал её в ладонях.
— Вот теперь я понимаю, почему Тамара боялась возвращения прошлого, — сказал он наконец.
— Ты знаешь этот дом?
— Знаю. Когда-то там собирались люди, давшие друг другу обещание. Среди них был и тот, кто научил меня первым мелодиям.
— А женщина на балконе?
Авак поднял глаза.
— Если я не ошибаюсь, её зовут Тамара. Но не та, которую ты знаешь. Это имя в нашем городе встречается чаще, чем хорошее вино на праздничном столе.
Сулейман оживился:
— Вот! Наконец-то мы добрались до темы, в которой я могу быть полезен. Хорошее вино я узнаю даже в темноте.
Авак не обратил на него внимания.
— Саят, эта пластинка не случайно оказалась у тебя. Кто-то проверяет, насколько далеко ты готов зайти ради старой песни. Но я советую тебе быть осторожным. Если люди начали бояться последней строфы, значит, дело уже не только в музыке.
Саят положил записку на стол.
— А если именно в ней и заключён ответ?
— Тогда сначала нужно понять, какой вопрос был задан много лет назад.
В это время на улице послышались быстрые шаги. Кто-то остановился у двери и трижды постучал.
Авак открыл.
На пороге стоял Карен. Он был бледен и явно торопился.
— Я искал тебя, Саят, — произнёс он. — Только что узнал одну неприятную новость. Завтра утром Рустам-бек собирается встретиться с Артёмом Меликяном. И, судя по всему, речь пойдёт о Мариам.
Саят насторожился.
— Что он хочет от Артёма?
Карен посмотрел на него, затем на старика.
— Не знаю. Но один из людей Рустам-бека сегодня вечером говорил, что Мариам должна перестать задавать вопросы о старом знаке.
Сулейман медленно опустил фонарь.
— Вот теперь мне совсем не нравится эта история.
Саят ничего не ответил. Он снова посмотрел на деревянную пластинку. Две ветви, соединённые невидимым смыслом, напоминали ему о письмах, старом обещании и людях, которые до сих пор боялись произнести вслух то, что произошло много лет назад.
Ночь под чужим балконом закончилась, но вопросов стало ещё больше.
И теперь Саят понимал: кто-то не просто хотел передать ему старую песню. Кто-то пытался решить, кому позволено её услышать.
Глава пятнадцатая. Когда шутка становится опасной
Утро в Тифлисе началось с обычного шума, который, казалось, не мог принадлежать одному городу. На базаре торговцы расхваливали товар, подмастерья перекликались через улицу, ослы упрямо отказывались уступать дорогу нагруженным повозкам, а из открытых окон доносились голоса женщин, обсуждавших вчерашние новости. Впрочем, новости в Тифлисе редко оставались вчерашними. Если вечером кто-нибудь произносил неосторожное слово, к утру оно успевало обрасти подробностями, получить несколько новых свидетелей и превратиться в историю, которую уже никто не мог пересказать одинаково.
Сулейман считал это одним из достоинств родного города. По его мнению, там, где люди умеют разговаривать, никогда не бывает скучно.
Однако в тот день ему предстояло узнать, что разговоры могут быть не только приятными.
Он появился в лавке Артёма Меликяна ещё до полудня. Купец осматривал привезённые ткани и распоряжался, чтобы несколько тюков перенесли в дальнее помещение.
— Артём-ага! — громко позвал Сулейман. — У меня к тебе важное дело.
— Если оно касается вина, приходи после обеда.
— Оно касается твоего дома.
Артём отложил ткань и посмотрел на гостя внимательнее.
— Что случилось?
— Пока ничего. Но может случиться, если мы будем сидеть сложа руки.
— Сулейман, говори яснее.
Тот оглянулся на работников, словно опасался, что стены лавки могут передать его слова кому-нибудь из соседей.
— Вчера вечером я узнал, что Рустам-бек собирается с тобой встретиться.
— Он сам просил о встрече?
— Нет, но об этом говорили его люди.
— И что же?
— Говорят, он намерен обсудить твою дочь.
Артём медленно сложил кусок ткани.
— Мариам?
— А о ком ещё? В нашем городе трудно найти другую девушку, вокруг которой столько разговоров.
— Что именно он хочет обсудить?
Сулейман развёл руками.
— Вот этого я не знаю. Но, как говорится, дым без огня не бывает.
— Иногда дым бывает от плохо растопленной печи, — спокойно ответил Артём. — И вовсе не означает, что горит весь дом.
Сулейман почувствовал, что его предупреждение не произвело должного впечатления.
— Я же не просто так пришёл. Есть люди, которым не нравится, что Мариам задаёт вопросы о старом знаке. И если Рустам-бек решил вмешаться, значит, он чего-то опасается.
— Откуда ты это знаешь?
— Мне сказали.
— Кто?
— Один человек.
— Как его зовут?
Сулейман замялся.
— Имя сейчас не имеет значения.
— Значит, ты не знаешь его имени?
— Знаю, что он человек серьёзный.
— Это не имя, Сулейман.
— Согласен. Но иногда серьёзность важнее имени.
Артём покачал головой.
— Ты пришёл предупредить меня или напугать?
— Я пришёл помочь.
— Тогда помоги мне найти того, кто действительно знает, что происходит.
Сулейман обиженно поправил пояс.
— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которые желают тебе добра?
— Особенно с теми, кто приносит мне чужие слова, не зная, откуда они взялись.
В этот момент из внутренней комнаты вышла Мариам. Она услышала последние фразы и остановилась возле двери.
— О чём вы говорите?
— Ни о чём, — быстро ответил Сулейман.
— Значит, о чём-то важном, — заметила девушка.
Артём посмотрел на неё.
— Речь о Рустам-беке. По словам Сулеймана, он собирается со мной встретиться и намерен говорить о тебе.
Мариам перевела взгляд на гостя.
— И что именно он намерен сказать?
— Этого я пока не знаю.
— А почему ты решил, что должен знать мой отец, но не должна знать я?
Сулейман растерянно посмотрел на Артёма.
— Вот видишь, — тихо сказал он. — Я ведь говорил, что в вашем доме всё непросто.
— В нашем доме всё гораздо проще, чем тебе кажется, — ответила Мариам. — Здесь принято сначала узнавать правду, а потом делать выводы.
Она повернулась к отцу.
— Если Рустам-бек хочет со мной поговорить, пусть скажет это прямо. Если он хочет поговорить с тобой, я не стану мешать. Но не надо решать за меня, какие вопросы мне позволено задавать.
Артём внимательно посмотрел на дочь. Он любил её и гордился её умом, хотя порой этот ум доставлял ему немало беспокойства.
— Я не собираюсь запрещать тебе задавать вопросы, Мариам. Но хочу, чтобы ты понимала: не всякий человек, который отвечает на вопрос, говорит правду.
— А не всякий человек, который молчит, обязательно её скрывает, — добавила она.
Сулейман вздохнул.
— Вы оба говорите так, словно я пришёл на философский диспут. А я всего лишь хотел предупредить вас.
— И мы благодарны тебе, — сказал Артём. — Но теперь позволь мне заняться делами.
Сулейман направился к выходу. Уже на пороге он обернулся:
— Кстати, Мариам, если сегодня вечером кто-нибудь спросит тебя о старой пластинке, не торопись отвечать.
— Почему?
— Потому что я сам не знаю, что она означает.
— Это, пожалуй, самое разумное, что ты сказал за последнее время.
Сулейман хотел возразить, но решил сохранить достоинство и удалился.
Он ещё не дошёл до соседней улицы, когда встретил Давида. Тот нёс небольшую корзину с фруктами и, увидев приятеля, остановился.
— Куда спешишь?
— По важному делу.
— Опять?
— Давид, ты замечал, что люди чаще всего задают вопросы именно тогда, когда у тебя нет времени на ответы?
— Я замечал другое: ты чаще всего оказываешься в затруднительном положении именно тогда, когда начинаешь отвечать.
Сулейман сделал вид, что не расслышал.
— Послушай, мне нужно найти человека, который вчера передал мне сообщение о Рустам-беке.
— Кто он?
— Не знаю.
— Где ты его видел?
— Возле чайной.
— Как выглядел?
Сулейман задумался.
— Обыкновенно.
— Это как?
— Как человек, который не хочет, чтобы его запомнили.
Давид вздохнул.
— Ты хоть понимаешь, что таким описанием можно охарактеризовать половину Тифлиса?
— Поэтому я и надеюсь на твою помощь.
Они направились к чайной. Там, за небольшим столиком у окна, сидел Карен. Перед ним лежала раскрытая книга, но он не читал. Увидев друзей, он отложил её.
— Вы ищете кого-то? — спросил он.
— Человека, который передаёт сообщения, но забывает оставлять имя, — ответил Сулейман.
Карен нахмурился.
— Кажется, я знаю, о ком ты говоришь.
Сулейман оживился.
— Вот! Наконец-то среди нас появился человек, способный говорить по существу.
— Вчера возле этой чайной я видел незнакомца в тёмном плаще. Он разговаривал с одним из слуг Рустам-бека. Потом они разошлись в разные стороны.
— Ты слышал, о чём они говорили?
— Нет. Но заметил, что слуга передал незнакомцу небольшой свёрток.
Сулейман посмотрел на Давида.
— Вот видишь! А ты говоришь, что я ничего не узнаю.
— Карен сказал, что видел человека, — заметил Давид. — Но пока не сказал, что знает, кто он.
— Не будем портить хорошую новость подробностями.
Карен улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Есть ещё кое-что. Сегодня утром ко мне приходил молодой человек. Он расспрашивал о Саяте и о серебряной пластинке. Я спросил, кто его послал, но он ответил, что действует по собственной воле.
— И ты ему поверил? — спросил Давид.
— Нет. Но не смог доказать обратного.
Сулейман задумался. Он вдруг вспомнил, что вчера вечером незнакомец, передававший ему поручение, держал в руках небольшой свёрток, обвязанный тёмной нитью.
— Карен, — спросил он, — тот человек, которого ты видел возле чайной, был высоким?
— Да.
— С бородой?
— Небольшая борода.
— И говорил негромко?
— Очень негромко.
Сулейман хлопнул себя ладонью по лбу.
— Так это он!
— Ты уверен? — спросил Давид.
— Теперь уверен почти настолько, насколько вообще могу быть уверен в людях, которых видел один раз.
Карен закрыл книгу.
— Не стоит относиться к этому легкомысленно. Если кто-то собирает сведения о Саяте, Мариам и пластинке, значит, у него есть определённая цель.
— А какая? — спросил Сулейман.
— Этого я пока не знаю.
— Прекрасно. Мы снова ничего не знаем, но теперь знаем об этом гораздо больше.
Давид не удержался от смеха.
Однако веселье закончилось, когда в чайную вошёл Гиви. Он был запыхавшимся и держал в руке маленькую бумажку.
— Сулейман-ага! — крикнул мальчик. — Тебя ищут!
— Кто?
— Не знаю. Но сказали, что ты должен немедленно прийти к дому Артёма.
— Что случилось?
— Там один человек поссорился с хозяином.
— С каким хозяином?
— С Артёмом-ага.
Сулейман вскочил.
— Вот видишь, Давид! Я же говорил, что мои предупреждения не пропадают даром!
Он выбежал из чайной, а за ним поспешили Давид и Карен.
Когда они добрались до лавки, возле входа уже собрались несколько прохожих. Артём стоял у двери, а напротив него находился молодой человек в дорогом кафтане. По его лицу было видно, что он едва сдерживает раздражение.
Мариам стояла чуть поодаль.
— Что здесь происходит? — спросил Сулейман.
Артём обернулся.
— Вот спроси у своего знакомого.
— У какого знакомого?
Молодой человек резко повернулся к Сулейману.
— Это ты передал Артёму, будто Рустам-бек намерен вмешиваться в его семейные дела?
Сулейман растерялся.
— Я ничего не выдумывал. Мне сказали, что он хочет встретиться.
— А кто сказал?
— Один человек.
— Как его зовут?
Сулейман посмотрел на Давида, затем на Карена.
— Похоже, сегодня все хотят знать имена.
Молодой человек сделал шаг вперёд.
— Ты пустил по городу слух, будто Рустам-бек собирается отнять у Артёма дочь или заставить её замолчать.
— Я такого не говорил!
— Но именно это теперь пересказывают на базаре.
Мариам побледнела от возмущения.
— Кто это пересказывает?
— Люди.
— Какие именно?
Молодой человек промолчал.
Артём поднял руку, призывая всех успокоиться.
— Довольно. Я не намерен устраивать представление посреди улицы. Если у Рустам-бека есть ко мне дело, пусть придёт сам.
— Он придёт, — ответил молодой человек. — И, возможно, раньше, чем вы думаете.
Он повернулся и ушёл, не попрощавшись.
Сулейман стоял неподвижно. Его лицо выражало такую растерянность, что Давид впервые за долгое время не нашёл подходящей шутки.
— Я ведь хотел как лучше, — произнёс Сулейман.
— Знаю, — ответил Артём. — Но иногда человек, желающий предотвратить неприятность, сам становится её причиной.
Мариам подошла к Сулейману.
— Ты действительно не знаешь, кто передал тебе эти слова?
— Клянусь, не знаю.
— Тогда постарайся вспомнить всё. Каждую мелочь. Как он был одет, что говорил, куда пошёл.
Сулейман закрыл глаза и задумался.
— У него был перстень.
— Какой?
— Серебряный. С изображением двух ветвей.
Мариам резко подняла голову.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Я ещё подумал, что украшение слишком похоже на знак с пластинки.
Артём и Давид переглянулись.
— Почему ты не сказал об этом раньше? — спросила Мариам.
— Потому что никто не спрашивал о перстне.
Она на мгновение прикрыла глаза, стараясь успокоиться.
— Значит, тот человек был связан со старым знаком.
— Возможно, — сказал Карен. — Но мы не знаем, принадлежал ли перстень ему или он получил его от кого-то другого.
— А Рустам-бек? — спросил Артём.
Карен не ответил сразу.
— У него есть похожий перстень. Я видел его вчера на музыкальном вечере.
В наступившей тишине стало слышно, как за углом звякнули колокольчики проходившей повозки.
Сулейман медленно опустился на стоявшую возле двери скамью.
— Получается, я случайно связал Рустам-бека с человеком, которого никто не знает, и теперь весь город думает, будто я распространяю слухи.
— Ты не связал их, — тихо сказала Мариам. — Ты просто рассказал то, что услышал. Но кто-то воспользовался твоими словами.
— И кто же?
— Тот, кому выгодно, чтобы мы поссорились.

Вечером Саят пришёл к Артёму. О случившемся он узнал от Карена и сразу понял, что события начинают развиваться быстрее, чем он предполагал.
Мариам встретила его во дворе. В руках она держала небольшую деревянную пластинку, которую Саят видел накануне ночью.
— Ты получила её от кого-то? — спросил он.
— Нет. Это та самая пластинка, которую ты принёс Аваку. Он попросил меня посмотреть на неё ещё раз.
— И что ты заметила?
Мариам провела пальцем по вырезанному знаку.
— Здесь есть маленькая царапина. Посмотри внимательно.
Саят наклонился. Между двумя ветвями действительно была тонкая линия, которую легко было принять за случайное повреждение.
— Это не царапина, — сказал он. — Похоже на знак.
— Я тоже так думаю. Но Авак пока не сумел его прочитать.
Саят поднял глаза.
— Сегодня Сулейман вспомнил, что у человека, передавшего ему сообщение, был перстень с таким же изображением.
— А Карен видел похожий перстень у Рустам-бека.
— Возможно, это один и тот же знак. Но пока мы не знаем, что он означает и почему люди так боятся старой песни.
Мариам задумалась.
— Знаешь, что меня беспокоит больше всего? Не сам Рустам-бек и даже не этот неизвестный человек. Меня беспокоит, что кто-то пытается заставить нас действовать именно так, как ему нужно. Один получает письмо, другой — предупреждение, третий — слух. И каждый думает, что самостоятельно принимает решение.
— Ты права, — ответил Саят. — Иногда чужая воля становится заметной только тогда, когда уже слишком поздно.
— А что мы будем делать?
— Для начала перестанем верить каждому, кто приносит нам новости.
Мариам улыбнулась.
— Это будет трудно. Особенно для Сулеймана.
— Ему можно оставить исключение.
— Почему?
— Если он перестанет рассказывать новости, город потеряет половину своих развлечений.
Они рассмеялись. Но смех быстро стих, когда из дома вышел Артём.
— Мариам, — сказал он, — к нам пришёл Рустам-бек. Он просит принять его.
Саят и Мариам переглянулись.
— Он пришёл один? — спросил Саят.
— Нет. С ним человек, которого я прежде не видел.
— Как он выглядит?
Артём немного помедлил.
— Высокий, с небольшой бородой. На руке серебряный перстень с двумя ветвями.
Саят почувствовал, как холодеют пальцы.
Значит, человек, которого они искали, сам пришёл к дому Мариам. И теперь у него не было причин прятаться за чужими письмами.
Глава шестнадцатая. Цена красивых слов
Рустам-бек вошёл во двор Артёма Меликяна с видом человека, который не сомневается в желательности своего появления. Он был одет без излишней роскоши, но каждая деталь его одежды говорила о достатке и привычке к хорошему обществу. Рядом шёл незнакомец в тёмном кафтане. Его лицо показалось Саяту знакомым, хотя встречались они всего однажды — в ту ночь, когда молодой певец стоял под чужим балконом.
Серебряный перстень с двумя ветвями блеснул на руке незнакомца.
— Артём-ага, благодарю, что согласились принять меня, — произнёс Рустам-бек. — Я предпочитаю личную беседу пересудам на базаре.
— Тогда вы выбрали подходящее место, — ответил хозяин. — Здесь говорят прямо.
— Это хорошее качество. Хотя иногда прямота бывает не менее опасной, чем ложь.
— Зависит от того, кто и зачем говорит.
Рустам-бек слегка улыбнулся, словно именно такого ответа и ожидал.
Мариам стояла возле отца. Саят расположился немного поодаль, не вмешиваясь в разговор. Незнакомец тем временем внимательно осматривал двор, задерживая взгляд на окнах и дверях, словно проверял, нет ли поблизости посторонних.
— Позвольте представить моего спутника, — сказал Рустам-бек. — Его зовут Самвел. Он приехал в Тифлис недавно, но хорошо знаком с некоторыми людьми, о которых здесь сегодня слишком много говорят.
Самвел слегка поклонился.
— Мы уже встречались, — произнёс Саят.
— Встречались, — подтвердил тот. — Хотя обстоятельства были не слишком подходящими для знакомства.
— Вы прислали мне записку?
— Я передал её человеку, который должен был передать её вам.
— Значит, записка была от вас?
Самвел посмотрел на Рустам-бека.
— Не совсем.
— Любопытный ответ, — заметила Мариам. — Получается, у записки был автор, но не было отправителя?
— В нашем городе, мадемуазель, иногда лучше не называть имён раньше времени.
— А иногда лучше назвать их сразу, чтобы не тратить время на загадки.
Рустам-бек повернулся к ней.
— Ваша дочь обладает редким даром, Артём-ага. Она умеет превращать обычный разговор в испытание для собеседника.
— Это не дар, — ответил Артём. — Это привычка думать самостоятельно.
— Не сомневаюсь. Но именно поэтому я и пришёл. В последние дни вокруг вашего дома возникло слишком много разговоров, и я хотел бы положить им конец.
— Каким образом?
— Прежде всего, прекратить поиски старой песни.
Мариам сразу насторожилась.
— Почему?
— Потому что эта песня не принадлежит ни вам, ни вашему отцу, ни молодому музыканту, который решил сделать её предметом своего любопытства.
Саят спокойно посмотрел на гостя.
— Я не объявлял её своей собственностью.
— Но вы стремитесь её услышать.
— Разве это преступление?
— Не всякое желание следует превращать в поступок.
— А не всякий запрет следует принимать за мудрость.
Рустам-бек чуть прищурился.
— Вы быстро учитесь, Саят. Но пока не понимаете, с чем имеете дело.
— Тогда объясните.
— Не всё можно объяснить человеку, который ещё не знает, какую ответственность несёт его любопытство.
— Ответственность начинается с правды, — вмешалась Мариам. — Если вы хотите, чтобы мы прекратили поиски, скажите, чего именно вы опасаетесь.
На этот раз Рустам-бек не ответил сразу. Он перевёл взгляд на Самвела, и тот едва заметно кивнул.
— Хорошо, — произнёс Рустам-бек. — Я скажу то, что могу сказать. Много лет назад несколько человек дали друг другу обещание сохранить одну песню. Не ради славы, не ради денег и не ради того, чтобы она однажды прозвучала при дворе. Они хотели, чтобы она осталась свидетельством события, о котором никто из них не мог говорить открыто.
— Какого события? — спросил Саят.
— Именно этого я и не намерен обсуждать.
— Тогда зачем вы начали рассказ?
— Чтобы вы поняли: речь идёт не о безобидной старинной мелодии.
— А о чём? — спросила Мариам.
— О людях, которые уже умерли, и о тех, кто до сих пор живёт с последствиями их решений.
Артём нахмурился.
— При чём здесь моя семья?
Рустам-бек посмотрел на него внимательно.
— Ваша семья оказалась связана с этим обещанием.
— Кто вас уполномочил говорить от имени моей семьи?
— Никто. Но у меня есть основания полагать, что в вашем доме хранится вещь, которая принадлежала одному из участников того события.
Мариам вспомнила ларец тёти Тамары. Брошь со знаком двух ветвей и круга. Старое письмо. Серебряная пластинка с музыкальными знаками.
— Вы говорите о броши? — спросила она.
Рустам-бек слегка изменился в лице.
— Значит, вы её видели.
— Видела. Но это не даёт вам права требовать её у нас.
— Я ничего не требую.
— Пока не требуете, — заметил Саят.
Самвел впервые подал голос:
— Господа, вы неверно понимаете положение. Мы пришли не за украшением. Мы хотим предотвратить ошибку, которая может дорого обойтись всем участникам этой истории.
— Ошибка уже совершена, — ответил Саят. — Кто-то присылает мне записки, кто-то следит за моими передвижениями, кто-то пытается поссорить людей между собой. Если вы действительно хотите предотвратить неприятности, начните с объяснения этих поступков.
Самвел помолчал.
— Не все сообщения исходили от нас.
— Но некоторые?
— Возможно.
— Очень удобное слово, — сказала Мариам. — Им можно прикрыть почти всё.
Рустам-бек неожиданно рассмеялся.
— Вот теперь я понимаю, почему о вас столько говорят. Вы не позволяете собеседнику укрыться за красивой фразой.
— А вы, кажется, слишком часто пользуетесь красивыми фразами, — ответила она. — Но пока ни одна из них не объяснила нам, что происходит.
Улыбка Рустам-бека исчезла.
— Красивые слова, мадемуазель, имеют цену. Иногда человек платит за них собственной свободой.
— А иногда молчание обходится дороже, — произнёс Саят.
Рустам-бек посмотрел на него уже без прежнего снисхождения.
— Вы хотите услышать последнюю строфу?
— Да.
— Даже если она разрушит то, что вы считаете правдой?
— Если правда рушится от одной песни, значит, она была непрочной.
Артём подошёл ближе к гостям.
— Давайте оставим поэтические состязания. Я хочу знать, почему вы пришли ко мне и что именно собираетесь предложить.
Рустам-бек вынул из внутреннего кармана небольшой конверт.
— Здесь письмо. Оно было написано много лет назад человеком, который участвовал в том обещании. Я получил его недавно. Думаю, вам следует прочитать.
Он протянул конверт Артёму.
Тот не сразу взял его.
— Почему вы не прочитаете письмо сами?
— Потому что оно адресовано не мне.
— Кому же?
— Вашей семье.
Мариам посмотрела на конверт. На его обороте не было ни имени, ни печати. Только знакомый знак двух ветвей.
Артём осторожно вскрыл его. Внутри лежал лист бумаги, исписанный неровным почерком.
Он прочитал несколько строк, затем остановился.
— Это невозможно, — произнёс он.
— Что там? — спросила Мариам.
Артём передал письмо дочери.
Она прочла вслух:
— «Если когда-нибудь в вашем доме снова появится серебряный знак, не позволяйте никому распоряжаться им от вашего имени. Песня должна быть завершена, но не ради тех, кто хранит ключи от прошлого. Её последняя строфа принадлежит тому, кто сумеет понять, почему она была оставлена незаконченной».
Внизу стояла подпись, но она была почти неразборчива.
Саят взял письмо и внимательно посмотрел на почерк.
— Авак должен увидеть это.
Рустам-бек кивнул.
— Я ожидал, что вы скажете именно это.
— Вы знаете, кто написал письмо? — спросила Мариам.
— Знаю имя. Но не уверен, что оно что-нибудь вам скажет.
— Попробуйте.
— Его звали Георгий.
Артём нахмурился.
— Какой Георгий?
— Георгий, которого многие считали погибшим.
Мариам почувствовала, что сердце забилось быстрее. Она вспомнила письмо, которое тётя Тамара получила недавно. Почерк человека, которого она считала потерянным. Неужели речь шла об одном и том же человеке?
— Вы знали его? — спросила она.
Рустам-бек отвёл взгляд.
— Когда-то мы были знакомы.
— И вы считали его погибшим?
— Я считал, что он никогда больше не вернётся в Тифлис.
— Это не одно и то же.
— Вы правы.
Самвел, до сих пор молчавший, неожиданно вмешался:
— Нам пора уходить.
Рустам-бек посмотрел на него с недовольством.
— Мы ещё не закончили.
— Как раз закончили. Вы сказали больше, чем собирались.
Самвел повернулся к Артёму.
— Советую вам не показывать это письмо посторонним. И не передавать пластинку никому, даже тому, кому вы доверяете.
— Почему? — спросила Мариам.
— Потому что доверие не всегда защищает от ошибки.
— А вы сами кому доверяете? — спросил Саят.
Самвел не ответил. Он только поправил перстень на руке и направился к воротам.
Рустам-бек задержался на мгновение.
— Саят, я не считаю вас врагом. Но если вы продолжите поиски, рано или поздно вам придётся сделать выбор. И тогда никакая песня не поможет избежать последствий.
— Я уже сделал выбор, — ответил молодой музыкант. — Я не стану отказываться от правды только потому, что кому-то неудобно её слышать.
— Посмотрим, сколько будет стоить вам эта уверенность.
Рустам-бек вышел вслед за Самвелом.

Вечером Мариам отправилась к тёте Тамаре. Она взяла с собой письмо и рассказала о встрече, стараясь не упустить ни одной подробности.
Тамара слушала молча. Когда девушка закончила, старшая женщина долго смотрела на лист бумаги.
— Значит, он всё-таки решился, — произнесла она.
— Кто, тётя?
— Георгий.
— Ты знаешь, где он?
— Нет. Но теперь я уверена, что он жив.
Мариам села напротив неё.
— Почему ты раньше ничего не рассказывала?
— Потому что обещала молчать. И потому что не знала, кому можно доверять.
— Даже мне?
Тамара взяла её за руку.
— Особенно тебе я хотела рассказать правду. Но не хотела, чтобы ты оказалась втянутой в чужую историю раньше времени.
— А теперь?
— Теперь время само пришло в наш дом.
Тамара поднялась, подошла к старому шкафу и достала оттуда маленький ключ. Она долго держала его в ладони, словно решалась на что-то, затем открыла нижний ящик.
Внутри лежала небольшая шкатулка, обтянутая потемневшей тканью.
— Здесь хранилось то, что я не решалась показать даже Аваку, — сказала она.
Мариам наклонилась ближе.
Тамара открыла шкатулку. На дне лежал сложенный лист нотной записи и старый портрет мужчины. Молодой человек на портрете был изображён в профиль, с серьёзным взглядом и тонкими усами. На обороте рукой Тамары было написано всего одно имя:
«Георгий».
— Это он? — спросила Мариам.
— Да. И рядом с ним когда-то стояли люди, которые поклялись сохранить одну песню. Но один из них нарушил обещание.
— Кто?
Тамара закрыла шкатулку.
— Я пока не готова назвать его имя.
Мариам хотела возразить, но заметила, как дрожат руки тёти.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Но обещай, что больше не будешь скрывать от меня то, что касается нашей семьи.
— Обещаю.
Тамара снова села и посмотрела на портрет.
— Знаешь, Мариам, я всю жизнь думала, что некоторые истории лучше оставить в прошлом. Но прошлое не всегда соглашается оставаться там, куда его однажды отправили.

В это же время в другом конце города Рустам-бек сидел за письменным столом. Перед ним лежал раскрытый футляр с перстнем. Самвел стоял у окна.
— Вы сказали им слишком много, — произнёс он.
— Я сказал ровно столько, сколько считал необходимым.
— Теперь они знают о Георгии.
— Они должны были узнать.
— А если он действительно вернулся?
Рустам-бек медленно закрыл футляр.
— Тогда нам придётся встретиться.
— Вы понимаете, что он может рассказать?
— Понимаю.
— И всё же вы позволили Саята приблизиться к последней строфе.
Рустам-бек поднял голову.
— Саят здесь ни при чём. Он просто оказался человеком, которому эта песня может доверить своё продолжение.
Самвел усмехнулся.
— Вы говорите о песне так, будто она живая.
— Иногда песня переживает людей, которые её создали. И тогда именно она становится единственным свидетелем.
— А если последняя строфа прозвучит?
Рустам-бек долго молчал.
— Тогда некоторые из нас потеряют больше, чем положение и доброе имя.
Самвел подошёл к столу и положил перед ним маленькую записку.
— Это передали сегодня. Человек, который принёс её, не назвал себя.
Рустам-бек развернул бумагу.
На ней было написано:
«Не ищите последнюю строфу. Она уже найдена. И тот, кто должен её исполнить, знает об этом».
Рустам-бек побледнел.
— Кто передал записку?
— Неизвестно.
— А где он сейчас?
— Исчез.
Рустам-бек поднялся и подошёл к окну. Над крышами Тифлиса медленно поднималась луна.
— Значит, времени осталось меньше, чем я думал, — произнёс он.
Впервые за долгое время он выглядел не самоуверенным спорщиком, а человеком, который боится услышать собственное прошлое.
А где-то в старой мастерской Авак осторожно разворачивал нотную запись, которую Саят принёс ему вечером. Старик долго всматривался в знаки, затем тихо произнёс:
— Вот она… Первая часть мелодии.
Он провёл пальцем по последней строке и остановился.
— Но где же продолжение?
Саят посмотрел на него.
— Возможно, оно у Георгия.
Авак покачал головой.
— Нет, мальчик. Продолжение у того, кто знает, почему песня должна была замолчать.
И впервые за все эти дни Саят понял: чтобы завершить старую мелодию, ему предстоит не только научиться её играть. Ему придётся выслушать людей, которые всю жизнь боялись её последней строфы.
Часть третья. «Певец при царском дворе»
Глава семнадцатая. Приглашение во дворец
В Тифлисе уже несколько дней только и говорили, что о предстоящем музыкальном вечере при царском дворе. Слухи об этом событии распространялись с такой быстротой, будто каждый житель города лично присутствовал при составлении царского приглашения. Одни утверждали, что царь пожелал услышать нового певца, другие уверяли, что во дворце готовится большой праздник, а третьи сообщали, что всё это придумали торговцы, чтобы поднять цены на хорошие ткани и украшения.
Сулейман, разумеется, принадлежал к последней категории людей, которые не могли оставаться в стороне от важного события.
— Я всегда говорил, что музыка должна находиться поближе к власти, — рассуждал он за завтраком у Давида. — Тогда и власть становится веселее, и музыкантам легче получить хороший ужин.
— А если музыка не понравится властям? — спросил Давид.
— Тогда музыкант должен быть достаточно умным, чтобы понравиться ужину.
Давид рассмеялся.
— Ты бы сам смог выступить перед царём?
— Почему нет? У меня прекрасный голос.
— Ты ведь никогда не пел перед большим обществом.
— Зато я много раз пел после большого ужина. Это гораздо труднее.
Впрочем, в тот день шутки Сулеймана были не совсем беззаботными. Он знал, что приглашение во дворец может изменить жизнь Саята. И, хотя молодой певец никогда не стремился к придворным почестям, отказаться от такого приглашения было бы непросто.
Сам Саят в это время находился в мастерской Авака. Старый мастер сидел за столом и внимательно изучал нотную запись, найденную в шкатулке Тамары. Рядом лежали серебряная пластинка и письмо, полученное от Рустам-бека.
— Ты сегодня особенно молчалив, — заметил Саят.
— Я слушаю.
— Что именно?
— То, чего нет в этой мелодии.
Саят подошёл ближе.
— Ты опять говоришь загадками.
— Потому что пока сам не понимаю, что передо мной. Здесь есть знакомые музыкальные обороты, но последняя строка обрывается так, будто автор намеренно оставил место для продолжения.
— Может быть, он просто не успел закончить?
Авак покачал головой.
— Нет. Человек, который писал эту мелодию, знал, что делает. Он остановился именно там, где должен был остановиться.
— Значит, кто-то другой должен был продолжить?
— Возможно. Но для этого нужно знать не только музыку, но и историю, которая за ней стоит.
Саят задумался.
— Тамара обещала рассказать больше.
— Она расскажет, когда сочтёт нужным. Не торопи её. У старых людей иногда есть причины молчать, которые молодым трудно понять.
В этот момент в мастерскую вошёл мальчик, одетый в чистую одежду и явно не из тех, кто обычно бегает по городским поручениям. В руках он держал небольшой свёрток с печатью.
— Кто здесь Саят? — спросил он.
— Я, — ответил молодой музыкант.
Мальчик поклонился и протянул ему свёрток.
— Вам велено передать лично.
Саят принял его. На печати был изображён царский знак.
Авак поднялся со своего места.
— Откуда это?
— Из дворца.
— Кто передал?
— Человек из царской канцелярии.
Саят осторожно сломал печать и развернул лист.
Текст был написан на грузинском языке. Саят прочитал его внимательно, затем ещё раз, словно хотел убедиться, что не ошибся.
— Что там? — спросил Авак.
— Меня приглашают во дворец. Послезавтра вечером состоится музыкальное собрание. Царь желает услышать моё исполнение.
Авак долго смотрел на него.
— Значит, пришло время.
— Для чего?
— Для того, чтобы ты понял: не всякая сцена похожа на городскую площадь. Там, где собираются сильные мира сего, люди слушают не только музыку. Они прислушиваются к словам, к интонациям, к тому, что певец не произнёс.
Саят сложил письмо.
— Я ведь не придворный музыкант.
— И не становись им раньше времени.

Новость быстро достигла дома Артёма. Мариам узнала о приглашении от отца, который, несмотря на обычную сдержанность, не скрывал удивления.
— Значит, наш молодой певец всё-таки добрался до царского двора, — сказал он.
— Он не стремился туда, — ответила Мариам.
— Но его пригласили. Это уже немало.
— Для кого?
Артём посмотрел на дочь.
— Для него, разумеется. Такое приглашение может открыть перед человеком многие двери.
— А может закрыть другие.
— Ты стала слишком осторожной.
— Нет, отец. Просто я не хочу, чтобы Саяту пришлось выбирать между тем, кем он является, и тем, кем его захотят видеть другие.
Артём задумался, но спорить не стал.
Позже Мариам отправилась к тёте Тамаре. Та уже знала о приглашении и встретила девушку необычно серьёзно.
— Ты волнуешься за него? — спросила Тамара.
— Немного.
— Это естественно.
— Ты думаешь, ему следует принять приглашение?
— Если он откажется из страха перед чужими взглядами, то уже уступит им. Но если пойдёт туда ради одной только славы, то рискует потерять себя.
— Значит, ты советуешь ему идти?
— Я советую ему помнить, зачем он поёт.
Мариам помолчала.
— Тётя, а Георгий? Ты всё ещё ничего не знаешь о нём?
Тамара посмотрела на старую шкатулку, стоявшую на столе.
— Пока нет. Но после появления Рустам-бека я уверена, что он где-то рядом. Возможно, даже ближе, чем мы думаем.
— А если он появится во дворце?
— Тогда Саяту придётся быть особенно внимательным. Не каждый человек, который улыбается певцу, желает услышать его песню.

На следующий день Саят получил ещё одно приглашение. На этот раз оно было передано через человека, представившегося служителем царской канцелярии. В письме сообщалось, что перед музыкальным вечером певцу следует явиться во дворец для предварительной беседы с распорядителем собрания.
Авак прочитал письмо и нахмурился.
— Странно.
— Что именно?
— Обычно музыкантов приглашают выступить, а не заранее объяснять им, как следует себя вести.
— Может быть, во дворце хотят узнать, какую музыку я собираюсь исполнить.
— Возможно. Но всё же будь осторожен.
Саят улыбнулся.
— Ты хочешь, чтобы я взял с собой тебя?
— Нет. Я стар для дворцовых разговоров. К тому же, если меня туда пригласят, я непременно начну спорить с придворными о качестве их музыкальных инструментов. А это может плохо закончиться.
Саят рассмеялся.
Вечером он встретился с Мариам возле сада. Девушка уже знала о втором приглашении.
— Ты пойдёшь? — спросила она.
— Да.
— Не боишься?
— Чего именно?
— Что тебя попытаются изменить?
Саят задумался.
— Человека нельзя изменить одним приглашением. Но иногда достаточно одного желания понравиться, чтобы он сам начал меняться.
— И ты не хочешь этого?
— Я хочу, чтобы мои песни нравились людям. Но не хочу сочинять их только ради того, чтобы кому-то понравиться.
Мариам посмотрела на него с улыбкой.
— Тогда, возможно, тебе удастся остаться самим собой.
— А ты будешь ждать, пока я вернусь?
— Я буду ждать новостей.
— Это звучит менее романтично.
— Зато гораздо надёжнее.
Саят рассмеялся и протянул ей руку.
Они немного прошлись по садовой дорожке, разговаривая о музыке, о старом Тифлисе и о том, как быстро меняется жизнь, когда в неё вмешиваются люди, привыкшие распоряжаться чужими судьбами.
Перед расставанием Мариам неожиданно спросила:
— Саят, а если во дворце тебя попросят исполнить ту самую старую мелодию?
— Я пока не знаю её полностью.
— А если попросят исполнить то, что ты ещё не понимаешь?
— Тогда я постараюсь не выдавать незнание за знание.
— Хороший ответ.
— Я учусь у тебя.
Мариам улыбнулась, но тревога в её глазах не исчезла.

В назначенный день Саят отправился во дворец вместе с посланным за ним служителем. Он надел свой лучший кафтан, взял музыкальный инструмент и ещё раз проверил, не забыл ли письмо-приглашение.
Тифлис постепенно оставался позади. Дорога вела к дворцовым постройкам, где всё казалось более строгим и упорядоченным, чем на шумных городских улицах.
У входа его встретил распорядитель собрания — человек средних лет с внимательными глазами и спокойными манерами.
— Вы Саят?
— Да.
— Ваше приглашение получено. Проходите.
Они миновали несколько помещений и остановились в просторном зале, где уже находились придворные, военные и несколько музыкантов.
Саят заметил Рустам-бека.
Тот стоял возле группы людей и разговаривал с высоким мужчиной в дорогой одежде. Увидев молодого певца, он слегка поклонился, но не подошёл.
Чуть поодаль находился Самвел.
Их взгляды встретились.
Самвел едва заметно коснулся перстня на руке.
Саят понял, что его появление здесь никого не удивило. Возможно, некоторые люди ожидали его гораздо раньше.
Распорядитель предложил ему занять место среди музыкантов.
— Сегодня вы будете представлены Его Величеству, — сказал он. — Но прежде я хотел бы узнать, какую песню вы намерены исполнить.
— Пока не решил.
— Это необычно.
— Я предпочитаю выбирать песню, когда понимаю, кому и зачем она будет исполнена.
Распорядитель внимательно посмотрел на него.
— Здесь не всегда задают такие вопросы.
— Тогда, возможно, сегодня я задам их впервые.
Человек улыбнулся, но в его улыбке не было ни одобрения, ни осуждения.
— Посмотрим, что скажет царь.
В этот момент двери дальнего зала распахнулись. Разговоры стихли. Присутствующие повернулись к входу.
Появился Ираклий II.
Царь двигался спокойно, без лишней торжественности, и внимательно оглядывал собравшихся. Его сопровождали приближённые и несколько военных.
Распорядитель приблизился к нему и негромко произнёс несколько слов.
Ираклий посмотрел в сторону Саята.
— Это тот молодой певец, о котором мне рассказывали?
— Да, Ваше Величество.
— Подойдите ближе.
Саят сделал несколько шагов вперёд и поклонился.
— Как вас зовут?
— Саят, Ваше Величество.
— Говорят, вы умеете находить слова на разных языках.
— Я стараюсь находить слова, которые понятны людям.
Царь внимательно посмотрел на него.
— Это труднее, чем говорить на разных языках.
— Иногда, Ваше Величество, достаточно одной песни.
Ираклий улыбнулся.
— Тогда посмотрим, сумеете ли вы убедить меня в этом.
Саят взял инструмент.
В зале воцарилась тишина.
Он ещё не знал, какую песню исполнит. Но теперь понимал, что его первое выступление при дворе станет не просто проверкой музыкального мастерства. Здесь присутствовали люди, которым хотелось услышать определённые слова, и другие, которые предпочли бы, чтобы некоторые слова никогда не прозвучали.
Среди них был Рустам-бек. А за его плечом стоял Самвел, всё ещё держа руку возле серебряного перстня. Саят поднял глаза на царя и начал играть.
Глава восемнадцатая. Царь и ашуг
Первые звуки инструмента прозвучали негромко, почти осторожно. Саят не торопился начинать песню. Он словно прислушивался к самому залу, к его дыханию, к тишине, которая возникла после появления царя. Перед ним находились люди, привыкшие к церемониям, военным докладам, переговорам и пышным приветствиям. Некоторые из них уже заранее решили, каким должен быть молодой певец и что именно они желают от него услышать.
Но Саят не собирался угадывать чужие ожидания.
Он начал с простой мелодии, в которой не было ни нарочитой торжественности, ни желания поразить слушателей сложностью исполнения. Она напоминала дорогу, уходящую за городские холмы, и человека, который долго шёл по ней, не зная, где найдёт приют. Постепенно к музыке присоединился голос.
Песня рассказывала о страннике, который однажды спросил у богатого хозяина, что тот считает своим главным сокровищем. Хозяин показал ему сундуки, ткани, серебро и драгоценности. Странник выслушал его, поблагодарил за гостеприимство и сказал, что у него самого есть сокровище, которого нельзя ни купить, ни продать. Это была память о людях, встретившихся ему на пути.
Саят исполнял песню спокойно, не пытаясь придать каждой строке особую значительность. Однако в зале постепенно исчезли случайные движения. Даже те, кто сначала смотрел на него с любопытством, теперь слушали внимательно.
Когда песня закончилась, несколько мгновений никто не произносил ни слова.
Первым заговорил Ираклий II.
— Вы рассказываете о богатстве так, будто оно не имеет цены.
— У всякого богатства своя цена, Ваше Величество. Только не всякую можно измерить серебром.
— А что же нельзя купить?
Саят немного подумал.
— Искренность другого человека. Его память. И ту любовь, которая не нуждается в приказах.
Царь посмотрел на него с интересом.
— Вы говорите о вещах, которые трудно удержать.
— Именно поэтому люди так часто пытаются их купить.
В зале послышался негромкий смех. Кто-то из придворных одобрительно кивнул, но Рустам-бек оставался неподвижен.
Ираклий повернулся к музыкантам.
— Что вы думаете об этом певце?
Один из придворных музыкантов, пожилой человек с благородной осанкой, ответил:
— У него хороший голос, Ваше Величество. Но главное достоинство не в голосе. Он умеет рассказывать историю так, что слушатель забывает о самом исполнителе.
— Это редкое качество, — заметил царь.
Затем он снова обратился к Саяту:
— Мне сказали, что вы поёте на разных языках. Это правда?
— Я стараюсь исполнять песни так, чтобы их понимали люди, для которых они созданы.
— Значит, вы не считаете язык границей?
— Язык может быть мостом, Ваше Величество. Но если человек не желает услышать другого, даже самый красивый мост не поможет.
Ираклий улыбнулся.
— Хорошо сказано. А теперь скажите мне: какую песню вы исполнили бы для человека, у которого есть всё, кроме покоя?
Саят опустил взгляд на инструмент.
— Я бы сначала спросил его, почему он потерял покой.
— А если бы он не захотел отвечать?
— Тогда спел бы о том, что не всякая тревога требует ответа. Иногда человеку достаточно услышать, что он не одинок.
Царь некоторое время молчал, затем жестом предложил певцу продолжить.
Саят выбрал другую мелодию. На этот раз песня была веселее. В ней рассказывалось о человеке, который так старательно искал своё счастье в чужих домах, что однажды обнаружил: за всё время поисков он ни разу не заглянул в собственный двор. Его жена давно перестала ждать возвращения мужа с очередной мудрой беседой, дети научились обходиться без его советов, а соседи уже считали его странствующим философом.
В конце песни герой возвращался домой и с удивлением обнаруживал, что счастье всё это время находилось рядом, но требовало не философских рассуждений, а обыкновенного внимания.
Смех в зале стал громче. Один из придворных, узнав в герое самого себя, поспешил поправить пояс и сделал вид, что ничего не заметил.
Ираклий рассмеялся от души.
— А вы, оказывается, не только умеете говорить о печали, но и знаете, как смеяться над человеческими слабостями.
— Если не смеяться над собой, Ваше Величество, придётся слишком часто сердиться на других.
— И кто же научил вас этому?
— Дорога, люди и собственные ошибки.
— Ошибки, должно быть, были многочисленными?
— Достаточными, чтобы не считать себя мудрецом.
Царь одобрительно кивнул.
— Хороший ответ.

После выступления Саяту предложили остаться среди гостей. К нему подходили придворные, задавали вопросы о музыке, расспрашивали о путешествиях и интересовались, у кого он учился.
Он отвечал с уважением, но не стремился произвести впечатление. Одним нравилась его сдержанность, других она раздражала. В придворной среде скромность порой воспринималась как недостаток воспитания, особенно если она не сопровождалась покорностью.
Рустам-бек подошёл к нему ближе к вечеру.
— Поздравляю, Саят. Вы сумели понравиться Его Величеству.
— Я рад, что моя песня была ему интересна.
— Не каждому певцу выпадает такая возможность.
— Значит, мне повезло.
— Не стоит недооценивать значение удачи. Но и переоценивать её не следует. При дворе одного таланта недостаточно.
— А что ещё необходимо?
Рустам-бек улыбнулся.
— Умение понимать, когда следует говорить, а когда лучше промолчать.
— Мне кажется, это полезно в любом месте.
— Во дворце особенно.
Саят внимательно посмотрел на него.
— Вы давно здесь бываете?
— Достаточно давно, чтобы знать цену словам.
— Тогда вы должны понимать, почему я не хочу произносить слова, в которых не уверен.
Рустам-бек чуть склонил голову.
— Вы всё ещё думаете о старой песне?
— А вы всё ещё надеетесь, что я перестану о ней думать?
— Я надеюсь, что вы поймёте: некоторые тайны способны причинить боль невиновным.
— Тогда, может быть, лучше перестать заставлять невиновных жить в неведении.
Рустам-бек хотел ответить, но к ним подошёл другой придворный. Он сообщил, что царь желает ещё раз поговорить с молодым певцом.
Саят направился к Ираклию, а Рустам-бек остался на месте.
— Он слишком свободно говорит, — произнёс подошедший придворный.
— Именно поэтому его и слушают, — ответил Рустам-бек.

Ираклий II находился в соседнем помещении. Рядом с ним стоял пожилой советник, с которым царь о чём-то негромко беседовал.
— Подойдите, Саят, — сказал Ираклий. — Я хотел бы задать вам ещё один вопрос.
— Слушаю, Ваше Величество.
— Как вы относитесь к власти?
Саят не ожидал такого вопроса.
— Власть, наверное, похожа на тяжёлую ношу. Одному человеку её нести трудно, но если он не знает, куда идёт, то тяжесть становится ещё больше.
Советник слегка нахмурился.
— Вы говорите о власти как о дороге?
— О дороге, по которой идут не только те, кто принимает решения. За каждым решением стоят люди, которые будут жить с его последствиями.
Ираклий посмотрел на советника.
— А вы слышали когда-нибудь более необычный ответ от музыканта?
Тот ответил не сразу.
— Музыканты, Ваше Величество, иногда замечают то, что не видят государственные люди.
— И это хорошо. Государю полезно иногда слушать тех, кто не просит у него ни должности, ни награды.
Царь снова повернулся к Саяту.
— Вы не хотите ничего попросить?
— Нет, Ваше Величество.
— Ни денег, ни покровительства, ни места при дворе?
— Я благодарен за приглашение. Но пока мне достаточно возможности петь.
— А если я предложу вам остаться здесь?
Саят задумался.
— Тогда я попрошу позволить мне время от времени возвращаться в город.
— Почему?
— Потому что мои песни рождаются не только во дворцах. Я должен слышать людей, видеть их жизнь, радоваться вместе с ними и иногда огорчаться.
Ираклий внимательно посмотрел на молодого человека.
— Значит, вы не хотите становиться придворным певцом?
— Я не отказываюсь от чести выступать перед вами, Ваше Величество. Но не хотел бы, чтобы моя музыка принадлежала только одному месту.
Царь несколько мгновений молчал.
— Это честный ответ. Не знаю, насколько он удобен, но честный.
Он повернулся к советнику.
— Запомните этого молодого человека. Возможно, он ещё не раз нам понадобится.
Саят поклонился.

Когда вечер завершился и гости начали расходиться, к молодому певцу подошёл незнакомый служитель.
— Вас просили задержаться.
— Кто именно?
— Один из придворных.
— Как его зовут?
Служитель назвал имя человека, которого Саят не знал.
Он провёл молодого музыканта в небольшой кабинет. Там находился Самвел. На столе перед ним лежала серебряная пластинка.
Саят остановился.
— Откуда она у вас?
— Не волнуйтесь. Её никто не собирается отнимать у вас.
— Тогда почему она здесь?
Самвел указал на кресло.
— Сядьте. Нам нужно поговорить без свидетелей.
— Я предпочитаю разговаривать при тех, кому доверяю.
— Тогда вы никогда не узнаете всей правды.
— Возможно. Но зато буду знать, что меня не заставили принять её на веру.
Самвел усмехнулся.
— Вы удивительно похожи на человека, которого я когда-то знал.
— На Георгия?
Самвел перестал улыбаться.
— Значит, вам уже рассказали его имя.
— А вам известно, где он?
— Это не тот вопрос, с которого следует начинать.
— Почему?
— Потому что прежде вам нужно понять, что произошло много лет назад.
Саят посмотрел на серебряную пластинку.
— Вы знаете последнюю строфу?
— Нет.
— Но знаете, кто её хранит?
Самвел не ответил.
— Послушайте, — продолжил Саят. — Я не собираюсь никого обвинять и не хочу присваивать себе чужую песню. Но если она была оставлена незавершённой, значит, у этого была причина. И я хочу её узнать.
Самвел поднялся.
— Вы слишком доверяете силе музыки.
— А вы, похоже, слишком боитесь её.
На лице Самвела появилась усталая улыбка.
— Вы ещё не знаете, что такое страх, молодой певец.
— Надеюсь, мне не придётся узнать его благодаря вам.
В этот момент за дверью послышались шаги. Самвел быстро убрал пластинку в футляр.
— На сегодня достаточно. Идите домой. И запомните: во дворце стены иногда слышат лучше людей.
Саят вышел из кабинета, но не успел пройти и нескольких шагов, как услышал за спиной:
— Саят!
Он обернулся. Это был пожилой придворный музыкант, который слушал его выступление.
— Я хотел бы сказать вам кое-что.
— Слушаю.
— Ваше выступление понравилось царю. Но не всем, кто находился в зале, понравились ваши ответы.
— Я заметил.
— Тогда запомните мой совет. Не всякий, кто хвалит ваш голос, желает вам добра. И не всякий, кто критикует вашу песню, становится вашим врагом.
— Благодарю. Я постараюсь помнить.
Старик положил руку ему на плечо.
— И ещё. Если вам когда-нибудь предложат исполнить песню, которой вы не знаете, не соглашайтесь только ради того, чтобы угодить слушателям.
Саят внимательно посмотрел на него.
— Вы знаете о старой мелодии?
— Я знаю, что иногда молчание бывает единственным способом сохранить то, что ещё можно спасти.
С этими словами старик ушёл.

Ночью Саят возвращался в город. Впервые после многих дней он чувствовал не тревогу, а странное спокойствие. Он пел перед царём и не изменил себе. Его слушали, ему задавали вопросы, ему предлагали остаться при дворе, но он не почувствовал желания отказаться от своей дороги.
Однако встреча с Самвелом не давала ему покоя.
Серебряная пластинка оказалась во дворце. Значит, тайна старой песни была связана не только с семьёй Тамары и мастерской Авака. Её следы вели гораздо дальше, чем он предполагал.
Когда Саят добрался до дома, его ожидала записка. Почерк был незнакомым.
«Сегодня вы понравились царю. Но не думайте, что все придворные разделяют его мнение. Завтра не приходите в мастерскую Авака. Там вас будут ждать».
Саят перечитал записку.
Подписи не было.
Он вошёл в дом и положил бумагу на стол. Потом долго сидел у окна, глядя на ночной город. Вдали слышался голос позднего прохожего, напевавшего какую-то знакомую мелодию.
Саят невольно прислушался.
Это была песня, которую он когда-то слышал от Авака. Но теперь в ней звучал мотив, которого прежде не было.
Он поднялся, взял инструмент и тихо повторил услышанные ноты.
И вдруг понял, что незнакомец за окном не просто напевал старую мелодию. Он исполнял её продолжение. Последнюю строфу.
Саят поспешил к двери, но улица уже опустела. Только на каменной ступени лежал маленький лист бумаги. На нём было написано: «Если хочешь узнать, почему песня замолчала, найди человека, который первым отказался её петь».
Саят поднял голову и посмотрел в сторону мастерской Авака.Теперь он знал, что следующая встреча может оказаться важнее всех предыдущих.

Глава девятнадцатая. Песня на трёх языках
Ночь почти не оставила Саяту времени для сна. Незнакомый голос, прозвучавший за окном, продолжал звучать в его памяти, и чем настойчивее он пытался восстановить услышанную мелодию, тем отчётливее понимал, что это было не случайное напевание. Человек знал продолжение старой песни. Знал его так хорошо, словно сам когда-то участвовал в её создании.
Но почему он не показался? И почему вместо объяснений оставил загадочную записку?
Саят несколько раз перечитал её при утреннем свете, после чего спрятал за подкладку дорожной сумки. Совет незнакомца не приходить в мастерскую Авака он решил не нарушать. Если кто-то действительно собирался его там ждать, появляться на пороге было бы по меньшей мере неразумно.
Он вышел из дома, когда город уже проснулся. У лавок спорили торговцы, на мосту громко переговаривались возчики, а из ближайшего двора доносился голос женщины, которая настойчиво убеждала соседку, что её петух поёт значительно лучше всех петухов в округе.
Тифлис жил своей привычной жизнью, словно никакие дворцовые тайны, старые обещания и таинственные мелодии не могли нарушить его утреннего распорядка.
Саят направился не к мастерской, а к небольшому двору, где обычно собирались музыканты и ремесленники. Там он рассчитывал встретить Карена.
Тот появился спустя некоторое время, держа под мышкой свёрнутую ткань.
— Ты сегодня выглядишь так, будто всю ночь спорил с человеком, которого никто больше не видел, — заметил Карен.
— Почти угадал. Я действительно разговаривал с человеком, которого никто не видел.
— Тогда, пожалуй, я не стану спрашивать, кто победил.
— Победил тот, кто ушёл первым.
Карен улыбнулся, но, заметив серьёзность друга, перестал шутить.
Саят рассказал ему о ночном голосе и записке, не показывая пока самой пластинки.
— В мастерскую Авака сегодня не ходи, — сказал Карен после короткого раздумья. — Если предупреждение настоящее, ты избежишь опасности. Если это ловушка, ты не доставишь неизвестному человеку удовольствия увидеть, как легко тебя направить туда, куда ему нужно.
— А как же Авак?
— Я попробую узнать, что происходит, не появляясь у него на пороге. У мастера есть соседи, знакомые, ученики. Не всякая дорога к человеку проходит через его дверь.
Саят согласился. Они условились встретиться вечером у дома Тамары, а Карен отправился в сторону ремесленных кварталов.

В мастерской Авака в это утро действительно происходило нечто необычное.
Ещё до восхода солнца к двери подошёл незнакомец в тёмном плаще. Он постучал трижды, выдерживая между ударами одинаковые промежутки. Микаэл, который уже находился внутри, открыл не сразу.
— Мастера нет, — сказал ученик.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы пришли?
Незнакомец оглядел улицу и спросил:
— Молодой певец вчера возвращался домой?
Микаэл насторожился.
— Здесь много молодых певцов. Какого именно вы ищете?
— Того, которому не следует сегодня приходить сюда.
Ученик хотел задать ещё один вопрос, но незнакомец уже уходил. Только у поворота он обернулся и произнёс:
— Передай Аваку, что старый долг больше нельзя откладывать.
Микаэл закрыл дверь и долго стоял неподвижно. Он не знал, что именно должен был передать мастеру, но понял, что утренний посетитель пришёл не за инструментом и не за советом.
Когда Авак вернулся, ученик рассказал ему обо всём. Старик выслушал его молча, затем достал из ящика небольшую деревянную коробочку. Внутри лежал старый перстень с изображением двух ветвей.
— Значит, они снова начали торопить время, — произнёс он.
— Кто они, мастер?
— Люди, которые однажды решили, что могут распоряжаться чужой памятью.
Авак убрал перстень обратно и попросил Микаэла никому не рассказывать о посетителе. Затем сел у окна, но к инструментам не притронулся.

В доме Тамары Мариам с самого утра занималась домашними делами, хотя мысли её постоянно возвращались к Саяту. Она знала, что приглашение ко двору изменило положение молодого музыканта. Вчера о нём говорили как о талантливом певце, сегодня уже обсуждали его близость к царю, а завтра кто-нибудь непременно решит, что он стал опасен для тех, кто привык считать дворец своей собственностью.
Тамара заметила задумчивость племянницы.
— Ты сегодня слишком часто смотришь на ворота, — сказала она. — Если ждёшь гостя, лучше приготовь чай. Ожидание без чая превращает даже самую терпеливую женщину в строгого судью.
— Я никого не жду.
— Тогда тем более приготовь. Вдруг кто-нибудь придёт.
Мариам рассмеялась, но спорить не стала.
Вскоре во двор вошёл Карен. Он поздоровался с хозяйкой, спросил, дома ли Мариам, и сообщил, что Саят сегодня не появится.
— С ним что-нибудь случилось? — сразу спросила девушка.
— Пока нет. Но кто-то оставил ему предупреждение. Мы решили не рисковать.
Тамара внимательно посмотрела на Карена.
— Значит, прошлое опять стучится в наши двери?
— Похоже на то.
— Тогда нам придётся открыть не все двери сразу, — ответила она. — Иначе однажды мы впустим не того человека.
Она попросила Карена подождать и ушла в соседнюю комнату. Вернулась с небольшим свёртком, перевязанным выцветшей синей лентой.
— Передай это Саяту. Но только ему. И скажи, что я больше не намерена хранить молчание, если другие уже начали говорить.
Карен принял свёрток.
— Что там?
— Ответ на один из его вопросов. Не на все.
Мариам хотела спросить ещё что-нибудь, но тётя остановила её мягким движением руки.
— Не торопись, дитя. Иногда правда приходит не тогда, когда мы её требуем, а тогда, когда уже готовы её услышать.

К вечеру Саят пришёл в дом Тамары. Он был рад увидеть Мариам, но старался не показывать, насколько ему не хватало её присутствия в последние дни.
Тамара передала ему свёрток и предложила открыть его при всех.
Внутри находилась старая записная книжка с потемневшими страницами. На первой сохранилась надпись: «Для тех, кто не забыл обещания».
Саят осторожно перелистнул несколько страниц. Там были имена, даты, короткие записи и музыкальные обозначения. Почерк менялся: некоторые строки были написаны уверенной рукой, другие словно торопились оставить на бумаге хотя бы несколько слов.
На одной из последних страниц он увидел три короткие фразы, расположенные одна под другой. Они были написаны на разных языках.
Саят прочитал их про себя, затем вслух.
— Смысл один: песня не принадлежит тому, кто её хранит. Она принадлежит тем, кто способен услышать друг друга.
— Именно так, — сказала Тамара.
— Кто написал эти строки?
— Георгий. Но не в тот день, когда была начата мелодия. Это его поздняя запись.
— Значит, он всё-таки знал продолжение?
Тамара не ответила сразу.
— Он знал больше, чем позволял себе рассказывать. И однажды отказался петь эту песню.
Саят поднял глаза.
— Это тот человек, которого я должен найти?
— Возможно. Но прежде ты должен понять, почему он отказался.
Авак, которого Карен сумел пригласить в дом другой дорогой, внимательно изучил страницы. Старый мастер долго всматривался в музыкальные знаки, потом указал на одну из записей.
— Здесь не просто слова, — произнёс он. — Это указание на то, как должна звучать мелодия. Видишь? Три части не повторяют одна другую. Каждая продолжает предыдущую.
— Как три языка, — заметил Саят.
— Как три голоса, — поправил Авак. — Если один начнёт перекрывать остальные, песня потеряет смысл.
Саят задумался. Он вспомнил вчерашний дворцовый вечер, лица придворных, вопросы царя и предупреждение старого музыканта. Вспомнил и то, как в Тифлисе люди разных народов могли спорить о цене товара, но понимали одну и ту же музыку.
— Я хочу исполнить её, — сказал он.
— Ты ещё не знаешь всей песни, — возразил Авак.
— Зато знаю, что её нельзя оставлять только в этой книжке.
Тамара посмотрела на него с тревогой.
— Если ты исполнишь её публично, те, кто столько лет скрывал правду, поймут, что тайна выходит из-под их власти.
— А если я не исполню, они будут продолжать решать, кому позволено помнить.
Мариам подошла ближе.
— Только не путай смелость с поспешностью, Саят. Я хочу, чтобы ты вернулся с этой дороги, а не стал ещё одной страницей в чужой старой книге.
Он улыбнулся.
— Постараюсь не огорчать тебя.
— Это обещание?
— Пока только намерение. Обещания в этом доме, кажется, имеют слишком долгую историю.
Сулейман, который до этого молча прислушивался к разговору, наконец подал голос:
— Вот поэтому я никогда не даю обещаний до ужина. После ужина человек уже знает, насколько серьёзны его намерения.
Все засмеялись, даже Авак, хотя его улыбка быстро исчезла.

На следующий день в доме одного из городских купцов собрались музыканты, торговцы и несколько гостей, прибывших из соседних кварталов. Встреча была устроена по случаю возвращения каравана, но хозяин пригласил также Саята, попросив исполнить несколько песен.
Саят согласился. Он решил, что именно здесь сможет проверить свою догадку, не раскрывая пока всего, что узнал из записной книжки.
Когда гости расселись, он взял инструмент и начал с мелодии, которую многие уже слышали прежде. Затем остановился, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.
— Сегодня я хочу исполнить песню, — сказал он, — в которой никто не должен чувствовать себя чужим.
Он начал на армянском языке. Первые строки были обращены к человеку, который хранит память о родном доме, даже если давно покинул его. Затем мелодия плавно изменилась, и Саят продолжил на грузинском, сохранив общий музыкальный рисунок, но придав словам иной оттенок: теперь речь шла о надежде, которая не позволяет человеку потерять дорогу. В третьей части прозвучал азербайджанский язык. Здесь песня обращалась уже не к одному человеку, а ко всем, кто сидит за общим столом и готов разделить хлеб, радость и печаль.
Он не стал повторять одну и ту же мысль трижды. Каждый язык открывал новую сторону песни, словно три окна в одном доме.
В зале постепенно стихли разговоры. Старый грузинский винодел слушал, опустив голову. Армянский мастер, сидевший возле двери, незаметно вытер глаза. Молодой азербайджанский торговец, приехавший с караваном, перестал вертеть в руках серебряную чашу.
Когда Саят закончил, никто не заговорил сразу.
Первым нарушил молчание Сулейман:
— Я всё понял, — объявил он. — Даже то, чего певец не сказал.
— И что же ты понял? — спросил Карен.
— Что в следующий раз хозяину следует приготовить три блюда. Раз уж песня на трёх языках, нельзя же подавать только один ужин.
Смех разрядил напряжение, но Саят заметил кое-что важное: у дальней стены стоял пожилой человек, которого он прежде не видел. Тот не улыбался и не аплодировал. Он смотрел на певца так, словно услышал не новую песню, а давно забытое имя.
Когда гости начали расходиться, незнакомец приблизился.
— Ты исполнил её иначе, чем твой предшественник, — произнёс он.
— Вы знали того, кто пел её раньше?
— Я знал человека, который отказался закончить её.
— Почему?
Старик оглянулся на дверь.
— Потому что последняя строфа называла имя того, кто предал обещание. А он не захотел произносить это имя перед людьми.
— Кто был этот человек?
— Не спрашивай меня здесь. Если действительно хочешь узнать, приходи завтра к старому мосту, когда солнце начнёт садиться. Я буду ждать.
Саят хотел задать ещё вопрос, но незнакомец уже направился к выходу. У самой двери он остановился и добавил:
— И ещё одно. Не думай, что Рустам-бек хранит эту тайну ради собственной выгоды. Он когда-то пытался её исправить. Только выбрал для этого слишком позднее время.
С этими словами старик исчез среди уходящих гостей.
Саят остался стоять возле стены. Теперь он знал, что человек, первым отказавшийся петь старую мелодию, был связан с именем Георгия, а Рустам-бек, возможно, не просто скрывал правду, но и пытался исправить давнюю ошибку.
Однако самым неожиданным было другое: песня, которую он только что исполнил на трёх языках, заставила незнакомца заговорить. Значит, старая мелодия всё ещё обладала силой открывать двери, которые люди давно заперли.
Когда Саят вышел на улицу, его уже ждала Мариам.
— Ты опять нашёл человека, который знает больше, чем говорит? — спросила она.
— Кажется, в нашем городе таких людей становится всё больше.
— А тех, кто говорит больше, чем знает?
— Сулейман утверждает, что их число не изменилось.
Мариам улыбнулась и взяла его под руку.
Они пошли вдоль старых домов, где в открытых окнах звучали разговоры, детский смех и музыка. Над городом медленно сгущались вечерние сумерки.
Саят понимал, что завтрашняя встреча может изменить всё. Но теперь у него было нечто большее, чем загадочная записка и обрывок мелодии. У него появилась песня, которую услышали люди трёх языков, и свидетель, готовый рассказать о том, что произошло много лет назад.
А в это время в другом конце Тифлиса Рустам-бек получил короткое сообщение. Прочитав его, он долго сидел неподвижно, затем достал из футляра старый перстень с двумя ветвями.
— Значит, он всё-таки запел, — произнёс Рустам-бек. — И теперь придётся отвечать не только за молчание, но и за то, что мы пытались сохранить.
Он спрятал перстень и позвал Самвела.
— Найди Георгия. До завтрашнего вечера. Если старик встретится с Саятом раньше нас, исправить уже ничего не удастся.

Глава двадцатая. Зависть в шёлковых одеждах
Утро после музыкального вечера началось во дворце Ираклия II с обычной деловитой суеты. Слуги переносили посуду, распорядители проверяли списки приглашённых, а придворные, ещё вчера восхищавшиеся талантом молодого певца, сегодня уже обсуждали его слова и поведение.
Саят понравился царю. Это знали все, кто присутствовал на вечере. Но далеко не все считали, что такое внимание было заслуженным.
В одном из залов, отделанном резным деревом и украшенном дорогими тканями, собрались несколько приближённых ко двору людей. Они говорили о музыке, о царских распоряжениях и, разумеется, о вчерашнем исполнении.
— Признаюсь, голос у него приятный, — заметил князь Давид Орбелиани, поправляя складку на рукаве. — Но голосов в Тифлисе немало. Неужели каждый, кто умеет петь, должен получать особое внимание царя?
— Дело не только в голосе, — ответил другой придворный. — Ираклию понравилась его независимость. А независимость, как известно, особенно привлекательна, когда принадлежит человеку, которому нечего терять.
— Вы полагаете, ему нечего терять?
— Пока что — почти ничего. Ни должности, ни положения, ни обязательств перед двором. Он может позволить себе говорить то, чего не скажет человек, зависящий от царской милости.
За разговором наблюдал молодой придворный по имени Леван. Он был воспитан, хорошо одет, умел держаться с достоинством и считал, что его собственное положение даёт ему право судить о людях, стоящих ниже по общественной лестнице.
Вчера он присутствовал при исполнении Саята и заметил, как внимательно слушал его царь. Это внимание задело Левана сильнее, чем он хотел признать.
— Мне кажется, — произнёс он, — что мы слишком много говорим о человеке, который всего лишь исполнил несколько песен. Завтра найдётся другой певец, послезавтра третий. Двор не может каждый раз менять свои привычки из-за чужого голоса.
— В этом вы правы, — согласился князь. — Но царь иногда любит удивлять окружающих.
— Тогда, быть может, следует напомнить ему, что удивление не всегда означает достоинство.
Слова были произнесены спокойно, но в них уже слышалось намерение.

Рустам-бек появился во дворце ближе к полудню. Он был одет безупречно, как всегда, и держался с той сдержанной уверенностью, которая позволяла ему разговаривать даже с людьми, привыкшими отдавать распоряжения другим.
Леван встретил его у окна.
— Вы, должно быть, знаете этого певца лучше нас, — сказал молодой придворный.
— Кого именно?
— Саята. После вчерашнего вечера о нём говорят все.
Рустам-бек посмотрел на собеседника.
— Если о человеке говорят все, это ещё не означает, что его кто-нибудь знает.
— Но вы ведь встречались с ним?
— Неоднократно.
— И что можете сказать?
— Он талантлив. Иногда слишком прямолинеен. Не любит, когда ему указывают, что следует петь и о чём следует молчать.
Леван усмехнулся.
— Для придворного певца это довольно неудобные качества.
— Он и не собирается становиться придворным певцом.
— Тогда почему царь уделил ему столько внимания?
— Возможно, потому, что Саят не просил этого внимания.
Леван помолчал.
— Вы защищаете его?
— Я говорю то, что думаю.
— Странно. Мне казалось, вы не слишком любите людей, которые вмешиваются в старые дела.
Рустам-бек не ответил. Он понял, что молодой человек знает о старой мелодии больше, чем должен был знать. Или, по крайней мере, слышал о ней от кого-то, кто рассчитывал использовать эту историю в своих интересах.
— Советую вам, Леван, не торопиться с выводами, — сказал он наконец. — В некоторых историях тот, кто первым обвиняет другого, вскоре сам оказывается перед необходимостью оправдываться.
— Вы говорите загадками.
— Нет. Просто не всё следует произносить в присутствии людей, которые умеют слушать только ради собственной выгоды.
Рустам-бек направился к выходу, оставив Левана с неприятным ощущением, что разговор закончился не в его пользу.

Тем временем Саят находился в другой части города. Он не спешил во дворец и не собирался искать там новых поклонников. После вчерашнего вечера ему хотелось побыть среди обычных людей, услышать их разговоры и понять, какое впечатление произвела песня на тех, кто не привык оценивать музыку по положению исполнителя.
Он зашёл в небольшую чайную, где его уже знали. Хозяин встретил его приветливо.
— Вчера ты пел для знатных людей, а сегодня снова пришёл к нам?
— А разве песня должна менять дорогу в зависимости от того, кто её слушает?
— Нет, конечно. Но некоторые певцы после дворца начинают смотреть на простых людей так, словно те мешают им пройти.
— Значит, они забывают, откуда пришли.
За соседним столом сидел старый знакомый Саята — торговец Мурад. Он подозвал певца и предложил присесть.
— Я слышал твою новую песню, — сказал он. — Говорят, ты исполнил её на трёх языках.
— Так и было.
— И каждый понял по-своему?
— Каждый услышал то, что было ему близко. Но смысл, надеюсь, остался общим.
Мурад задумчиво покрутил чашку.
— Знаешь, что мне понравилось? Ты не пытался доказать, что один язык лучше другого. Просто дал каждому своё место.
— Иначе зачем было бы их соединять?
— Хороший ответ. Только будь осторожен. Не всем нравится, когда люди находят общий язык без посредников.
Саят посмотрел на него внимательнее.
— Ты что-то слышал?
— Вчера вечером возле моего дома говорили о тебе двое незнакомцев. Один утверждал, что ты собираешь вокруг себя людей, которые могут стать неудобными для некоторых влиятельных семейств. Другой сказал, что тебя следует пригласить во дворец ещё раз, но уже не для песни.
— А для чего?
— Этого я не услышал. Они заметили меня и сменили разговор.
Саят поблагодарил Мурада. Теперь он понимал, что известность приносит не только новые знакомства. Она делает человека заметным для тех, кто прежде не обращал на него внимания.

В это время Сулейман занимался делом, которое сам считал чрезвычайно важным. Он собирался приобрести несколько бочек вина для предстоящего семейного праздника и уверял продавца, что разбирается в качестве напитка лучше любого городского знатока.
— Вино должно иметь характер, — говорил он, пробуя очередную чашу. — Оно не должно быть слишком робким, но и не должно вести себя так, словно хозяин ему обязан.
— А как вы определяете характер вина? — спросил продавец.
— По первому глотку. Если после него человек начинает рассуждать о жизни, вино хорошее. Если же начинает спорить с женой, значит, оно слишком крепкое.
Продавец рассмеялся и поставил перед ним ещё одну чашу.
Сулейман уже собирался продолжить дегустацию, когда заметил возле входа знакомого слугу из дома Рустам-бека.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он.
— Ищу господина Карена. Мне сказали, что он иногда бывает в этих местах.
— Карен не продаёт вино, если ты за этим пришёл.
— Мне нужно передать ему приглашение на вечер.
— Тогда ты пришёл по адресу. Я как раз собирался его искать.
Сулейман не стал задавать лишних вопросов. Он только поинтересовался, кто устраивает вечер.
— Господин Рустам-бек.
— А-а, — протянул Сулейман. — Значит, будет разговор о важных вещах.
— Вероятно.
— Тогда передай ему, что я тоже могу прийти.
Слуга посмотрел на него с сомнением.
— Вас приглашали?
— Пока нет. Но я не сомневаюсь, что моё присутствие сделает вечер более содержательным.
— В каком смысле?
— В том самом, в котором хорошее вино делает содержательным любой разговор.
Слуга ушёл, а Сулейман остался вполне довольным собой.

К вечеру приглашение действительно дошло до Карена. Рустам-бек устраивал небольшой приём в своём доме и хотел видеть среди гостей людей, связанных с музыкальной и торговой средой города.
Карен сразу понял, что это не обычное приглашение.
Он отправился к Артёму, где встретил Мариам. Девушка сидела у окна с книгой, но, судя по выражению лица, читала уже довольно давно одну и ту же страницу.
— Рустам-бек приглашает меня на вечер, — сообщил Карен.
— А Саята? — спросила Мариам.
— В приглашении его имя не упомянуто.
— Значит, речь пойдёт о нём.
Артём, находившийся неподалёку, поднял голову.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что после вчерашней песни слишком многие стали проявлять к нему интерес. А сегодня его приглашают туда, где будут говорить о нём без него.
Карен кивнул.
— Я тоже так считаю. Но отказываться не стану. Иногда полезно услышать, что люди говорят, когда думают, что перед ними только слушатель.
— А если они попытаются втянуть тебя в свои дела? — спросил Артём.
— Тогда придётся напомнить им, что я умею не только слушать.
Мариам закрыла книгу.
— Передай Саяту, что ему не следует приходить туда без приглашения.
— Он и не собирается.
— Хорошо. И ещё, Карен… будь осторожен с Рустам-беком. Я не верю, что он желает Саяту зла, но не уверена, что он способен защитить его от собственных страхов.
Карен запомнил эти слова.

Вечер у Рустам-бека начался чинно и даже несколько скучно. Гости обменивались приветствиями, обсуждали торговые дела, погоду и недавние события при дворе. На столах стояли фрукты, сладости и вино. Хозяин принимал гостей с привычной учтивостью.
Среди приглашённых были Леван, князь Давид Орбелиани, несколько купцов и двое музыкантов. Карен прибыл одним из последних.
Сулейман, к удивлению всех, тоже оказался среди гостей.
— Я надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия? — спросил он у хозяина.
Рустам-бек на мгновение задержал взгляд на его лице.
— Разумеется, нет. Но кто вас пригласил?
— Ваш слуга передал приглашение Карену. Я решил, что человеку, который способен поддержать беседу, не обязательно ждать отдельного письма.
— В этом есть определённая логика, — сухо ответил Рустам-бек.
— Я рад, что вы её заметили. Не все обладают таким даром.
Карен едва сдержал улыбку.
После первых приветствий разговор постепенно перешёл к музыке. Один из гостей спросил, правда ли, что Саят исполнил накануне песню на трёх языках.
— Правда, — ответил Карен.
— И как публика приняла её?
— Очень хорошо.
Леван, сидевший неподалёку, вмешался:
— Публика часто принимает с восторгом то, чего прежде не слышала. Но новизна ещё не означает высокого искусства.
— Согласен, — сказал Карен. — Однако отсутствие новизны тоже не всегда свидетельствует о мастерстве.
Некоторые гости улыбнулись.
— Вы хотите сказать, что молодой певец превзошёл всех остальных? — спросил Леван.
— Я хочу сказать, что его следует оценивать по тому, что он исполняет, а не по тому, сколько лет он знаком с придворными обычаями.
Рустам-бек внимательно наблюдал за разговором.
— Мне кажется, мы слишком увлеклись спором, — заметил он. — Саят талантлив, но талант не освобождает человека от ответственности за свои слова.
— Какие именно слова вас беспокоят? — спросил Карен.
— Те, которые могут быть истолкованы по-разному.
— Тогда, возможно, следует говорить яснее.
Рустам-бек посмотрел на него.
— Не всегда ясность приносит пользу.
— Но молчание редко исправляет старые ошибки.
В комнате стало тише.
Леван почувствовал, что разговор выходит из-под контроля, и решил воспользоваться моментом.
— Кстати, — произнёс он, — мне рассказывали, что Саят собирает вокруг себя людей разных народов и будто бы намерен сделать свою песню символом какого-то старого обещания. Не слишком ли много для одного музыканта?
Карен не ответил сразу.
— Кто вам это рассказывал?
— В городе говорят.
— В городе говорят многое. Иногда даже то, чего не было.
— Но вы же не станете отрицать, что песня связана с какой-то тайной?
Рустам-бек резко повернулся к Левану.
— Кто позволил вам вмешиваться в эту историю?
Молодой придворный растерялся.
— Я лишь повторил услышанное.
— Тогда в следующий раз прежде чем повторять, подумайте, кому могут навредить ваши слова.
Сулейман, до этого старательно следивший за беседой, решил, что настало время вмешаться.
— Я давно заметил, что слухи похожи на плохое вино. Их слишком легко разливают по чашам, но потом никто не хочет признавать, кто их приготовил.
Несколько человек рассмеялись. Даже Рустам-бек слегка улыбнулся.
Но Карен заметил, что Леван не собирается отступать. Молодой придворный был уязвлён и теперь искал способ вернуть себе преимущество.

Позднее, когда гости разошлись по соседним комнатам, Рустам-бек пригласил Карена в небольшой кабинет.
— Вы умный человек, — сказал он. — Поэтому я не стану скрывать от вас, что история старой песни действительно опасна.
— Опасна для кого?
— Для тех, кто знает её начало.
— А для тех, кто знает продолжение?
Рустам-бек подошёл к шкафу и достал старую книгу. Между страницами лежал лист, на котором были написаны несколько имён.
— Георгий не всегда был таким человеком, каким его теперь представляют, — произнёс хозяин. — Когда-то он был одним из тех, кто дал обещание. Но затем произошло событие, после которого каждый из нас стал по-своему понимать, что именно мы обязаны сохранить.
— Вы знаете, где он?
— Нет. Но знаю, что он жив.
— Тогда почему вы не ищете его открыто?
Рустам-бек закрыл книгу.
— Потому что некоторые люди считают, будто его возвращение разрушит всё, что они строили много лет.
— А вы?
— Я боюсь не его возвращения. Я боюсь того, что он может рассказать.
Карен внимательно посмотрел на него.
— Значит, вы всё-таки что-то скрываете.
— Да. Но не всё скрытое является преступлением. Иногда человек молчит потому, что не нашёл в себе мужества признаться в собственной слабости.
В этот момент дверь кабинета приоткрылась. На пороге стоял Леван.
— Прошу прощения, — сказал он. — Я не знал, что вы заняты.
Рустам-бек быстро убрал лист с именами в книгу.
— Что вам нужно?
— Я хотел сообщить, что завтра при дворе ожидается музыкальное собрание. Царь пожелал снова услышать Саята.
Карен удивлённо взглянул на него.
— Откуда вы знаете?
— Мне сообщили.
— Кто?
Леван улыбнулся.
— Разве это имеет значение?
Рустам-бек поднялся.
— Имеет. Особенно если приглашение ещё не передано самому музыканту.
Леван понял, что проговорился, и поспешил объяснить:
— Возможно, распоряжение ещё не оформлено. Но я уверен, что оно последует.
— В таком случае не стоит опережать события, — сказал Рустам-бек.
Леван поклонился и вышел.
Карен дождался, пока дверь закроется.
— Вы ему не доверяете?
— Я не доверяю людям, которые слишком хорошо знают чужие планы и слишком мало говорят о собственных.
— И всё же вы позволили ему остаться среди ваших гостей.
— Иногда полезнее видеть человека рядом, чем искать его следы за спиной.

В ту ночь Саят не спал долго. Мариам передала ему слова Карена о приёме у Рустам-бека и возможном приглашении во дворец.
— Похоже, обо мне сегодня говорили больше, чем обо всех остальных вместе взятых, — заметил он.
— Тебя это радует?
— Нет. Но и не пугает. Я не могу запретить людям говорить обо мне.
— Зато можешь решить, что делать дальше.
Саят посмотрел на неё.
— Завтра я должен встретиться со стариком у моста.
— Я знаю. Карен рассказал.
— Возможно, он наконец объяснит, почему Георгий отказался петь последнюю строфу.
Мариам помолчала.
— А если эта правда окажется неприятной?
— Тогда она всё равно останется правдой.
Она подошла к нему и поправила складку на его одежде.
— Я не прошу тебя отказаться от поисков. Только помни, что ты не обязан один отвечать за ошибки людей, живших до тебя.
Саят взял её руку.
— Иногда мне кажется, что эта песня уже давно перестала быть просто песней.
— Возможно, она всегда была чем-то большим.
За окном шумел вечерний город. Где-то далеко играли на дудочке, из соседнего дома доносилась застольная песня, а на улице спорили двое торговцев, никак не желавших уступить друг другу дорогу.
Всё было привычным и в то же время немного иным.
Саят ещё не знал, что на следующий день встреча у старого моста приведёт его к человеку, которого многие считали погибшим. Он также не знал, что Леван уже передал кому-то сведения о предстоящей встрече.
А Рустам-бек, оставшись один, снова открыл книгу с именами. На этот раз он остановился на одной строке, которую прежде старательно обходил взглядом.
Там было написано: «Георгий — тот, кто первым отказался петь».
Ниже стояла другая запись, сделанная более поздней рукой:
«Если он вернётся, пусть первым заговорит не тот, кто виноват, а тот, кто ещё способен простить».
Рустам-бек долго смотрел на эти слова, затем закрыл книгу.
Впервые за много лет он подумал, что, возможно, самое страшное в этой истории уже произошло не тогда, когда люди нарушили своё обещание, а тогда, когда они решили, что молчание сможет заменить раскаяние.

Глава двадцать первая. Дворцовые уши и городские языки
В Тифлисе редко случалось, чтобы какая-нибудь новость оставалась тайной дольше одного дня. Стоило кому-нибудь произнести необычное имя в чайной, на базаре или во дворе караван-сарая, как к вечеру оно уже обрастало подробностями, о которых сам обладатель имени даже не подозревал.
На этот раз город обсуждал молодого певца, которому довелось выступить перед Ираклием II. Одни говорили, что царь был настолько восхищён его голосом, что намерен оставить его при дворе. Другие утверждали, будто Саят отказался от щедрого предложения, чем вызвал недовольство нескольких влиятельных придворных. Третьи уверяли, что певец исполнил песню, в которой зашифровано имя человека, давно исчезнувшего из Тифлиса.
Сулейман услышал все три версии ещё до завтрака.
— Если верить городу, — сообщил он Давиду, усаживаясь за столик в чайной, — наш Саят уже стал царским советником, отказался от должности, поссорился с половиной дворца и написал песню, которую никто не может понять.
— А ты какую версию считаешь правдивой? — спросил Давид.
— Ту, в которой он ещё не женился. Остальное можно исправить.
— Ты, кажется, забыл, что он не поручал тебе устраивать свою судьбу.
— Именно поэтому я и беспокоюсь. Молодые люди часто не замечают, когда судьба проходит мимо них. А старшие обязаны хотя бы указать направление.
— Ты бы лучше указал направление собственному кошельку, — заметил Давид. — Вчера ты обещал вернуть мне деньги за вино.
Сулейман сделал вид, что не расслышал.
В это время к ним подошёл Карен. Он был непривычно серьёзен.
— Саят собирается сегодня к старому мосту, — сказал он.
— Знаю, — ответил Сулейман. — Мне тоже хотелось бы там оказаться.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что он не забудет пообедать.
Карен посмотрел на него с сомнением.
— На самом деле мне нужно, чтобы ты отвлёк одного человека.
— Какого?
— Того, кто с утра следит за домом Артёма.
Сулейман перестал улыбаться.
— Ты уверен?
— Я видел его дважды. Он не покупает ничего, не разговаривает с соседями и каждый раз оказывается поблизости, когда Саят или Мариам выходят на улицу.
— А ты знаешь, кто он?
— Пока нет.
Сулейман поднялся.
— Тогда предоставь это мне. Я умею разговаривать с незнакомцами так долго, что они иногда забывают, зачем пришли.

Саят вышел из дома незадолго до полудня. Он не взял с собой ни инструмента, ни записной книжки. Ему казалось, что на встречу с человеком, который много лет хранил молчание, лучше идти без лишних вещей.
Мариам проводила его до ворот.
— Ты уверен, что должен идти один?
— Старик назначил встречу мне. Если я приду с несколькими спутниками, он может передумать говорить.
— А если он опасен?
— Тогда мне придётся это выяснить.
Мариам нахмурилась.
— Ты слишком легко говоришь о вещах, которые могут закончиться плохо.
— Не легче, чем ты о том, что я должен быть осторожен.
Она улыбнулась, хотя тревога не исчезла.
— Возвращайся до темноты.
— Постараюсь.
— Не обещай того, чего не можешь гарантировать.
Саят наклонился к её руке и поцеловал её. Затем вышел на улицу.
Он шёл обычной дорогой, не ускоряя шага и не оглядываясь слишком часто. В городе было людно. Торговцы раскладывали товары, дети носились между лавками, женщины несли корзины, а возле одной из харчевен двое мужчин спорили о том, кому принадлежит найденный на дороге мешочек с орехами.
На перекрёстке Саят заметил человека в тёмном кафтане. Тот стоял возле лавки, будто выбирал ткань, но, едва увидев певца, отвернулся.
Саят продолжил путь.
Через несколько улиц он заметил его снова.
Теперь сомнений почти не оставалось: за ним действительно следили.

Старый мост встретил его шумом воды и привычной городской сутолокой. Здесь пересекались дороги людей, прибывавших из разных частей города. По мосту шли торговцы, ремесленники, крестьяне с корзинами и путники, направлявшиеся к караван-сараям.
Саят остановился у каменного парапета и стал ждать.
Солнце уже начало клониться к западу, когда рядом появился пожилой человек. На нём был простой тёмный плащ, а лицо казалось знакомым, хотя Саят не мог вспомнить, где именно видел его прежде.
— Ты пришёл, — произнёс старик.
— Я обещал.
— Люди часто обещают прийти. Гораздо реже приходят, когда понимают, что встреча может изменить их жизнь.
— Я хочу узнать, почему Георгий отказался петь последнюю строфу.
Старик внимательно посмотрел на него.
— Ты уже слышал её?
— Только обрывок.
— И всё же решился исполнить песню на трёх языках.
— Я не исполнял последнюю строфу. Я исполнил то, что понял из её начала.
— Это разумнее, чем пытаться закончить чужую песню, не зная, почему она была оставлена незавершённой.
Саят помолчал.
— Вы знали Георгия?
— Знал. И знал тех, кто дал вместе с ним обещание.
— Что это было за обещание?
Старик долго смотрел на воду.
— Много лет назад несколько человек решили сохранить свидетельство об одной несправедливости. Они принадлежали к разным семьям и говорили на разных языках. Одни были богаты, другие бедны. Одни служили при дворе, другие занимались ремеслом и торговлей. Но всех их объединяло одно: они считали, что правда должна пережить тех, кто пытается её скрыть.
— И песня стала этим свидетельством?
— Да. В ней были имена, обстоятельства и обещание вернуть человеку доброе имя. Но когда пришло время исполнить последнюю строфу, выяснилось, что правда может навредить не только виновным, но и невиновным.
— Кто был виноват?
Старик повернулся к нему.
— Ты слишком торопишься. Сначала нужно понять, кто оказался жертвой.

В нескольких шагах от моста, среди торговых повозок, стоял тот самый человек в тёмном кафтане. Он делал вид, что рассматривает товары, но не сводил глаз с Саята и старика.
Вскоре к нему подошёл другой мужчина.
— Ты нашёл его?
— Да.
— Он один?
— Пока один.
— А старик?
— Пришёл вовремя.
Незнакомец кивнул.
— Не вмешивайся. Нам нужно знать, что он расскажет.
— А если Саят узнает всё?
— Тогда придётся действовать быстрее.
Они разошлись в разные стороны.
Однако оба не заметили, что неподалёку за ними наблюдал Сулейман. Он расположился возле тележки с фруктами и так увлечённо торговался с продавцом, что мог бы показаться самым беспечным человеком на свете.
— Слишком дорого, — говорил он, держа в руках два граната. — За такую цену я должен получить не только плоды, но и объяснение, почему они выросли именно такими.
— Тогда покупайте у другого, — сердито отвечал продавец.
— Вот видишь, — вздохнул Сулейман, — даже торговцы сегодня не желают объяснять происхождение своих товаров.
Он дождался, пока один из наблюдателей отойдёт подальше, и незаметно последовал за ним.

Тем временем старик продолжал рассказ.
— Георгий был не просто музыкантом. Он умел слушать людей и замечал то, чего другие предпочитали не замечать. Однажды ему стало известно, что человек, которому доверяли многие семьи, воспользовался их доверием ради собственной выгоды.
— Он предал остальных?
— Не совсем. Всё было сложнее. Этот человек совершил поступок, который спас одних, но погубил других. А затем попытался представить случившееся так, будто другого выхода не существовало.
— И Георгий узнал правду?
— Да. Он хотел назвать имя виновного в песне. Но остальные участники обещания испугались последствий. Они решили, что лучше оставить последнюю строфу незавершённой.
— А Георгий?
— Он отказался. Сказал, что не станет исполнять песню, если её слова будут служить прикрытием для чужой лжи.
Саят задумался.
— Значит, он отказался не потому, что боялся правды, а потому, что не хотел произносить её наполовину.
Старик впервые улыбнулся.
— Ты начинаешь понимать.
— А Рустам-бек?
— Он был среди тех, кто просил Георгия молчать.
— Но теперь он пытается исправить прошлое?
— Возможно. Однако у него есть одна особенность: он слишком долго считает, что может исправить всё самостоятельно.
Саят хотел спросить, где сейчас находится Георгий, но старик неожиданно остановился и посмотрел ему за спину.
— Нас слушают.
— Я заметил.
— Нет. Ты не понял. Те двое пришли не за мной. Они пришли за тобой.
Старик сделал шаг в сторону, словно собирался уйти.
— Подождите! — сказал Саят. — Я ещё не знаю самого главного.
— Самое главное не всегда можно узнать за одну встречу. Завтра ты получишь то, что поможет тебе понять, почему последняя строфа была скрыта.
— Где?
— Там, где когда-то начиналось обещание.
Старик удалился в толпу.
Саят хотел последовать за ним, но заметил, что человек в тёмном кафтане направился прямо к нему. Певец не стал ждать. Он свернул к торговым рядам и быстро растворился среди прохожих.

Сулейман тем временем успел познакомиться с одним из наблюдателей гораздо ближе, чем тот рассчитывал.
— Послушай, уважаемый, — говорил он, преграждая незнакомцу дорогу, — ты случайно не знаешь, где здесь продают хороший сыр?
— Отойдите.
— Я бы с удовольствием, но сначала хочу узнать, почему ты так внимательно следишь за людьми.
— Я ни за кем не слежу.
— Прекрасно! Значит, мы оба здесь по случайности. Я ищу сыр, ты ищешь неизвестно что. Может быть, нам стоит объединиться?
Незнакомец попытался обойти его.
Сулейман сделал шаг в ту же сторону.
— Не торопись. Я ведь ещё не закончил.
— Уйдите с дороги!
— Вот это уже невежливо. Я к тебе с вопросом о сыре, а ты отвечаешь так, будто я попросил тебя вернуть долг.
Мужчина толкнул его плечом и попытался уйти. Сулейман не стал удерживать его, но успел заметить на его руке перстень с двумя ветвями.
Он сразу вспомнил рисунок, который видел у Рустам-бека.
Теперь у него было достаточно оснований считать, что наблюдатели связаны с людьми, причастными к старой тайне.

Саят вернулся в дом Артёма уже после заката. Мариам встретила его у входа, а Карен, ожидавший во дворе, сразу заметил выражение его лица.
— Ты встретился с ним?
— Да.
— И что узнал?
— Георгий отказался петь последнюю строфу потому, что не хотел произносить правду наполовину. Он знал, что песня может назвать виновного, но боялся, что вместе с ним пострадают невиновные.
Карен задумался.
— Это объясняет многое. Но не всё.
— Старик обещал передать мне завтра нечто важное. Он сказал, что искать нужно там, где начиналось обещание.
В этот момент во двор вошёл Сулейман. Он был взволнован, но старался сохранить обычную беспечность.
— Я сегодня совершил важное открытие, — объявил он.
— Какое? — спросила Мариам.
— В нашем городе слишком много людей, которые носят перстни и слишком мало людей, которые умеют разговаривать.
— Что случилось? — спросил Карен.
Сулейман рассказал о встрече с незнакомцем и описал перстень.
Карен сразу посмотрел на Саята.
— Значит, за тобой действительно следили.
— Да. Но теперь мы знаем, что наблюдатели связаны со старым знаком.
— Ты не должен завтра идти на встречу один, — сказал Карен.
Саят хотел возразить, но Мариам опередила его:
— На этот раз я согласна с Кареном.
— Хорошо, — ответил Саят. — Но если Георгий действительно жив, я хочу услышать его самого.
Артём, до сих пор молча слушавший разговор, наконец произнёс:
— Тогда следует подумать не только о том, как найти его, но и о том, что мы будем делать, если правда окажется совсем не такой, какой её ждут.
Тамара, стоявшая у двери, посмотрела на присутствующих.
— Пожалуй, пришло время рассказать ещё одну часть этой истории.
Она принесла из комнаты небольшой деревянный футляр и поставила его на стол.
— Здесь хранится вещь, которую Георгий оставил мне много лет назад. Я не показывала её раньше, потому что ждала, когда Саят будет готов понять её значение.
Внутри лежал старый медный ключ. На его головке были изображены две ветви, соединённые кругом.
Саят осторожно взял его в руки.
— От чего он?
— От дома, где начиналось обещание, — ответила Тамара. — Дома, который давно перестал быть жилым.
Карен внимательно осмотрел ключ.
— Где он находится?
Тамара назвала улицу в старой части города.
Саят посмотрел на ключ, затем на Тамару.
— Значит, завтра мы отправимся туда.
— Не торопись, — сказала она. — Этот дом принадлежит прошлому, но люди, которые его помнят, ещё живы. И некоторые из них не хотят, чтобы ты переступил его порог.

Поздним вечером Рустам-бек получил сообщение от Левана. В нём говорилось, что Саят встретился со стариком у моста и узнал часть истории Георгия.
Рустам-бек перечитал записку дважды.
— Значит, всё началось, — произнёс он.
Самвел, стоявший рядом, спросил:
— Что будем делать?
— Найдём Георгия прежде, чем Саят откроет старый дом.
— А если Георгий сам захочет его увидеть?
Рустам-бек долго молчал.
— Тогда нам придётся впервые за много лет выслушать его до конца.
Он убрал сообщение в ящик и достал из него старый перстень.
В ту же ночь в другом конце города незнакомый человек постучал в дверь небольшого дома. Ему открыли не сразу.
На пороге стоял пожилой мужчина с седыми волосами. Увидев гостя, он не удивился.
— Ты всё-таки пришёл, — сказал он.
— Саят уже знает о старой песне.
Старик опустил голову.
— Значит, пора.
— Рустам-бек ищет тебя.
— Пусть ищет. Я больше не собираюсь прятаться.
— А если он приведёт с собой тех, кто когда-то заставил тебя замолчать?
Пожилой мужчина посмотрел на гостя.
— Тогда я наконец скажу им то, что должен был сказать много лет назад.
Он закрыл дверь и подошёл к столу, на котором лежала старая рукопись. На первой странице было написано всего несколько слов:
«Последняя строфа принадлежит не тому, кто знает имя виновного, а тому, кто осмелится назвать правду и не потребует за неё мести».
Мужчина провёл рукой по пожелтевшей бумаге. Его звали Георгий. И впервые за много лет он решил, что больше не будет молчать.

Глава двадцать вторая. Любовь, о которой нельзя говорить
В старом Тифлисе существовали дома, где двери никогда не закрывались для друзей, и дома, возле которых прохожие невольно замедляли шаг, стараясь не привлекать к себе внимания. Дом Артёма Меликяна принадлежал к первым. Здесь любили гостей, уважали старые знакомства и считали, что добрый разговор способен примирить даже тех, кто ещё утром готов был спорить до хрипоты.
Однако в последние дни привычное гостеприимство стало сопровождаться осторожностью. Артём замечал, что дочь всё чаще задумывается, Тамара подолгу беседует с Кареном, а имя Саята произносится в доме то с улыбкой, то с тревогой.
Сам он не был против молодого музыканта. Напротив, ему нравились его ум, достоинство и способность разговаривать с людьми, не спрашивая прежде, сколько у них денег и какое положение они занимают. Но отцовская симпатия не избавляла Артёма от беспокойства. Он понимал, что любовь дочери может привести её туда, где одних добрых намерений окажется недостаточно.
Утром он пригласил Мариам в свою комнату.
— Присядь, дочь моя. Нам нужно поговорить.
Мариам сразу поняла, о чём пойдёт речь, но не стала облегчать отцу задачу.
— Ты хочешь поговорить о Саяте?
— Не только о нём. Я хочу поговорить о твоей жизни.
Она села напротив.
— Я слушаю.
Артём некоторое время подбирал слова.
— Ты уже не ребёнок. Я никогда не собирался выбирать тебе мужа против твоей воли. Но я обязан думать о том, что будет с тобой завтра, через год, через десять лет. Человек может быть прекрасным певцом, хорошим собеседником и смелым защитником чужой правды. Но всё это ещё не отвечает на вопрос, сможет ли он построить семью.
— А разве богатство отвечает на этот вопрос?
— Нет. Но отсутствие средств тоже иногда становится тяжёлым испытанием.
— Я не прошу тебя содержать нас.
— Пока не просишь. Но жизнь не всегда спрашивает, чего мы хотим.
Мариам посмотрела на отца с нежностью.
— Я понимаю твою тревогу. Но если ты хочешь, чтобы я выбрала человека только потому, что его положение кажется надёжнее, ты не знаешь меня так хорошо, как думаешь.
Артём вздохнул.
— Именно поэтому я и разговариваю с тобой, а не принимаю решение за тебя.
Он помолчал, затем добавил:
— Я видел, как ты смотришь на него. И видел, как он смотрит на тебя. Только не забывай: любовь не должна превращать человека в пленника чужой судьбы.
— Я этого не хочу.
— Тогда береги себя. И не позволяй никому решать за тебя, даже если этот человек будет говорить, что действует ради твоего счастья.
Мариам встала и обняла отца.
— Спасибо.
Артём погладил её по голове, как делал в детстве.
— И всё же, — произнёс он, — мне хотелось бы, чтобы твой избранник хотя бы иногда приходил к нам не с очередной тайной, а с обычным человеческим намерением.
— Я передам ему твоё пожелание.
— Только не говори, что я требую от него перестать быть музыкантом. Я не настолько жесток.
Они оба рассмеялись.

Саят пришёл в дом Артёма после полудня. Он принёс небольшой свёрток, в котором находилась деревянная свирель, изготовленная одним из знакомых мастеров. Инструмент был простым, но звучал удивительно чисто.
— Это тебе, — сказал он Мариам.
— Почему мне?
— Потому что ты однажды сказала, что музыка должна оставаться рядом с человеком даже тогда, когда он не может её услышать.
Мариам взяла свирель.
— А ты умеешь играть на ней?
— Немного.
— Значит, придётся научиться хорошо.
— Я надеялся, что ты поможешь мне.
Она улыбнулась.
Их беседа могла бы продолжаться долго, если бы Тамара не вошла в комнату с выражением лица, которое не предвещало ничего приятного.
— Саят, тебе лучше знать, что произошло сегодня утром.
— Что именно?
— К Артёму приходил человек из дома Рустам-бека.
Саят насторожился.
— Что ему было нужно?
— Он сообщил, что один из придворных желает встретиться с Мариам.
Артём, находившийся неподалёку, вмешался:
— Я отказался передавать приглашение, пока не узнаю, кто именно его прислал и с какой целью.
— И правильно сделал, — сказал Саят.
— Не торопись одобрять мои поступки, — ответил Артём. — Я не собираюсь превращать свой дом в крепость. Но и позволять посторонним распоряжаться жизнью дочери не намерен.
Тамара положила на стол сложенный лист бумаги.
— Здесь нет имени отправителя. Только короткая фраза: «Некоторые вопросы требуют разговора без свидетелей».
Саят прочитал записку и вернул её Тамаре.
— Это похоже на попытку напугать.
— Или на желание заставить нас действовать необдуманно, — заметил Карен, который вошёл во двор незадолго до этого.
Мариам взяла лист.
— Если человек хочет поговорить со мной, пусть назовёт себя. Я не стану встречаться с неизвестными по чужим запискам.
— Именно так, — поддержал её Артём.
Но Саят заметил, что девушка всё-таки побледнела. Он хотел взять её за руку, однако сдержался. В доме присутствовали отец и тётя, и он не желал превращать их тревогу в повод для лишних разговоров.

К вечеру стало известно, что приглашение было связано с Леваном. Молодой придворный действительно хотел встретиться с Мариам, но не ради личного знакомства.
Карен получил эту информацию от человека, служившего в одном из дворцовых хозяйственных помещений. По его словам, Леван интересовался семьёй Артёма и особенно старой историей, связанной с Георгием.
— Он спрашивал, где хранится семейный ларец, — сообщил Карен. — И хотел знать, часто ли Саят бывает у Тамары.
— Значит, он ищет не Мариам, а доступ к нашей тайне, — сказал Артём.
— Возможно, он хочет использовать её как средство давления, — добавил Саят.
Мариам подняла голову.
— Тогда тем более не следует позволять ему думать, будто я боюсь разговаривать с ним.
— Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности, — сказал Артём.
— А я не хочу, чтобы из-за меня другие люди решали, кому можно говорить правду.
Саят внимательно посмотрел на неё.
— Иногда осторожность нужна не для того, чтобы отступить, а для того, чтобы выбрать правильное время.
— Я знаю. Но не хочу всю жизнь ждать подходящего времени.
Тамара, слушавшая разговор, подошла к племяннице.
— В этом ты похожа на свою мать. Она тоже считала, что молчание редко приносит счастье. Только помни, что смелость бывает разной. Иногда достаточно не позволить человеку заставить тебя говорить против собственной воли.

На следующий день Саят и Мариам встретились возле сада, куда они прежде приходили поговорить вдали от шумных улиц.
Солнце освещало каменную ограду, над деревьями слышались голоса птиц, а неподалёку двое мальчишек пытались запустить в воздух самодельного бумажного змея. Один из них уверял, что ветер дует неправильно, другой обвинял в неудаче слишком тяжёлый хвост.
Саят некоторое время наблюдал за ними.
— В детстве я тоже запускал такие змеи, — сказал он.
— И у тебя получалось?
— Иногда. Но чаще они запутывались в деревьях.
— Значит, ты уже тогда не умел выбирать лёгкие пути.
— Возможно. Хотя я не помню, чтобы тогда задумывался о выборе.
Мариам улыбнулась.
Они прошли вдоль сада и остановились у невысокой каменной стены.
— Я хочу спросить тебя об одном, — сказала она.
— Спрашивай.
— Если бы не эта история с Георгием, дворцом и старой песней, ты бы всё равно остался в Тифлисе?
Саят задумался.
— Я не знаю, где оказался бы. Но знаю, что теперь мне трудно представить город без тебя.
— Это красивый ответ. Но я спрашиваю о другом. Ты останешься здесь потому, что сам этого хочешь, или потому, что считаешь себя обязанным закончить чужое дело?
Он посмотрел на неё.
— Сначала я думал, что должен только разобраться в старой мелодии. Потом понял, что за ней стоят люди, чьи судьбы были связаны обещанием. Теперь мне кажется, что я обязан хотя бы попытаться не допустить новой несправедливости.
— А если ради этого тебе придётся покинуть город?
— Тогда я буду искать способ вернуться.
— А если не получится?
Саят не ответил сразу.
— Я не хочу обещать тебе невозможного, Мариам. Но не хочу и говорить, будто наши чувства для меня менее важны, чем чужие тайны.
Она отвела взгляд.
— Мне не нужна клятва, которую ты не сможешь выполнить. Я хочу знать, что, принимая решения, ты будешь помнить обо мне.
— Я буду помнить.
— И не станешь считать, что имеешь право решать за меня.
— Не стану.
Мариам взяла его руку.
— Тогда этого пока достаточно.
Они долго стояли рядом, не замечая, как постепенно пустеет сад. В их молчании не было недоверия. Просто оба понимали, что впереди их ждут обстоятельства, которые невозможно заранее предусмотреть.

Вечером в доме Артёма появился неожиданный гость.
Это был Геворг.
Он пришёл без обычной уверенности, с которой прежде появлялся в доме, и попросил разрешения поговорить с Мариам.
Артём встретил его в гостиной.
— Что привело тебя ко мне?
— Я хотел бы поговорить с вашей дочерью.
— По какому поводу?
Геворг помолчал.
— Я слышал, что вокруг неё и Саята происходят неприятные события. Мне кажется, что я могу помочь.
— Каким образом?
— У меня есть знакомые среди купцов и людей, связанных с дворцом. Я мог бы узнать, кто распространяет слухи и чего добивается Леван.
Артём внимательно посмотрел на молодого человека.
— И что ты ожидаешь взамен?
— Ничего.
— Неужели?
Геворг опустил глаза.
— Я не буду притворяться, что мне безразлична Мариам. Вы знаете, что я хотел бы стать её мужем. Но я понимаю, что она не отвечает мне взаимностью. И всё же я не желаю ей зла.
Артём не сразу ответил.
— Если ты действительно хочешь помочь, не превращай помощь в средство получить её расположение.
— Я постараюсь.
— Не старайся. Просто не делай этого.
Геворг кивнул.
Мариам, услышав разговор, вышла в гостиную.
— Я благодарна тебе за беспокойство, Геворг, — сказала она. — Но хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я не стану менять своё решение из чувства благодарности.
— Я понимаю.
— И не хочу, чтобы ты вступал в конфликт с Саятом из-за меня.
Геворг с трудом улыбнулся.
— Ты слишком высокого мнения о моей способности затевать конфликты.
— Нет, — ответила Мариам. — Я просто хочу, чтобы ты остался человеком, которого когда-то уважала.
Эти слова задели его сильнее, чем открытый отказ. Он поклонился и попрощался.
Уже выходя из дома, Геворг заметил у ворот человека, которого видел прежде в обществе Левана. Незнакомец сделал вид, что поправляет ремень, но Геворг узнал его.
— Вы кого-то ищете? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему стоите у чужих ворот?
Мужчина не ответил и быстро ушёл.
Геворг проводил его взглядом. Впервые за долгое время он почувствовал, что его собственные знакомства могут оказаться полезнее, чем богатство семьи.

Поздно вечером Саят получил приглашение от Рустам-бека.
На этот раз оно было подписано собственноручно. В письме говорилось, что хозяин желает встретиться с ним без посторонних и готов рассказать то, что до сих пор скрывал.
Саят показал письмо Карену.
— Я не уверен, что следует идти, — сказал тот.
— Почему?
— Рустам-бек слишком долго избегал прямых ответов. Теперь он вдруг приглашает тебя на разговор. Возможно, он действительно готов признаться. Но возможно и то, что ему стало известно о встрече с Георгием.
— Что ты предлагаешь?
— Не идти одному. И заранее сообщить Артёму, где ты будешь.
Саят согласился.
Но прежде чем отправиться к Рустам-беку, он решил поговорить с Тамарой.
Она выслушала его и долго смотрела на письмо.
— Я знала, что этот день наступит, — сказала она.
— Ты доверяешь Рустам-беку?
— Я доверяю тому, что он способен раскаиваться. Но не уверена, что он способен отказаться от привычки всё контролировать.
— Значит, мне следует выслушать его?
— Да. Но помни: признание вины ещё не означает, что человек готов исправить причинённое зло.
Саят сложил письмо.
— А ты знаешь, что он хочет рассказать?
Тамара подошла к старому ларцу.
— Знаю лишь часть. И, пожалуй, пришло время рассказать тебе то, о чём я молчала.
Она достала из ларца небольшую фотографию, вернее, старинный рисунок, на котором были изображены трое мужчин и молодая женщина. Саят узнал среди них Георгия и Рустам-бека.
— Эта женщина, — произнесла Тамара, — была моей старшей сестрой. Именно её судьба стала причиной того, что Георгий отказался петь последнюю строфу.
Саят внимательно посмотрел на рисунок.
— А что с ней случилось?
Тамара опустила глаза.
— Её имя было вычеркнуто из семейной истории. И если ты хочешь понять, почему Георгий молчал столько лет, тебе придётся узнать, кто и зачем это сделал.
Она убрала рисунок обратно в ларец. В комнате стало тихо.
За окном продолжал жить Тифлис. Где-то звучала музыка, в соседнем дворе смеялись дети, а на улице торговец поздно вечером предлагал прохожим горячий хлеб.
Саят впервые понял, что старая песня была связана не только с обещанием нескольких мужчин. В её незавершённой строфе, возможно, скрывалась судьба женщины, о которой близкие предпочли забыть. И теперь эта судьба могла изменить не только прошлое, но и будущее Мариам.

Глава двадцать третья. Испытание для поэта
На следующее утро Тифлис проснулся под звон колоколов и привычный шум торговых улиц. В одном квартале уже открывали лавки, в другом разжигали печи, а возле караван-сарая несколько погонщиков спорили о том, кому принадлежит верблюд, неожиданно отказавшийся двигаться дальше.
Город не знал, что в одном из его старых домов готовится встреча, от которой зависело продолжение давней истории. И, пожалуй, именно в этом заключалось особое свойство Тифлиса: самые важные события здесь нередко происходили за обычными дверями, пока снаружи люди торговались за гранаты и свежий хлеб.
Саят перечитал письмо Рустам-бека ещё раз. Приглашение было коротким, без привычных украшений и осторожных выражений. Хозяин просил прийти к полудню и обещал рассказать всё, что знал о Георгии и старом обещании.
Карен, которому Саят показал письмо, настоял на том, чтобы сопровождать его хотя бы до дома.
— Я не собираюсь вмешиваться в ваш разговор, — сказал он. — Но хочу убедиться, что ты войдёшь туда по собственной воле и выйдешь тоже по собственной воле.
— Ты говоришь так, будто собираешься охранять меня от целого войска.
— Нет. От одного человека иногда требуется больше осторожности, чем от целого войска.
Саят улыбнулся.
— Тогда пойдём. Но обещай, что не станешь спорить с хозяином раньше меня.
— Ничего не обещаю. Я ведь не Сулейман.

Рустам-бек встретил их в небольшом кабинете. На этот раз он не предложил ни вина, ни сладостей. На столе лежали несколько старых бумаг, рядом стоял деревянный футляр, а у окна находился Самвел.
— Благодарю, что пришли, — произнёс хозяин.
— Я пришёл не ради благодарности, — ответил Саят. — Вы обещали рассказать правду.
Рустам-бек кивнул и указал на кресла.
— Садитесь. Возможно, наш разговор окажется длиннее, чем я рассчитывал.
Карен остался возле двери.
— Вы можете говорить при нём, — сказал Саят. — Я не привык скрывать от друзей то, что касается моей судьбы.
Рустам-бек посмотрел на Карена, затем согласился.
— Хорошо. Начну с того, что произошло много лет назад. Тогда несколько человек действительно дали обещание сохранить память об одной женщине. Её звали Этери.
Саят заметил, как изменилось лицо Самвела при этом имени.
— Она была сестрой Тамары? — спросил он.
— Да. Старшей сестрой. Красивой, умной, с необыкновенным голосом. Она умела петь так, что люди забывали о собственных заботах. Но её судьба оказалась связана с человеком, которому нельзя было доверять.
— С кем?
Рустам-бек помедлил.
— С человеком, занимавшим высокое положение и привыкшим считать, что чужие чувства можно использовать в собственных интересах.
— Вы говорите о нём так, будто знаете его лично.
— Знал. И слишком хорошо.
Он открыл футляр и достал небольшой портрет. На нём была изображена молодая женщина с серьёзным взглядом и тёмными волосами. Саят сразу понял, что перед ним Этери.
— Она любила музыку? — спросил он.
— Музыка была её жизнью. Георгий часто играл для неё. Именно он и начал сочинять песню, которая впоследствии стала частью нашего обещания.
— Значит, песня была посвящена ей?
— Вначале — да. Но затем в неё вошла история предательства.
Рустам-бек положил портрет на стол.
— Этери доверилась человеку, который обещал помочь её семье. Он воспользовался её доверием, а затем, когда возникла опасность для его собственного положения, отрёкся от неё. Её обвинили в поступке, которого она не совершала. Семья отвернулась от неё, а имя стало предметом пересудов.
Саят почувствовал, как Карен напрягся возле двери.
— И вы ничего не сделали?
— Мы пытались. Георгий хотел выступить перед людьми и рассказать правду. Но некоторые из нас испугались. Если бы имя влиятельного человека прозвучало публично, пострадали бы не только он и его близкие. Под угрозой оказались бы семьи тех, кто дал обещание.
— Поэтому вы решили молчать?
— Мы решили сохранить свидетельства до того времени, когда сможем предъявить их без опасности для невиновных.
— И сколько времени вам понадобилось?
Рустам-бек не ответил.
Саят понял, что вопрос прозвучал жестоко, но справедливо.

В это время Тамара находилась у себя дома. Перед ней лежал тот самый ларец, который много лет хранил память о сестре. Она достала из него несколько писем, перевязанных выцветшей лентой.
Мариам сидела рядом.
— Ты никогда не рассказывала мне об Этери, — сказала девушка.
— Я была маленькой, когда она исчезла из нашей жизни. Мне говорили, что она уехала и больше не вернётся. Потом перестали произносить её имя. Сначала я думала, что так легче пережить потерю. Но с годами поняла: молчание не лечит, оно только учит человека жить с незаживающей раной.
— А Георгий?
— Он любил её. Но не только как мужчина любит женщину. Он уважал её талант и считал, что она заслуживает большего, чем судьба, которую ей приготовили другие.
Тамара развернула одно из писем. Почерк был неровным, словно автор торопился.
— Это последнее письмо, которое я получила от сестры.
Мариам прочитала несколько строк. Этери писала, что не желает оправдываться перед людьми, которые заранее решили считать её виновной. Она просила Тамару сохранить небольшой музыкальный сборник и передать его Георгию, если тот когда-нибудь вернётся.
— Почему ты не отдала ему письмо?
— Я не знала, где он. А когда узнала, что он жив, уже боялась, что любое наше движение привлечёт внимание тех, кто хотел сохранить прежнюю ложь.
Мариам осторожно сложила лист.
— Теперь мы должны вернуть её имя.
Тамара посмотрела на племянницу.
— Да. Но сделать это нужно так, чтобы не превратить память о ней в новое орудие мести.

В кабинете Рустам-бека разговор продолжался.
— Вы знаете, кто был тем человеком? — спросил Саят.
— Знаю.
— Назовите его.
— Нет.
Саят поднялся.
— Тогда зачем вы меня пригласили?
— Потому что я хочу, чтобы ты понял, что произошло. Но не хочу, чтобы ты повторил нашу ошибку.
— Вы снова решаете, какую правду мне можно услышать?
— Я пытаюсь объяснить, что правда имеет последствия.
— У каждого поступка есть последствия. Но это не даёт права прятать чужую судьбу.
Рустам-бек тяжело опустился в кресло.
— Ты думаешь, мне легко было жить с этим? Я видел, как Георгий уходил из города. Видел, как Тамара пыталась сохранить память о сестре. Видел, как люди, знавшие правду, делали вид, что ничего не произошло. И всё это время я убеждал себя, что молчание необходимо.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что молчание стало удобным. Мы привыкли к нему и начали называть осторожностью то, что давно превратилось в трусость.
Карен впервые вмешался:
— Если вы действительно хотите исправить прошлое, скажите, где Георгий.
Рустам-бек посмотрел на него.
— Я не знаю, где он находится сейчас. Но знаю, что он жив и готов вернуться к этой истории.
— Вы искали его?
— Да. Самвел несколько раз пытался найти его через старых знакомых.
— И почему не сообщили Тамаре?
— Потому что не был уверен, что она захочет меня выслушать.
Саят посмотрел на него с удивлением.
— Вы боялись её гнева?
— Боялся её правоты.

Самвел всё это время хранил молчание. Теперь он подошёл к столу и положил перед Саятом небольшую деревянную дощечку.
— Это принадлежало Георгию, — сказал он. — Он оставил её у одного из старых знакомых перед отъездом.
На дощечке были вырезаны три знака, похожие на те, что Саят видел на серебряной пластинке: две ветви и круг.
Но рядом находилась короткая надпись на трёх языках. Саят внимательно прочитал её.
— «Не ищи виновного прежде, чем найдёшь свидетеля».
— Именно, — сказал Самвел. — Георгий всегда считал, что обвинение без свидетельства становится новой несправедливостью.
— Кто может подтвердить историю Этери?
Рустам-бек достал из ящика ещё один лист.
— Есть человек, который видел всё собственными глазами. Он живёт неподалёку от города. Но прежде чем ты отправишься к нему, должен знать: его показания могут изменить судьбы нескольких семей.
— А если он откажется говорить?
— Тогда придётся принять это. Мы не имеем права заставлять человека свидетельствовать против собственной воли.
Саят взял лист.
На нём был указан адрес небольшого дома за городскими стенами.
— Я поеду туда завтра, — сказал он.
— Не один, — предупредил Карен.
— Не один, — согласился Саят.
Рустам-бек поднялся и подошёл к окну.
— Есть ещё одна вещь, которую ты должен понять. Последняя строфа песни не просто называет имя виновного. Она говорит о прощении. Георгий отказался её петь, потому что считал, что никто не имеет права требовать от Этери прощения, пока не восстановлено её доброе имя.
Саят медленно произнёс:
— Значит, песня должна закончиться не обвинением, а возвращением справедливости.
Рустам-бек повернулся к нему.
— Возможно. Но это уже не мне решать.

Когда Саят и Карен вышли из дома, на улице их ожидал Геворг.
Он подошёл к ним без обычной уверенности.
— Мне нужно поговорить с вами, — сказал он.
Карен насторожился.
— Что случилось?
— Я узнал, что Леван собирает сведения о Мариам и семье Артёма. Он хочет добиться, чтобы её пригласили во дворец под предлогом разговора с одной из придворных дам.
Саят нахмурился.
— Зачем?
— Не знаю. Но мне кажется, он рассчитывает использовать её присутствие, чтобы повлиять на тебя.
— Почему ты решил предупредить нас?
Геворг посмотрел ему прямо в глаза.
— Потому что Мариам не должна становиться разменной монетой в чужой игре. И потому что я не хочу однажды узнать, что промолчал, когда мог помочь.
Саят протянул ему руку.
— Спасибо.
Геворг пожал её, немного удивившись.
— Ты не считаешь меня соперником?
— В любви можно быть соперниками. Но в вопросах чести это совсем другое дело.
Карен одобрительно кивнул.
— Значит, теперь у нас есть ещё один человек, который умеет различать эти вещи.
Геворг улыбнулся, но тут же стал серьёзным.
— Есть и плохая новость. Леван знает о старом доме. Он собирается отправить туда людей сегодня ночью.
Саят посмотрел на Карена.
— Тогда ждать до завтра нельзя.

В доме Тамары уже собрались Мариам, Артём и Сулейман. Последний, как обычно, появился без приглашения, но на этот раз принёс с собой важную новость.
— Я видел возле старого дома двух незнакомцев, — объявил он. — Они осматривали ворота и разговаривали о каком-то ключе.
— Ты уверен? — спросила Тамара.
— Совершенно. Я даже предложил им помощь, но они почему-то не захотели со мной разговаривать.
— Что ты им сказал? — спросил Давид, который тоже находился в доме.
— Спросил, не потеряли ли они что-нибудь. Они ответили, что нет. Тогда я спросил, зачем ищут то, что не потеряли. После этого они ушли.
— Ты не мог просто пройти мимо? — вздохнул Карен.
— Мог. Но тогда они остались бы без полезного знакомства.
Саят разложил на столе медный ключ и адрес, полученный от Рустам-бека.
— Нам нужно попасть в старый дом раньше людей Левана.
Артём задумался.
— Я знаю этот квартал. Там есть узкий проход со стороны двора бывшей мастерской. Если ворота закрыты, можно попробовать войти оттуда.
— Я пойду с тобой, — сказал Карен.
— И я, — добавил Геворг.
Сулейман поднял руку.
— А я?
— Ты останешься здесь, — ответил Давид.
— Почему?
— Потому что кто-то должен присмотреть за вином.
— Наконец-то разумное предложение! — воскликнул Сулейман.
Мариам подошла к Саяту.
— Будь осторожен. И не забывай, что теперь ты отвечаешь не только за собственную судьбу.
Он посмотрел на неё.
— Я помню.
Тамара положила рядом с ключом старое письмо.
— Возьми это. Если в доме найдётся что-нибудь, связанное с Этери, письмо поможет понять, кому оно предназначалось.
Саят спрятал его во внутренний карман.

Ночью четверо мужчин направились к старому дому.
Улицы постепенно пустели. В некоторых окнах ещё горели лампы, издалека доносились звуки музыки, а возле одного из трактиров запоздалые гости продолжали спорить о том, кто лучше поёт — хозяин или его сосед.
Саят шёл впереди. Карен следовал за ним, Геворг держался немного позади, а Артём уверенно выбирал дорогу, которую помнил с юности.
Дом оказался меньше, чем Саят ожидал. Его стены потемнели от времени, часть ставней была сорвана, а во дворе разрослись кусты. На двери висел старый замок.
Медный ключ вошёл в скважину без труда.
Внутри пахло пылью и сыростью. Они зажгли небольшую лампу и осторожно прошли в первую комнату.
На стене сохранились следы прежних украшений. В углу стоял разбитый музыкальный стул, а возле окна лежал деревянный ящик.
Артём открыл его.
Внутри находились несколько писем, старая ткань и небольшой музыкальный сборник.
Саят осторожно взял книгу. На обложке было написано имя Этери.
Он открыл первую страницу и увидел посвящение, сделанное рукой Георгия:
«Той, чей голос не должен был исчезнуть».
Саят перелистнул несколько страниц. Между ними находился сложенный лист, на котором были записаны слова песни. Последняя строфа отсутствовала, но на полях стояла короткая пометка:
«Если когда-нибудь найдётся человек, способный вернуть её имя, песня будет закончена».
В этот момент за дверью послышались шаги.
Карен погасил лампу.
Все замерли.
Кто-то попытался открыть входную дверь снаружи. Замок не поддался. Затем послышался голос:
— Здесь кто-нибудь есть?
Артём посмотрел на Саята.
— Нас нашли.
Саят спрятал сборник под одежду.
Дверь снова дёрнули, затем раздался глухой удар.
— Откройте! — потребовал незнакомец.
Карен жестом показал на задний проход.
Они быстро вышли во двор через боковую дверь и скрылись в узком переулке. Уже на другой улице Саят услышал, как за их спинами кто-то громко ругался.
Но теперь у них была книга Этери. И вместе с ней — первое настоящее свидетельство того, что её имя не должно было исчезнуть.

Глава двадцать четвёртая. Последний вечер во дворце
К утру после ночного посещения старого дома Саят почти не сомкнул глаз. Музыкальный сборник Этери лежал на столе, рядом с ним находилось письмо Тамары, а чуть поодаль — серебряная пластинка с изображением двух ветвей. Все три предмета словно принадлежали разным временам, но теперь соединялись в одну историю.
Саят осторожно перелистывал страницы сборника. В нём сохранились музыкальные записи, отдельные строфы, короткие замечания и несколько обращений, написанных рукой Георгия. Некоторые слова были зачёркнуты, другие исправлены. На одной странице он обнаружил знакомую мелодическую последовательность, которую уже слышал в ту ночь, когда неизвестный напевал продолжение песни за его окном.
Последняя строфа по-прежнему отсутствовала.
Но теперь Саят понимал, что её отсутствие было не случайностью и не следствием забвения. Кто-то сознательно оставил песню незавершённой, надеясь, что однажды найдётся человек, который сумеет восстановить не только слова, но и справедливость.
В дверь постучали.
На пороге стоял Карен.
— Ты опять не спал?
— Читал.
— Я заметил. У тебя такой вид, словно ты всю ночь спорил с книгой и проиграл ей.
— Возможно, она оказалась убедительнее меня.
Карен подошёл к столу и взглянул на сборник.
— Там есть что-нибудь новое?
— Есть упоминание о человеке, который должен был хранить свидетельство об Этери. Его имя не указано. Только инициалы.
— И ты можешь понять, кто это?
— Пока нет. Но я уверен, что Георгий знает.
Карен задумался.
— Тогда нам нужно найти его прежде, чем это сделают люди Левана.
— Я тоже так думаю.
— Есть ещё одна новость. Сегодня во дворце состоится музыкальный вечер. Ираклий II желает снова услышать тебя.
Саят поднял голову.
— Кто передал приглашение?
— Сам дворцовый распорядитель. Приглашение официальное.
— Значит, Рустам-бек всё-таки добился своего?
— Не знаю. Но он просил передать, что будет присутствовать.
Саят закрыл сборник.
— Похоже, сегодня мне придётся петь не только для царя.

Во дворце готовились к вечеру с особенной тщательностью. Приглашённые прибывали заранее, слуги расставляли светильники, проверяли музыкальные инструменты и готовили угощение. В большом зале собрались представители знатных семей, военные, придворные чиновники и несколько известных музыкантов.
Ираклий II намеревался провести вечер без официальных докладов и долгих обсуждений государственных дел. Он любил музыку и считал, что иногда хорошая песня позволяет узнать о человеке больше, чем продолжительная беседа.
Когда Саят вошёл в зал, многие взгляды обратились к нему. Теперь его узнавали не только по имени, но и по той независимой манере держаться, которая отличала его от придворных исполнителей.
Рустам-бек находился возле окна. Он встретился с Саятом взглядом и слегка поклонился. Леван стоял неподалёку от группы молодых придворных и разговаривал с князем Давидом Орбелиани. Увидев певца, он на мгновение замолчал.
Царь пригласил Саята подойти.
— Говорят, ты снова удивил город своей песней, — произнёс Ираклий.
— Я не стремился удивить, государь. Просто хотел, чтобы меня услышали.
— Это не одно и то же?
— Иногда удивление заканчивается вместе с песней. А услышанное может остаться в памяти надолго.
Царь улыбнулся.
— Хорошо сказано. Сегодня я хочу услышать от тебя что-нибудь новое.
— Постараюсь.
— Но прежде ответь мне на один вопрос. Ты уже решил, останешься ли при дворе?
Саят посмотрел на царя.
— Я благодарен за оказанную честь, государь. Но не хотел бы становиться певцом, который исполняет песни только тогда, когда его приглашают во дворец.
— А если я предложу тебе положение, достойное твоего таланта?
— Положение может быть почётным. Но песня должна оставаться свободной.
Ираклий некоторое время рассматривал молодого человека.
— Ты необычный собеседник, Саят. Многие стараются получить то, от чего ты отказываешься.
— Возможно, потому, что мы хотим разного.
— Или потому, что ты ещё не знаешь цены того, от чего отказываешься.
— Это тоже возможно, государь.
Царь рассмеялся.
— Что ж, посмотрим, сумеет ли твоя музыка убедить меня лучше твоих слов.

Музыкальный вечер начался с выступления придворного ансамбля. Затем несколько певцов исполнили известные мелодии, а один из музыкантов представил небольшую инструментальную пьесу.
Когда настала очередь Саята, в зале воцарилась тишина.
Он не стал начинать с новой песни. Сначала исполнил знакомую мелодию о страннике, который ищет счастье далеко от родного дома. Голос его звучал свободно и уверенно. Он не старался подражать придворным исполнителям, не следовал привычным украшениям и не стремился произвести впечатление сложностью исполнения.
Затем он сделал небольшой перерыв и обратился к присутствующим:
— Сегодня я хотел бы спеть о людях, которые однажды дали обещание и не сумели его исполнить.
Некоторые придворные переглянулись.
Рустам-бек опустил глаза.
Саят начал новую песню. В ней не было прямых обвинений и названий. Он пел о доме, в котором когда-то звучал женский голос, о человеке, который хранил его в памяти, и о друзьях, испугавшихся произнести правду. Мелодия постепенно переходила от печали к надежде, словно сама искала дорогу из прошлого в настоящее.
В одной из частей песни прозвучали три языка. Саят не переводил каждую строку, а связывал их общей мелодией, позволяя каждому слушателю почувствовать смысл по-своему.
Когда он закончил, в зале некоторое время сохранялось молчание.
Первым заговорил Ираклий II.
— Это новая песня?
— Она ещё не закончена, государь.
— Почему?
— Потому что некоторые песни нельзя завершить, пока не услышишь тех, кому они посвящены.
Царь задумчиво посмотрел на певца.
— Значит, ты оставляешь себе право вернуться к ней?
— Если понадобится.
— Тогда я надеюсь, что однажды услышу её окончание.
Саят поклонился.
Но не все присутствующие были довольны исполнением. Леван, сидевший среди придворных, наклонился к соседу и тихо произнёс:
— Певец начинает слишком много рассуждать о вещах, которые его не касаются.
Сосед ничего не ответил.
Рустам-бек услышал эти слова и впервые за вечер открыто посмотрел на Левана.

После музыкальной части Ираклий пригласил нескольких гостей в соседнюю комнату. Саяту предложили присоединиться к беседе.
— Я слышал, — сказал царь, — что ты собираешься покинуть дворец и вернуться к своим делам в городе.
— Да, государь.
— И что же ты намерен делать?
— Продолжать петь. Встречаться с людьми. Искать тех, кто может рассказать правду о старой песне.
— Значит, история всё ещё не закончена?
— Нет.
Ираклий взглянул на Рустам-бека.
— А вы, Рустам-бек, что скажете?
Тот немного помедлил.
— Я считаю, государь, что молодой певец должен иметь возможность самостоятельно выбирать свой путь.
— Неожиданно благородная мысль.
— Я не всегда был способен следовать ей, — ответил Рустам-бек.
Царь внимательно посмотрел на него, но не стал расспрашивать.
Леван воспользовался паузой.
— Государь, возможно, не следует придавать слишком большое значение частным историям. Двору нужны люди, способные служить общему делу, а не заниматься старыми семейными спорами.
Ираклий повернулся к нему.
— А кто определяет, какая история является частной, а какая касается всех?
Леван не нашёлся с ответом.
— Если человек лишён доброго имени несправедливо, — продолжил царь, — это не становится незначительным только потому, что речь идёт об одной семье. Однако я не собираюсь выносить решение, не зная обстоятельств.
Саят склонил голову.
— Именно этого я и хочу, государь. Чтобы люди могли быть услышаны.
— Тогда не превращай поиск правды в погоню за виновными. Это разные дороги.
Саят запомнил эти слова.

Позднее, когда гости начали расходиться, к нему подошёл старый придворный музыкант, который прежде предостерегал его от поспешных выступлений.
— Сегодня ты пел иначе, — сказал он.
— Я многое узнал.
— И многое ещё предстоит узнать.
Старик посмотрел на Рустам-бека, который беседовал с Самвелом у выхода.
— Не думай, что всякий человек, молчавший долгие годы, обязательно был врагом. Иногда молчание становится единственным способом сохранить то немногое, что ещё осталось.
— Но иногда оно уничтожает память.
— Верно. Поэтому важно понять, когда молчание перестаёт быть защитой и становится предательством.
Саят поблагодарил старика.
— Вы знаете Георгия?
Тот помолчал.
— Когда-то знал. Он был хорошим музыкантом и человеком, которому трудно было смотреть на чужую несправедливость. Если он решит заговорить, слушай его внимательно. Не только слова, но и то, что он не сможет произнести.
— Почему?
— Потому что иногда человеку легче рассказать о чужой вине, чем признаться в собственной.
Старик попрощался и ушёл.

У выхода Саят встретил Рустам-бека.
— Сегодня ты сделал важный шаг, — сказал тот.
— Я только исполнил песню.
— Нет. Ты заставил людей вспомнить о том, что они предпочитали не вспоминать.
— А вы?
Рустам-бек посмотрел на него.
— Я тоже вспомнил.
— Вы готовы рассказать всё?
— Не всё зависит от моей готовности. Но завтра я встречусь с Тамарой и передам ей то, что должен был отдать много лет назад.
— Что именно?
— Письмо Этери.
Саят замер.
— Оно у вас?
— Да. Я хранил его все эти годы.
— Почему вы не передали его раньше?
— Потому что в нём есть имя человека, которого многие до сих пор считают достойным уважения. И я боялся, что правда разрушит не только его репутацию, но и жизни тех, кто ни в чём не виноват.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что чужая жизнь уже была разрушена нашим молчанием.
Саят не стал больше расспрашивать.
— Я надеюсь, вы выполните своё обещание.
— Я тоже.

Когда Саят покинул дворец, ночь уже вступила в свои права. У ворот его ожидал Карен.
— Ну что, будущий придворный певец? — спросил он.
— Не дождётесь.
— Я так и думал.
Они направились к городской дороге.
— Царь снова предложил тебе остаться? — спросил Карен.
— Да.
— И ты отказался?
— Не совсем. Я сказал, что не хочу отказываться от города и людей, среди которых родились мои песни.
— Это разумно.
— А ещё я узнал, что Рустам-бек хранит письмо Этери.
Карен остановился.
— Это многое меняет.
— Да. Завтра он собирается передать его Тамаре.
— Тогда нам нужно быть готовыми к тому, что узнаем.
Они продолжили путь.

В доме Артёма Саят застал Мариам, Тамару и Сулеймана. Последний уже успел сообщить всем, что вечер во дворце, вероятно, прошёл успешно, хотя сам там не присутствовал.
— Я так и знал, что царь снова захочет услышать тебя, — заявил он.
— Откуда?
— Из твоего характера. Человек, который не умеет вовремя остановиться, всегда вызывает интерес у сильных мира сего.
— А ты умеешь вовремя остановиться? — спросил Карен.
— Разумеется. Особенно когда на столе заканчивается вино.
Мариам подошла к Саяту.
— Как всё прошло?
— Хорошо. Я исполнил новую песню.
— И закончил её?
— Нет. Пока не могу.
— Значит, нам ещё предстоит услышать окончание.
Саят посмотрел на неё.
— Надеюсь, ты будешь рядом.
— Если ты не станешь исчезать без предупреждения.
Он улыбнулся.
— Постараюсь исправиться.
Тамара слушала их разговор, но мысли её были заняты другим.
— Рустам-бек действительно собирается передать письмо? — спросила она.
— Да. Завтра.
Тамара опустилась на стул.
— Тогда, возможно, мы наконец узнаем, что произошло с моей сестрой.
Она взяла Мариам за руку.
— Я столько лет ждала этого дня, что теперь даже не знаю, чего боюсь больше: узнать правду или обнаружить, что уже слишком поздно что-либо изменить.
Мариам обняла её.
— Для памяти никогда не бывает слишком поздно.

Тем временем во дворце Леван разговаривал с человеком, который уже несколько дней передавал ему сведения о Саяте.
— Он снова выступал перед царём, — сказал Леван.
— И что?
— Его положение становится слишком прочным. Если он продолжит пользоваться доверием Ираклия, нам будет трудно помешать ему.
— Тогда нужно действовать до того, как он найдёт Георгия.
Леван задумался.
— Завтра Рустам-бек собирается передать письмо Тамаре. Если письмо попадёт к Саяту, многое станет известно.
— Значит, письмо не должно попасть к ней.
Леван посмотрел на собеседника.
— Я не собираюсь красть чужие письма.
— Тогда ты не понимаешь, насколько далеко зашёл.
Человек достал из-под одежды небольшой свёрток.
— Здесь копия старого документа. Если его содержание станет известно, Рустам-бек окажется под ударом. Возможно, этого будет достаточно, чтобы заставить его отказаться от своих намерений.
Леван взял свёрток, но не стал разворачивать.
— Я не хочу, чтобы из-за этой истории пострадала Мариам.
— Тогда не вмешивай её в свои дела.
Леван резко посмотрел на него.
— Я сам решу, что делать.

В эту ночь Саят долго сидел у окна. Он вспоминал царский зал, слова Ираклия, разговор с Рустам-беком и лицо Мариам, когда она слушала его новую песню.
Он понимал, что его жизнь меняется. Ещё недавно он мог свободно переходить из одного квартала в другой, петь на базаре, спорить с торговцами и проводить вечера в мастерской Авака. Теперь его имя обсуждали при дворе, за ним следили неизвестные люди, а его песни связывали с историей, которую многие хотели бы оставить в прошлом.
Но он не сожалел о том, что отказался от придворного положения.
Ему казалось, что настоящий певец должен принадлежать не дворцу и не богатым покровителям, а тем людям, среди которых живёт.
Он взял инструмент и тихо повторил мелодию Этери. На этот раз она прозвучала иначе. Саят словно услышал в ней не только печаль, но и надежду.
Где-то за стеной ответил другой инструмент.
Он замолчал и прислушался.
Мелодия повторилась, затем оборвалась.
Саят подошёл к окну, но никого не увидел.
На подоконнике лежал небольшой лист бумаги. Он открыл его.
Там было написано:
«Завтра ты узнаешь имя человека, который не позволил Этери вернуться домой. Но помни: не всякий виновный был единственным, кто мог изменить её судьбу».
Саят перечитал записку.
Теперь он понимал, что письмо Рустам-бека может оказаться лишь началом. История Этери была сложнее, чем казалось, и ответственность за её судьбу, возможно, лежала не на одном человеке.
Он аккуратно сложил лист и убрал его рядом с музыкальным сборником.
Впервые за долгое время Саят почувствовал, что старую песню можно будет закончить не потому, что все тайны раскрыты, а потому, что люди наконец перестанут бояться говорить правду.
А Тифлис засыпал под звуки ночного города. Где-то вдалеке ещё пели, кто-то возвращался домой после долгого застолья, и в одном из открытых окон звучала тихая мелодия, которую никто не пытался записать.
Она просто жила.

Часть четвёртая. «Смех сквозь слёзы»
Глава двадцать пятая. Город без привычного голоса
Утро в Тифлисе началось, как и многие другие утра, с криков торговцев, стука деревянных ставней и запаха свежеиспечённого хлеба. Над Курой поднимался лёгкий туман, крыши домов постепенно освещались солнцем, а узкие улицы наполнялись людьми, которым предстояло прожить ещё один день со своими заботами, надеждами и маленькими радостями.
Но в этом привычном движении города чего-то недоставало.
Уже несколько дней на площади возле старого караван-сарая не появлялся молодой певец, который обычно собирал вокруг себя слушателей. Он мог исполнить грустную песню, затем неожиданно перейти к весёлой, а после вступить в спор с каким-нибудь самоуверенным купцом и закончить разговор такой шуткой, что даже проигравший смеялся вместе со всеми.
Люди привыкли к его присутствию. Одни приходили послушать музыку, другие — просто посмотреть, что он снова придумает. А теперь площадь словно лишилась одной из своих привычных красок.
— Куда он пропал? — спросил торговец орехами у соседа.
— Говорят, во дворце его удерживают.
— Кто удерживает?
— Не знаю. Но если человека приглашают к царю, значит, он уже не принадлежит самому себе.
— Странная мысль. А я полагал, что человек принадлежит тому, кто его родил.
— Ты слишком много думаешь для торговца орехами.
— А ты слишком мало для человека, который распространяет новости.
Они посмеялись, но вопрос остался.
Слухи о Саяте действительно разошлись по городу. Кто-то уверял, будто он получил богатые подарки от царя, кто-то рассказывал о предложении стать придворным певцом, а один особенно усердный рассказчик утверждал, что молодой музыкант теперь будет выступать исключительно перед знатными людьми.
Последнее известие вызвало возмущение у нескольких постоянных слушателей.
— Если он перестанет петь для народа, значит, мы зря его слушали, — заявил старый сапожник.
— А ты разве платил ему за песни? — спросил его приятель.
— Нет.
— Тогда почему считаешь, что он тебе что-то должен?
Сапожник подумал и ответил:
— Потому что я его слушал.
На это уже никто не нашёлся возразить.

Саят появился на площади ближе к полудню.
Он шёл рядом с Кареном, неся под мышкой небольшой свёрток. На нём была простая одежда, ничем не напоминавшая о недавних дворцовых вечерах. Первым его заметил мальчик, торговавший лепёшками.
— Саят вернулся!
Крик мгновенно разнёсся по площади.
Люди обернулись, кто-то приветственно поднял руку, а старый сапожник вышел из своей мастерской и направился к певцу.
— Значит, всё-таки не забыл дорогу к простым людям?
— Я её и не терял, — улыбнулся Саят.
— А мы уже решили, что теперь тебя можно увидеть только за царским столом.
— За царским столом мне, пожалуй, не хватит места для всех моих друзей.
— Это верно. Особенно если придёт Сулейман.
Саят рассмеялся.
— А где он?
— Там, где всегда бывает, когда его никто не ищет.
— То есть?
— В трактире.
Карен покачал головой.
— Надо признать, некоторые люди обладают удивительной способностью оставаться предсказуемыми.
— Не спеши, — ответил Саят. — Иногда именно предсказуемость спасает человека от неприятностей.
Он достал инструмент и устроился на знакомом месте возле стены. Вскоре вокруг него собрались слушатели. Кто-то попросил старую песню, кто-то — новую. Саят не торопился. Он внимательно смотрел на лица людей, словно хотел убедиться, что за время его отсутствия город не изменился.
Но город изменился. Просто не все изменения можно было заметить с первого взгляда.

В трактире Сулейман действительно сидел за столом, хотя в этот раз не один. Напротив него расположился Давид, а рядом стоял молодой человек, которого Сулейман настойчиво пытался убедить в необходимости попробовать новое вино.
— Я уже пробовал, — возражал молодой человек.
— Но ты пробовал его неправильно.
— А как правильно?
— Сначала нужно посмотреть на цвет, потом вдохнуть аромат, затем сделать небольшой глоток.
— А дальше?
— Дальше ты должен сказать, что вино замечательное.
Давид усмехнулся.
— Ты забыл самое главное.
— Что именно?
— Что после этого нужно заплатить хозяину.
Сулейман сделал вид, будто впервые услышал столь неприятное обстоятельство.
В этот момент в трактир вошёл Гиви.
— Сулейман-ага!
— Что случилось?
— Саят вернулся!
Сулейман поднялся так резко, что едва не опрокинул скамью.
— Почему ты сразу не сказал?
— Я только что узнал.
— Тогда беги и передай ему, что я уже иду.
— А если он спросит, где ты?
Сулейман взглянул на Давида.
— Скажи, что я находился на важном совещании.
— С вином? — уточнил Давид.
— Именно. Вопросы продовольственного снабжения всегда требуют особого внимания.
Он поспешно направился к выходу, но на пороге остановился.
— Давид, проследи, чтобы никто не выпил мою порцию.
— А ты разве оставил здесь порцию?
— Вот видишь, как опасно уходить, не проверив!

Саят уже закончил первую песню, когда на площадь почти бегом появился Сулейман.
— Вот он! Наш певец! Человек, который заставил дворец слушать, а город — ждать!
— Ты преувеличиваешь, — сказал Саят.
— Я? Никогда. Я только слегка украшаю действительность, чтобы она не выглядела такой скучной.
Он обнял Саята, затем отступил на шаг и внимательно осмотрел его.
— Ну что, не изменился?
— Вроде нет.
— А жаль. Я надеялся, что после дворца ты станешь немного важнее и начнёшь разговаривать с нами через переводчика.
— Могу попробовать.
Сулейман тут же сделал серьёзное лицо и обратился к Карену:
— Уважаемый переводчик, передайте господину Саята, что его давний друг желает узнать, когда он собирается угощать всех присутствующих.
— Он говорит, что ты можешь продолжать ждать, — перевёл Карен.
Слушатели рассмеялись.
Сулейман тоже рассмеялся, но потом неожиданно посерьёзнел.
— А если без шуток, Саят, я рад, что ты вернулся.
— Я тоже рад.
— Здесь тебя ждали. И не только ради песен.
Он оглянулся на площадь, словно хотел убедиться, что никто не подслушивает.
— У нас появились новости.
— Какие?
— Вчера возле дома Артёма видели незнакомца. Он долго стоял у ворот, потом спросил у соседей, когда Мариам обычно выходит из дома.
Улыбка исчезла с лица Саята.
— Кто он?
— Никто не знает. Но один сосед заметил на его руке перстень.
— С двумя ветвями?
— Похоже. Я сам не видел, но описание совпадает.
Карен нахмурился.
— Это уже не просто слухи.
— Вот и я говорю, — вмешался Сулейман. — Поэтому я решил, что пора снова заняться серьёзными делами.
— Ты? — удивился Давид, который как раз подошёл к ним.
— А что тебя удивляет?
— То, что ты наконец заметил, что они существуют.

В доме Артёма Мариам занималась письмами, когда в комнату вошла Тамара.
— Ты сегодня несколько раз подходила к окну, — заметила она.
— Ждала Саята.
— Он обещал прийти?
— Нет. Но я знала, что он вернётся на площадь.
Тамара присела рядом.
— Ты должна понимать, что теперь всё будет непросто. Люди, связанные с историей Этери, могут попытаться использовать тебя, чтобы добраться до Саята.
— Я понимаю.
— И всё-таки ты не боишься?
Мариам задумалась.
— Боюсь. Но не хочу, чтобы страх решал за меня.
Тамара с нежностью посмотрела на племянницу.
— Ты становишься очень похожей на свою мать.
— Ты часто говоришь так.
— Потому что это правда.
Мариам улыбнулась, но вскоре её лицо снова стало серьёзным.
— Ты думаешь, Рустам-бек действительно передаст письмо?
— Он обещал.
— А если не передаст?
— Тогда мы пойдём к нему сами.
— А если письмо окажется страшнее, чем мы думаем?
Тамара вздохнула.
— Правда редко бывает удобной. Но ложь, которую годами прячут под красивыми словами, обычно обходится дороже.
В дверь постучали.
Артём вошёл с небольшим конвертом.
— Это принесли для тебя, Тамара.
Она взяла письмо. На нём не было имени отправителя, только знакомый знак двух ветвей.
Тамара вскрыла конверт и прочитала несколько строк.
Её лицо изменилось.
— Что там? — спросила Мариам.
— Рустам-бек пишет, что не сможет прийти сегодня. Его задержали обстоятельства.
— Какие обстоятельства?
Тамара протянула ей письмо.
В нём было всего несколько фраз:
«Письмо Этери у меня. Я не отказываюсь от обещания, но прошу вас не ждать меня в доме. За мной следят. Если завтра я не появлюсь, ищите человека по имени Мераб. Он знает, где находится свидетель».
— Значит, он всё-таки решил действовать, — произнёс Артём.
— Или кто-то заставил его изменить планы, — ответила Тамара.
Мариам подняла глаза.
— Кто такой Мераб?
— Я слышала это имя, — тихо сказала Тамара. — Очень давно. Кажется, он был связан с домом, где когда-то собирались люди, давшие обещание сохранить песню.
— Ты знаешь, где его найти?
— Нет. Но Георгий должен знать.

К вечеру Саят пришёл к дому Артёма. Мариам встретила его у ворот.
Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Слишком многое произошло за последние дни, и оба понимали, что обычных приветствий теперь недостаточно.
— Ты вернулся, — сказала Мариам.
— Я обещал.
— Ты не обещал.
— Значит, тем более приятно, что я всё-таки вернулся.
Она улыбнулась и подала ему руку.
В доме уже собрались Карен, Тамара и Артём. Сулейман тоже присутствовал, хотя Давид утверждал, что тот пришёл исключительно ради ужина.
Когда Саят прочитал письмо Рустам-бека, он сразу понял, что положение осложнилось.
— Нам нужно найти Мераба, — сказал он.
— Но мы даже не знаем, где искать, — заметил Карен.
— У нас есть Георгий.
Тамара покачала головой.
— Георгий не появлялся после той ночи. Я не знаю, где он сейчас.
— Значит, сначала найдём его.
— А если его уже нашли другие? — спросил Артём.
Саят посмотрел на собравшихся.
— Тогда мы должны поторопиться.
Сулейман, который до этого молча слушал разговор, осторожно отодвинул тарелку.
— У меня есть одно соображение.
Все посмотрели на него.
— Если человек скрывается, его обычно ищут там, где он жил раньше. Но если он достаточно умён, то будет находиться совсем в другом месте.
— И где же? — спросил Карен.
— В доме у родственников, у друзей, в трактире или у знакомых. В общем, там, где его никто не станет искать, потому что всем кажется, будто он слишком хорошо известен.
Давид рассмеялся.
— Ты только что описал половину Тифлиса.
— Именно! — гордо ответил Сулейман. — Поэтому у меня есть преимущество: я знаю половину Тифлиса лично, а другую половину — по рассказам.
Саят улыбнулся.
— Возможно, на этот раз твои рассказы окажутся полезнее вина.
— Не исключено. Но я бы не стал делать столь поспешные выводы.

Поздно вечером, когда гости разошлись, Мариам проводила Саята до ворот.
— Ты опять уйдёшь завтра? — спросила она.
— Да. Нужно найти Георгия и Мераба.
— Я хочу помочь.
— Это может быть опасно.
— А ты думаешь, мне легче оставаться здесь и ждать новостей?
Саят не сразу ответил.
— Я не хочу подвергать тебя опасности.
— А я не хочу, чтобы ты решал за меня, что мне можно знать, а что нельзя.
Он посмотрел на неё и понял, что спорить бесполезно.
— Хорошо. Но обещай, что не станешь встречаться с незнакомцами без нас.
— Обещаю. Если ты тоже обещаешь не отправляться один туда, где тебя могут ждать.
— Договорились.
Мариам улыбнулась.
— Вот видишь, иногда можно договориться без длинных речей.
— Это потому, что ты умеешь говорить коротко и убедительно.
— А ты — долго и красиво.
Они рассмеялись.
Но когда Саят уже уходил, Мариам заметила у противоположной стены человека в тёмной одежде. Он стоял неподвижно, словно ждал кого-то. В свете фонаря на его руке блеснул перстень.
— Саят!
Он обернулся.
— Что?
Мариам указала на противоположную сторону улицы.
Человек уже исчез.
Саят быстро подошёл к углу, но улица оказалась пустой. Только у стены лежал небольшой клочок бумаги.
Он поднял его.
На листке было написано:
«Не ищите Мераба. Он уже нашёл вас».
Саят медленно сложил бумагу.
Теперь он понял, что события развиваются быстрее, чем они предполагали. И неизвестно было, кто именно первым доберётся до правды.
Ночь над Тифлисом становилась всё темнее. В окнах ещё горели огни, в одном из дворов кто-то тихо перебирал струны, а далеко за городом ветер шевелил ветви старых деревьев.
Город продолжал жить, смеяться, спорить и петь. Но за привычным шумом улиц уже слышалось приближение беды.
И впервые за долгое время Саят почувствовал, что его собственный голос может оказаться не самым важным звуком в этой истории.


Глава двадцать шестая. Четыре дороги и один выбор
Утро выдалось прохладным. Ночной ветер принёс с гор облака, и над Тифлисом стояла непривычная для этого времени года свежесть. На крышах ещё блестела влага, а торговцы, открывая лавки, недовольно поглядывали на небо, словно оно было обязано согласовывать с ними погоду.
В доме Артёма собрались Саят, Карен, Геворг, Давид и Сулейман. На столе лежали музыкальный сборник Этери, письмо Рустам-бека и клочок бумаги, найденный возле дома Мариам.
Сулейман долго рассматривал последнюю записку.
— «Не ищите Мераба. Он уже нашёл вас», — прочитал он вслух. — Не люблю, когда меня находят без приглашения. Особенно люди, которые не представляются.
— Ты боишься? — спросил Давид.
— Я? Разумеется. Но только за других. За себя я боюсь исключительно тогда, когда на столе заканчивается вино.
Карен развернул перед собой лист бумаги.
— Нам нужно разделиться. Если мы будем искать всех вместе, нас заметят слишком быстро. Я предлагаю четыре направления.
— Слушаем, — сказал Саят.
— Первое: нужно выяснить, где сейчас Георгий. Тамара может подсказать, кто из старых знакомых поддерживал с ним связь.
— Второе, — продолжил Геворг, — необходимо найти Мераба. Если он действительно связан с историей Этери, то должен знать, где находится свидетель.
— Третье, — добавил Давид, — следует выяснить, кто следит за домом Артёма и почему Леван проявляет интерес к Мариам.
— И четвёртое? — спросил Сулейман.
Карен посмотрел на него.
— Ты займёшься тем, что умеешь лучше всего.
— Наконец-то! Я знал, что мои способности будут оценены по достоинству.
— Ты будешь разговаривать с людьми, собирать сведения и выяснять, кто распространяет слухи.
Сулейман немного помолчал.
— А можно было сказать, что я буду вести разведку?
— Если тебе так приятнее.
— Тогда принимаю поручение. Но прошу записать в протокол, что разведка должна обеспечиваться питанием.

Тамара неохотно согласилась участвовать в поисках. Она достала старую шкатулку, в которой хранились письма, небольшие записки и несколько пожелтевших листков с именами людей, давно исчезнувших из её жизни.
— Георгий был знаком с несколькими музыкантами, — сказала она. — Но ближе всех к нему был человек по имени Мераб. Он помогал ему переписывать ноты и однажды сопровождал Этери во время поездки за город.
— Ты знаешь, где он жил? — спросил Саят.
— На старой улице за серными банями. Там был небольшой дом с деревянной галереей. Но это было много лет назад.
— А что случилось с ним потом?
— Он исчез примерно в то же время, когда Этери перестала выступать. Одни говорили, что он уехал, другие — что его заставили покинуть город.
Карен записал адрес.
— Значит, начнём оттуда.
Тамара достала ещё один листок.
— Здесь есть имя человека, которому Георгий доверял. Его звали Мерабом, но фамилии я не знаю. Возможно, это один и тот же человек. Возможно, другой.
— Мы должны проверить оба варианта, — сказал Саят.
Мариам, до этого молча слушавшая разговор, поднялась.
— Я тоже пойду.
— Мариам, — начал Артём.
— Отец, я не собираюсь сидеть дома и ждать, пока кто-нибудь решит за меня, что происходит с нашей семьёй. Я могу помочь Тамаре разобрать письма, узнать старые адреса, поговорить с женщинами, которые знали Этери.
Артём посмотрел на дочь. В её голосе не было вызова, только твёрдое решение.
— Хорошо. Но без самовольных встреч и без рискованных прогулок.
— Согласна.
Саят ничего не сказал, но Мариам заметила, как он едва заметно улыбнулся.

Первым отправился Карен. Он направился к старой улице за серными банями, где, по словам Тамары, когда-то жил Мераб.
Дом оказался невысоким, с покосившейся деревянной галереей и дверью, на которой давно облупилась краска. На стук никто не ответил. Карен обошёл здание и заметил во дворе старика, чинившего деревянную скамью.
— Простите, вы давно живёте здесь?
— Достаточно давно, чтобы не отвечать на вопросы незнакомцев.
— Я ищу человека по имени Мераб.
Старик перестал работать.
— Зачем?
— Он был знаком с Георгием.
— Много людей знали Георгия.
— Но не все исчезли вместе с ним.
Старик медленно выпрямился.
— Ты не первый, кто спрашивает о Мерабе. Несколько дней назад здесь уже был человек. Молодой, хорошо одетый, с перстнем на руке.
— Вы запомнили его лицо?
— Нет. Но запомнил, как он смотрел на дом. Не как человек, который ищет знакомого, а как тот, кто проверяет, не осталось ли здесь чего-нибудь лишнего.
— Он назвался?
— Нет. Зато оставил деньги за сведения.
— И вы их взяли?
Старик усмехнулся.
— Я взял деньги. Но ничего ему не рассказал.
— Почему?
— Потому что Мераб когда-то помог моей семье. А долги не всегда измеряются серебром.
Карен поблагодарил его.
— Вы знаете, где Мераб сейчас?
Старик посмотрел на улицу, затем тихо произнёс:
— Он иногда бывает у старой мельницы за городом. Но если пойдёшь туда, не бери с собой много людей. И не доверяй первому встречному.

В это время Геворг направился к одному из знакомых своего отца, торговавшему тканями и предметами домашнего обихода. Он надеялся узнать, кто в последнее время интересовался старым семейным знаком.
Купец долго рассматривал серебряную пластинку, которую Геворг принёс с собой.
— Такой знак я видел, — наконец сказал он.
— Где?
— На перстне одного человека, который недавно приходил в мою лавку. Он спрашивал о старых бумагах, письмах и музыкальных записях.
— Вы знаете его имя?
— Он представился Самвелом.
Геворг нахмурился.
— Самвел?
— Да. Но я не уверен, что это настоящее имя.
— Он что-нибудь купил?
— Нет. Только расспрашивал. И очень интересовался тем, кому принадлежала эта пластинка.
Геворг поблагодарил купца и вышел на улицу. Он уже собирался направиться к дому Артёма, когда увидел знакомого слугу Левана. Тот стоял возле соседней лавки и разговаривал с двумя мужчинами.
Геворг не стал подходить. Он сделал вид, что рассматривает товар, и прислушался.
— Господин приказал узнать, у кого находится сборник, — сказал слуга.
— А если его не отдадут?
— Тогда нужно найти способ получить его.
— А девушка?
— Её пока не трогать. Но наблюдать.
Геворг почувствовал, как внутри него поднимается гнев. Ещё недавно он сам ревновал Мариам к Саяту и пытался добиться её расположения. Теперь же он видел, как другой человек собирается использовать девушку ради своих целей.
Он отошёл от лавки и направился к дому Артёма. Ему предстояло сделать выбор, который уже нельзя было отложить.

Сулейман тем временем занялся своим поручением с особенным усердием. Он посетил три чайные, две лавки и один трактир. В каждом месте он начинал разговор с самых обычных вопросов, постепенно переходя к имени Мераба, Георгия и загадочному знаку двух ветвей.
В первой чайной ему сообщили, что Мераб давно не появлялся.
Во второй — что его якобы видели возле старого моста.
В третьей — что он уехал в деревню.
В трактире хозяин уверял, будто Мераб вообще никогда не существовал.
— Вот это уже интересно, — заметил Сулейман. — Если человека не существует, почему о нём так много говорят?
— Потому что люди любят выдумывать, — ответил хозяин.
— Тогда тебе следовало бы стать писателем.
— А тебе?
— Мне достаточно быть читателем. Особенно если автор угощает.
Хозяин рассмеялся и поставил перед ним чашку.
Но уже на выходе Сулейман заметил за соседним столом человека, который внимательно следил за их разговором. Когда их взгляды встретились, незнакомец быстро отвернулся.
Сулейман сделал вид, что не заметил его, вышел на улицу и свернул в переулок. Через несколько минут незнакомец появился следом.
Сулейман ускорил шаг, затем внезапно остановился возле лавки с глиняной посудой.
— Эй, почтенный! — обратился он к продавцу. — Сколько стоит вот этот кувшин?
— Какой именно?
— Самый красивый.
— Они все красивые.
— Тогда покажи самый дорогой.
Продавец вынес кувшин. Сулейман долго рассматривал его, постукивал пальцами по стенкам, задавал вопросы о происхождении глины и способе обжига.
Незнакомец прошёл мимо, решив, что преследуемый увлёкся покупкой.
Сулейман дождался, пока тот скроется за поворотом, и поспешил в другую сторону.
— Ты покупаешь кувшин? — спросил продавец.
— Нет. Я только что спас его от неприятной компании.

К вечеру все снова собрались у Артёма.
Карен рассказал о старике и старой мельнице. Геворг сообщил о Самвеле и намерении людей Левана завладеть музыкальным сборником. Сулейман поведал о своих приключениях, несколько раз отвлекаясь на описание кувшина, который так и не купил.
— Значит, у нас есть основания считать, что Самвел действует не самостоятельно, — сказал Карен.
— Или действует по поручению Левана, — добавил Геворг.
Артём нахмурился.
— Я не позволю использовать мою дочь в этой истории.
— Но они уже пытаются, — ответил Саят.
Мариам посмотрела на Геворга.
— Ты уверен, что речь шла обо мне?
— Да. Я слышал собственными ушами.
— Почему ты решил нам помочь?
Геворг не сразу ответил.
— Потому что однажды я слишком сильно хотел, чтобы ты выбрала меня. И не заметил, что тем самым пытался лишить тебя права выбирать самой. Теперь я не хочу повторять эту ошибку.
Мариам благодарно кивнула.
— Спасибо, Геворг.
Он отвёл взгляд. Эти простые слова, вероятно, значили для него больше, чем прежние надежды.
Саят посмотрел на Карена.
— Старик сказал, что Мераб бывает у мельницы. Нужно отправиться туда завтра.
— Я пойду с тобой, — сказал Карен.
— И я, — добавил Геворг.
— Я тоже! — заявил Сулейман.
Давид повернулся к нему.
— Ты ведь сам говорил, что опасные места не для тебя.
— Я говорил, что опасность не должна мешать человеку выполнять поручение. Кроме того, кто-то должен следить, чтобы вы не забыли поесть.
— Кажется, ты собираешься устроить там обед, — заметил Карен.
— А почему бы и нет? Если мы найдём свидетеля, ему тоже может понадобиться подкрепление.

Поздно вечером Саят остался с Мариам во дворе. Она сидела возле небольшого дерева, а он стоял рядом, держа в руках инструмент.
— Завтра ты отправишься за город, — сказала она.
— Да.
— А я останусь здесь?
— Ты обещала не встречаться с незнакомцами без нас.
— Я помню. Но я могу помочь Тамаре. Мы продолжим разбирать письма Этери.
— Это важно.
Мариам посмотрела на него.
— Знаешь, я раньше думала, что любовь — это когда человек старается уберечь другого от всего на свете.
— А теперь?
— Теперь думаю, что любовь — это ещё и доверие. Нельзя всё время закрывать человека собой, даже если очень хочется.
Саят сел рядом.
— Ты права. Я иногда слишком боюсь потерять тех, кто мне дорог.
— Я тоже боюсь. Но не хочу, чтобы из-за страха мы перестали жить.
Он взял её руку.
— Я постараюсь помнить об этом.
Некоторое время они молчали. Потом Саят тихо заиграл мелодию Этери.
— Ты уже знаешь, как закончить песню? — спросила Мариам.
— Нет. Но теперь я понимаю, что должен услышать не только Георгия.
— Кого ещё?
— Того, кто видел её страдание. Того, кто молчал. И, возможно, того, кто сам не сумел защитить её.
Мариам внимательно слушала.
— Тогда тебе придётся выслушать многих.
— Похоже, это и есть моя работа.
Она улыбнулась.
— А я думала, твоя работа — петь.
— Иногда это одно и то же.

В ту же ночь за городом, возле старой мельницы, горел небольшой огонь. У костра сидели двое мужчин.
Один из них был пожилым, с седыми волосами и усталым лицом. Второй — моложе, в тёмной одежде.
— Они нашли старый адрес, — сказал молодой.
— Я знаю.
— Карен уже был там.
— Я тоже знаю.
— Значит, они скоро придут сюда.
Старик посмотрел на огонь.
— Пусть приходят.
— Ты собираешься рассказать им всё?
— Не всё.
— Почему?
— Потому что правда не должна становиться ещё одним оружием в руках людей, которые не умеют ею пользоваться.
Молодой мужчина помолчал.
— А если они потребуют имя виновного?
— Тогда я расскажу им то, что видел сам. Но сначала они должны услышать историю Этери до конца.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.
На нём было написано имя.
Мераб.
Старик долго смотрел на него, затем осторожно бросил лист в огонь.
Пламя охватило бумагу, и имя исчезло в красноватом свете.
— Ты уничтожил своё последнее свидетельство, — сказал молодой человек.
— Нет. Я уничтожил только бумагу.
— А где же свидетельство?
Старик поднял глаза.
— Оно у меня в памяти. И у того, кто однажды должен будет услышать правду.
Ветер усилился, огонь качнулся, и на мгновение лицо старика стало совершенно отчётливым. Это был Георгий.

Глава двадцать седьмая. Старые друзья, новые враги
Утро за городом наступило тихо. Солнце медленно поднималось над холмами, освещая дорогу, которая вела к старой мельнице. Ночью здесь прошёл дождь, и земля ещё хранила его запах. Возле деревянного колеса блестели капли воды, а в небольшом пруду отражались ветви деревьев.
Георгий сидел у входа и смотрел на дорогу. Он знал, что его найдут. Возможно, сегодня, возможно, завтра, но рано или поздно люди, которым он когда-то доверял, должны были прийти за ответами.
На столе перед ним лежала старая тетрадь. Рядом стояла деревянная шкатулка, перевязанная потемневшей лентой. В ней хранились письма Этери, несколько музыкальных записей и небольшой медальон, который она когда-то оставила ему на память.
Он не открывал шкатулку много лет.
Теперь же ему предстояло решить, сможет ли он отдать другим то, что столько времени хранил как последнюю часть собственной жизни.
Снаружи послышались голоса.
— Я говорил, что дорога должна быть левее, — произнёс Сулейман.
— Ты говорил это уже три раза, — ответил Карен.
— Потому что вы три раза поворачивали не туда.
— Но мы всё-таки пришли.
— Вот именно. Значит, моя система навигации работает.
Первым из-за поворота появился Саят. За ним шли Карен, Геворг и Сулейман. Последний держал в руках небольшой свёрток с едой.
Георгий поднялся.
— Вы долго добирались.
— Дорога оказалась не такой простой, — ответил Саят.
— А проводник у нас был особенный, — добавил Карен.
Сулейман гордо поправил одежду.
— Я считаю, что человек, способный привести четверых к одной мельнице, заслуживает отдельного уважения.
Георгий впервые за долгое время улыбнулся.
— Значит, ты Сулейман?
— Смотря кто спрашивает.
— Человек, который знал твоего старого друга.
— Тогда да. Но если ты пришёл занимать деньги, я тебя не знаю.
Георгий рассмеялся. Смех получился негромким, немного хриплым, но в нём чувствовалось облегчение.
— Входите. Нам предстоит долгий разговор.

Внутри мельницы было прохладно. На стенах висели старые инструменты, а в углу стоял небольшой музыкальный инструмент, покрытый пылью. Георгий предложил гостям сесть.
Саят положил на стол сборник Этери.
Старик долго смотрел на него.
— Значит, вы нашли его.
— Да. В старом доме.
— И забрали?
— Он мог погибнуть, если бы мы оставили его там.
Георгий осторожно коснулся обложки.
— Я думал, что больше никогда не увижу эту книгу.
— Ты знал, что она сохранилась? — спросил Карен.
— Надеялся. Но надежда не всегда имеет отношение к действительности.
Саят открыл сборник на странице с посвящением.
— Здесь написано: «Той, чей голос не должен был исчезнуть». Это твоя рука?
— Да.
— Значит, ты любил Этери?
Георгий долго молчал.
— Любил. Но, наверное, слишком поздно понял, что одной любви недостаточно, если человек не способен защитить того, кого любит.
— Что произошло? — спросил Геворг.
Георгий посмотрел на молодых людей.
— Вы хотите услышать историю Этери. Но прежде должны понять, что это не история о добром человеке и одном злодее. Всё было гораздо сложнее. В её судьбе участвовали люди, которые любили её, завидовали ей, пользовались её доверием и боялись потерять собственное положение.
Он открыл шкатулку и вынул несколько писем.
— Этери обладала редким голосом. Но не только голосом. Она умела слушать музыку так, как другие слушают человеческую речь. Она понимала, что скрывается за мелодией, и могла почувствовать настроение человека прежде, чем тот произносил первое слово.
— Поэтому ты написал для неё песню? — спросил Саят.
— Да. Мы хотели исполнить её вместе. Она должна была состоять из трёх частей, связанных общей темой. В каждой звучала бы одна и та же мысль, но выраженная на другом языке. Этери считала, что музыка может объединить людей, даже если они не понимают слов друг друга.
— Это та самая песня? — Саят коснулся сборника.
— Да. Но она так и не была исполнена полностью.
Георгий достал один из листков.
— Здесь записано начало. Вторая часть была написана уже после того, как случилась беда. А последнюю я не смог закончить.
— Почему? — спросил Карен.
Георгий поднял глаза.
— Потому что не имел права петь о прощении, пока не нашёл в себе силы попросить прощения сам.

Он рассказал, что несколько лет назад Этери пригласили выступить на музыкальном вечере, который устраивал один влиятельный человек. Она согласилась, поскольку рассчитывала представить там новую песню и познакомить с ней музыкантов из разных городских общин.
На вечере присутствовали люди, чьё расположение могло помочь ей получить поддержку для дальнейшей работы. Среди них были Рустам-бек, Самвел и человек, которого Георгий не хотел сразу называть.
Этот человек обладал богатством, связями и значительным влиянием. Он умел производить хорошее впечатление, говорил о покровительстве искусству и обещал помочь Этери.
Поначалу она доверяла ему.
Но постепенно выяснилось, что его интерес к певице не имел отношения к музыке. Он хотел, чтобы она зависела от него, принимала его решения и отказывалась от общения с теми, кого он считал неподходящими.
Этери не согласилась.
— Она была очень гордой, — сказал Георгий. — Не высокомерной, нет. Просто не позволяла обращаться с собой как с вещью. Однажды она прямо сказала ему, что благодарность не означает подчинения.
— И что он сделал? — спросил Геворг.
— Сначала попытался её уговорить. Потом стал распространять слухи. А когда она отказалась от его покровительства окончательно, он обвинил её в том, чего она не совершала.
Георгий замолчал.
— Мы могли бы остановить его, — продолжил он после некоторого времени. — У нас были письма, свидетели, записи разговоров. Но люди испугались. Каждый думал о собственной семье, своём положении, своей безопасности.
— А Рустам-бек? — спросил Саят.
— Он знал больше других. Он мог подтвердить часть событий, но промолчал.
— А Самвел?
— Самвел передавал письма и распоряжения. Он не был главным виновником, но участвовал в том, что происходило.
— А ты? — тихо спросил Карен.
Георгий посмотрел на него.
— Я тоже промолчал.
В комнате стало тихо.
— Я пытался убедить себя, что смогу всё исправить позже. Что сначала нужно найти доказательства, затем поговорить с нужными людьми, потом дождаться подходящего момента. Но время шло, а Этери оставалась одна.
Он провёл рукой по лицу.
— Однажды я пришёл к ней и увидел, что она собирает вещи. Она сказала, что больше не хочет выступать. Я просил её остаться, обещал, что найду способ восстановить её имя. Но она ответила, что устала ждать, когда другие станут достаточно смелыми, чтобы назвать вещи своими именами.
— Что с ней стало? — спросила бы Мариам, если бы находилась здесь. Но сейчас вопрос произнёс Саят.
— Она покинула Тифлис. Некоторое время жила у родственников. Потом я получил от неё письмо. Она писала, что хочет начать новую жизнь и больше не желает, чтобы её прошлое обсуждали посторонние.
— Она жива? — спросил Саят.
Георгий медленно покачал головой.
— Не знаю. Последнее письмо пришло много лет назад. Потом связь оборвалась.
Саят опустил глаза.
— Значит, мы всё ещё не можем вернуть ей имя.
— Можем. Но для этого нужно рассказать всю правду. И найти человека, который видел то, что произошло в тот вечер.

Георгий достал из шкатулки небольшую деревянную пластинку.
На ней были вырезаны две ветви, соединённые кругом.
— Этот знак принадлежал людям, которые дали обещание защищать Этери. Сначала их было пятеро. Я, Рустам-бек, Самвел, Мераб и ещё один человек.
— Кто? — спросил Саят.
Георгий посмотрел на него.
— Тот, кто впоследствии использовал доверие Этери против неё.
— Значит, он тоже был среди тех, кто обещал её защищать?
— Да. Именно поэтому всё оказалось так страшно. Он знал о наших планах, понимал, кому мы доверяем, и сумел использовать это против нас.
Карен наклонился вперёд.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Знаю.
— Почему же не назовёшь его?
Георгий не ответил сразу.
— Потому что имя — это ещё не доказательство. Я видел многое, но не всё. Есть человек, который присутствовал при главном разговоре. Он слышал угрозы и знает, кто первым начал распространять ложные обвинения.
— Мераб? — спросил Саят.
— Нет. Мераб помогал мне после того, как всё произошло. Он сохранил часть документов и спрятал письма. Но свидетель — другой человек.
— Кто же?
Георгий назвал имя.
— Леван.
Саят удивлённо посмотрел на него.
— Леван? Тот самый придворный?
— Да. Тогда он был значительно моложе, но уже находился рядом с влиятельными людьми. Он видел, как всё происходило, и знает, что обвинения против Этери были ложными.
Карен медленно откинулся на спинку стула.
— Теперь понятно, почему он так боится этой истории.
— Он не просто боится, — сказал Георгий. — Он пытается сохранить то положение, которое получил благодаря молчанию.
— Но если он был свидетелем, почему никто не потребовал от него показаний?
— Потому что тогда он был слишком молод и зависел от своего покровителя. А потом привык к тому, что молчание приносит ему пользу.
Саят вспомнил слова незнакомца из записки: «Не всякий виновный был единственным, кто мог изменить её судьбу».
Теперь эта фраза обрела иной смысл.
— Значит, нам нужно добиться, чтобы Леван заговорил.
— Не только его, — ответил Георгий. — Нам нужно найти Мераба. У него сохранились письма, которые могут подтвердить мои слова. Но он не станет отдавать их первому встречному.
— Где его искать?
— Он знает, что вы ищете его. И, возможно, сам скоро выйдет на связь.

Пока герои разговаривали на старой мельнице, в городе происходили события, о которых они ещё не знали.
Леван сидел в своём доме и читал письмо, принесённое Самвелом.
— Значит, Георгий снова объявился? — спросил он.
— Да. Его видели возле старой мельницы.
— Кто именно?
— Люди, которым мы поручили наблюдение.
Леван поднялся.
— И кто был с ним?
— Саят, Карен, Геворг и Сулейман.
— Сулейман? — переспросил Леван.
— Да.
Леван невольно улыбнулся.
— Этот человек способен превратить любое серьёзное дело в базарную перебранку.
— Не стоит его недооценивать. Он знает половину города.
— Тем хуже.
Самвел положил на стол ещё один лист.
— Есть и другая новость. Рустам-бек собирается передать Тамаре письмо Этери.
Леван резко обернулся.
— Он не имеет права!
— Он считает, что должен исправить прошлое.
— Прошлое не исправляют письмами.
— Но его можно сделать известным.
Леван некоторое время молчал.
— Нужно встретиться с Рустам-беком.
— Он откажется.
— Тогда придётся напомнить ему, что его собственная подпись стоит на одном из документов.
Самвел посмотрел на него с тревогой.
— Ты собираешься угрожать ему?
— Я собираюсь заставить его вспомнить, что не все участники той истории остались в живых.
Самвел побледнел.
— Ты говоришь о Мерабе?
Леван не ответил.

На мельнице Георгий уже закончил рассказ. Саят поднялся и подошёл к окну.
— Мы должны найти Мераба, — сказал он. — И получить письма.
— Да, — согласился Георгий.
— А потом поговорить с Леваном.
Старик посмотрел на него с тревогой.
— Не торопись. Леван не тот человек, с которым можно говорить без подготовки.
— Но если он знает правду, мы должны услышать её от него.
— Ты думаешь, он признается?
— Не знаю. Но я не собираюсь обвинять его, не выслушав.
Георгий впервые посмотрел на Саята с явным уважением.
— Именно этого я и боялся, когда услышал, что ты занимаешься нашей песней. Я думал, ты захочешь найти виновного и заставить его ответить. Но, кажется, ты понимаешь, что справедливость начинается не с мести.
Сулейман поднялся.
— Я, конечно, не такой знаток справедливости, как вы, но одно могу сказать точно: если мы будем сидеть здесь до вечера, то рискуем остаться без обеда.
Георгий улыбнулся.
— У тебя всегда найдётся причина вспомнить о еде?
— Нет. Иногда я вспоминаю о вине.
Даже Карен рассмеялся.
Георгий достал из шкатулки небольшой листок.
— Здесь адрес, по которому Мераб может получить письмо. Но я не советую идти туда всем вместе. Нужно передать ему знак.
Он протянул Саята деревянную пластинку с двумя ветвями.
— Если он увидит её, то поймёт, что вы пришли от меня.
Саят взял пластинку.
— А что будет, если он не захочет нас видеть?
— Тогда придётся ждать.
— А если времени не будет?
Георгий посмотрел на него.
— Тогда придётся выбирать, что важнее: сохранить осторожность или рискнуть ради правды.

К вечеру Саят и его спутники вернулись в город. На этот раз дорога показалась им короче, хотя каждый думал о своём.
Карен первым заговорил о Леване.
— Если Георгий прав, Леван не просто случайный участник событий. Он свидетель, который сознательно молчит.
— И человек, который сейчас пытается завладеть письмами, — добавил Геворг.
— Значит, он знает, что они могут его разоблачить, — сказал Саят.
Сулейман шёл немного позади и время от времени поглядывал на дорогу.
— Мне кажется, мы забываем об одной важной вещи.
— Какой? — спросил Карен.
— Если Леван знает, что мы ищем правду, он может попытаться опередить нас.
— Это очевидно.
— Не совсем. Он может попытаться опередить нас не только в поисках документов, но и в том, чтобы первым рассказать свою версию событий.
Саят остановился.
— Ты прав.
— Я всегда прав, — заметил Сулейман. — Просто не всегда своевременно об этом сообщаю.

Когда Саят пришёл к дому Артёма, Мариам ждала его у ворот.
— Вы нашли Георгия?
— Да.
— И что он рассказал?
Саят не стал скрывать от неё ничего важного.
— Этери была несправедливо обвинена. Георгий знает человека, который использовал её доверие, но для подтверждения его слов нужны письма и свидетель. Свидетель — Леван.
Мариам побледнела.
— Значит, Леван всё это время знал?
— По словам Георгия, да.
— И поэтому он интересовался нашей семьёй?
— Возможно.
Тамара, услышав их разговор, вышла во двор.
— Георгий жив? — спросила она.
— Да.
Тамара прикрыла глаза.
— Господи, значит, он всё-таки вернулся.
Она долго молчала, потом спросила:
— Он передал письмо Этери?
— Пока нет. Но обещал рассказать всё и помочь нам найти Мераба.
Тамара села на скамью.
— Я столько лет ждала, когда услышу её имя не шёпотом, а открыто. И теперь боюсь, что не выдержу того, что узнаю.
Мариам обняла её.
— Ты выдержишь. Мы будем рядом.
Саят посмотрел на них и понял, что теперь его задача не сводится к поиску последней строфы. Эта песня должна была вернуть людям не только память о женщине, но и возможность говорить о ней без стыда и страха.

Поздно ночью в дом Артёма постучали.
На пороге стоял мальчик, которого никто прежде не видел. Он протянул Саяту маленький конверт и сразу исчез в темноте.
На конверте был изображён знак двух ветвей.
Саят открыл письмо.
«Я знаю, что вы были у Георгия. Он не рассказал вам всего. Если хотите получить настоящие доказательства, приходите завтра к старому мосту. Один. Не берите с собой ни Карена, ни Геворга. И особенно не приводите Сулеймана. Он слишком разговорчив».
Саят перечитал последние слова.
— Что там? — спросил Карен.
Саят протянул ему письмо.
Карен прочитал и усмехнулся.
— По крайней мере, этот человек хорошо осведомлён о наших привычках.
Сулейман, который стоял неподалёку, возмущённо поднял голову.
— Что значит «особенно не приводите Сулеймана»? Почему именно меня?
— Потому что ты слишком разговорчив, — ответил Карен.
— Неправда. Я умею хранить тайны.
Давид, сидевший у стола, тихо заметил:
— Только если забываешь, что они тайны.
Сулейман обиженно посмотрел на него.
Но Саят уже думал о другом.
Кто отправил письмо? Мераб? Самвел? Или человек, который хотел заманить его в ловушку?
Он подошёл к окну. На улице никого не было.
Впервые за последние дни он почувствовал, что следующая встреча может изменить всё.
А где-то в другой части города Леван тоже получил известие о послании, отправленном Саяту.
Он прочитал его и долго сидел неподвижно.
— Значит, Мераб решил заговорить, — произнёс он наконец.
Самвел стоял возле двери.
— Что ты собираешься делать?
Леван поднялся.
— То, что должен был сделать много лет назад.
— И что же?
— Найти его раньше Саята.


Глава двадцать восьмая. Письмо, пришедшее слишком поздно
Всю ночь Саят почти не спал. Письмо, полученное от неизвестного отправителя, лежало на столе рядом с музыкальным сборником Этери. Он несколько раз перечитывал короткие строки, пытаясь понять, кто мог знать о его встрече с Георгием и почему отправитель настаивал на том, чтобы он пришёл один.
Особенно его настораживало последнее предложение: «И особенно не приводите Сулеймана. Он слишком разговорчив».
Саят невольно улыбнулся. Даже в такой тревожной истории Сулейман умудрялся оставаться заметной фигурой.
Утром он рассказал о письме Карену.
— Ты ведь не собираешься идти один? — спросил тот.
— В письме именно об этом и говорится.
— А ты всегда выполняешь просьбы неизвестных людей?
— Нет. Но если это действительно Мераб, мы можем потерять возможность узнать правду.
Карен задумался.
— Хорошо. Ты пойдёшь на встречу, а я буду неподалёку. Не стану вмешиваться, пока не пойму, что происходит.
— Это разумно.
— И ещё одно. Если увидишь человека с перстнем двух ветвей, не пытайся сразу выяснить, кто он. Сначала убедись, что он пришёл говорить, а не нападать.
Саят кивнул.

Мариам узнала о предстоящей встрече от Карена и сразу поняла, что Саят не собирается отказываться от неё.
— Ты снова рискуешь, — сказала она, когда они остались вдвоём.
— Возможно.
— А если это ловушка?
— Тогда постараюсь не попасться.
— Ты говоришь так, словно опасность можно обойти одной осторожностью.
Саят посмотрел на неё.
— Я не хочу, чтобы ты беспокоилась.
— А я не хочу, чтобы ты скрывал от меня то, что может повлиять на нашу жизнь.
Он взял её за руку.
— Я не скрываю. Просто пока не знаю, что нас ждёт.
Мариам немного помолчала.
— Тогда хотя бы помни: тебе не нужно доказывать свою смелость каждому встречному. Иногда вернуться домой — тоже мужество.
Саят улыбнулся.
— Обещаю постараться.

К полудню он направился к старому мосту. День был ясным, и по реке медленно двигались небольшие лодки. Возле берега торговцы разгружали товары, а несколько мальчишек спорили из-за деревянного мяча.
Саят остановился у каменного ограждения. Он не сразу заметил человека, стоявшего в тени опоры моста.
Незнакомец был одет просто, без каких-либо примет, которые могли бы выдать его положение или происхождение. Лицо его казалось знакомым, хотя Саят не мог вспомнить, где видел его раньше.
— Ты пришёл, — произнёс незнакомец.
— Я получил письмо.
— Значит, ты умеешь читать не только музыку.
— А ты умеешь приглашать людей на встречу, не называя своего имени.
Незнакомец слегка улыбнулся.
— Меня зовут Мераб.
Саят внимательно посмотрел на него.
— Ты связан с Георгием?
— Был связан. И с Этери тоже.
— Тогда почему столько лет молчал?
Мераб не ответил сразу.
— Потому что иногда человек молчит не из страха за себя. Он боится, что его слова погубят тех, кого он пытается защитить.
— И кого ты защищал?
— Георгия. Тамару. Самвела. Даже Рустам-бека, хотя он меньше всех заслуживал моей заботы.
— А Этери?
Мераб опустил голову.
— Этери я не сумел защитить.
Они отошли от дороги и остановились у небольшой каменной стены.
— У тебя есть доказательства? — спросил Саят.
— Есть письма. Но не только они. Есть свидетельство человека, который присутствовал при разговоре, после которого Этери обвинили в предательстве.
— Георгий сказал, что таким свидетелем был Леван.
Мераб посмотрел на него с удивлением.
— Значит, Георгий наконец решился рассказать.
— Да.
— Тогда, возможно, ещё не всё потеряно.

Мераб рассказал, что в те годы он помогал Георгию переписывать музыкальные записи и доставлять письма. Он знал о замысле песни, посвящённой Этери, и видел, как постепенно менялось отношение к ней после того памятного вечера.
Вначале обвинения казались нелепыми. Затем их стали повторять люди, которые никогда не встречались с певицей, но охотно обсуждали её характер и поступки.
— Самое страшное, — сказал Мераб, — что многие поверили слухам не потому, что имели доказательства, а потому, что им было удобно поверить. Так они могли не задавать вопросов и не вмешиваться.
— А что произошло в тот вечер?
— Влиятельный покровитель Этери потребовал, чтобы она отказалась от дальнейших выступлений и прекратила общение с Георгием. Она отказалась. После этого он объявил, что она нарушила данное ему обещание и присвоила чужую музыкальную запись.
— Но это неправда?
— Конечно. Песня принадлежала Этери и Георгию. Они вместе работали над ней. Однако у покровителя были связи, и он сумел представить всё так, будто певица воспользовалась его доверием.
— А Леван?
— Он слышал разговор. Он видел, как покровитель угрожал Этери. Но когда начались обвинения, Леван подтвердил только ту часть событий, которая была выгодна сильному человеку.
— Почему?
Мераб тяжело вздохнул.
— Потому что хотел сохранить своё положение. Он был молод, честолюбив и верил, что однажды займёт высокое место при дворе. Ему казалось, что одна чужая судьба не стоит того, чтобы рисковать собственной.
Саят долго молчал.
— А теперь он занимает это место.
— Да. И боится потерять его.
Мераб достал из-под одежды небольшой пакет, перевязанный шнурком.
— Здесь письма Этери и копия документа, который подтверждает, что песня была создана совместно. Но есть ещё одно письмо. Оно адресовано Георгию.
— Почему ты не передал его раньше?
— Потому что обещал Этери не отдавать его никому, пока Георгий не будет готов услышать её слова.
Саят осторожно взял конверт.
На нём стояла дата, относящаяся к тому времени, когда Этери уже покинула Тифлис.

В этот момент неподалёку послышались шаги. Мераб резко обернулся.
— Кто-то идёт.
Саят посмотрел в сторону дороги. Из-за поворота появились двое мужчин. Один из них был слугой Левана, которого Геворг уже видел возле лавки.
Мераб быстро убрал оставшиеся бумаги.
— Ты должен уйти.
— А ты?
— Я знаю дорогу.
— Но они могут схватить тебя.
— Тогда не позволяй им получить письма.
Саят спрятал пакет под одеждой.
Карен, находившийся неподалёку, заметил движение и вышел из-за каменной опоры.
— Саят!
Двое мужчин остановились.
Один из них узнал Карена и сделал знак спутнику. Они не стали приближаться, а быстро направились в противоположную сторону.
Мераб воспользовался замешательством и исчез за небольшими строениями возле берега.
— Ты получил то, зачем пришёл? — спросил Карен.
— Да.
— А Мераб?
— Ушёл. И, кажется, ему это было нужно.
Карен внимательно осмотрел пакет.
— Что там?
— Письма Этери. Одно из них адресовано Георгию.
— Значит, нам нужно возвращаться.
— Да. Но сначала я хочу понять, кто отправил тех людей.

В доме Артёма все собрались вокруг стола. Саят разложил перед ними полученные документы.
Тамара взяла письмо Этери и долго смотрела на почерк.
— Это её рука, — прошептала она. — Я узнала бы её среди тысячи других.
Она осторожно развернула лист.
Письмо начиналось с обращения к Георгию.
«Мой дорогой друг!
Я не знаю, когда ты прочтёшь эти строки и прочтёшь ли вообще. Я уезжаю не потому, что перестала любить музыку, и не потому, что хочу забыть тебя. Просто я больше не могу жить среди людей, которые знают правду, но предпочитают обсуждать ложь.
Я не прошу тебя мстить за меня. Не хочу, чтобы моя жизнь стала причиной чужой ненависти. Но прошу тебя сохранить песню. Когда-нибудь она должна прозвучать так, чтобы люди поняли: человек не становится виновным только потому, что его оставили без защиты.
Я не знаю, вернусь ли. Но если однажды ты услышишь мою мелодию, знай, что я не забыла ни тебя, ни наш общий труд.
Этери».
Тамара не смогла продолжить чтение. Она прижала письмо к груди и отвернулась к окну.
Мариам обняла её.
— Она не забыла вас, тётя.
— Нет, — ответила Тамара. — И мы не должны были забывать её.
Георгий, который тоже находился в комнате, взял письмо дрожащими руками. Он прочитал его ещё раз, затем закрыл глаза.
— Я получил его слишком поздно, — произнёс он.
— Почему? — спросил Саят.
— Потому что оно было отправлено мне, но не дошло. Кто-то задержал его. Я узнал о письме только теперь.
Он посмотрел на Мераба, который незаметно вошёл в дом через заднюю дверь.
— Это ты сохранил его?
Мераб кивнул.
— Я получил письмо от Этери и должен был передать тебе. Но после того вечера понял, что за ним могут следить. Я спрятал его вместе с остальными документами. Потом сам оказался под наблюдением и не мог рисковать.
Георгий опустил голову.
— Я ждал ответа от неё много лет. А она всё это время ждала, что я услышу её.

Карен тем временем изучал копию документа, переданную Мерабом.
— Здесь указано, что музыкальная запись была создана совместно Этери и Георгием, — сказал он. — Есть подписи обоих и дата.
— Этого достаточно, чтобы опровергнуть обвинение в присвоении? — спросил Артём.
— Для начала — да. Но документ не доказывает, кто именно распространял ложные сведения и почему.
— Значит, нам всё равно нужен Леван, — произнёс Саят.
Георгий посмотрел на него.
— Он может отказаться говорить.
— Тогда мы покажем ему письмо и документ.
— Он может попытаться уничтожить их.
— Поэтому мы не будем действовать опрометчиво.
Мераб покачал головой.
— Вы недооцениваете его. Леван давно привык, что люди боятся его положения. Он не станет спокойно смотреть, как прошлое возвращается.
— Тогда почему ты решил выйти на связь именно сейчас? — спросил Геворг.
— Потому что узнал, что он начал искать документы. Я понял: если промолчу ещё раз, то стану виновником их исчезновения.
Саят посмотрел на него.
— Ты поступил правильно.
Мераб горько улыбнулся.
— Хотелось бы верить, что я сделал это раньше.

В тот же вечер Леван встретился с Рустам-беком.
Они сидели в небольшой комнате, где когда-то собирались люди, связанные с историей Этери. Теперь здесь почти ничего не напоминало о прежних встречах. На стене висел старый ковёр, а на столе стояли два светильника.
— Мераб передал письма Саяту, — сказал Леван.
Рустам-бек не удивился.
— Значит, он наконец решился.
— Ты знал?
— Догадывался.
— И всё это время молчал?
Рустам-бек поднял глаза.
— Я уже достаточно молчал.
Леван усмехнулся.
— Ты думаешь, что можешь исправить всё одним признанием?
— Нет. Но могу перестать делать вид, будто ничего не произошло.
— А что будет с тобой, когда люди узнают, что ты знал правду?
— Я приму последствия.
— Легко говорить, когда терять уже нечего.
Рустам-бек внимательно посмотрел на него.
— Ты ошибаешься. Мне есть что терять. Но я больше не хочу сохранять это ценой чужой судьбы.
Леван поднялся.
— Ты погубишь всех нас.
— Нет, Леван. Мы погубили себя тогда, когда решили, что чужое доброе имя дешевле нашего спокойствия.
Леван резко направился к двери.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но уже не из-за того, что промолчал.

Поздно ночью Саят вышел во двор. В руках он держал письмо Этери. Он перечитал его несколько раз и понял, что последняя строфа песни должна быть связана именно с этими словами.
Мариам подошла к нему.
— Ты всё ещё думаешь о песне?
— Да. Теперь я знаю, чего в ней не хватало.
— Чего?
— Не обвинения и не прощения. Голоса самой Этери.
Мариам посмотрела на письмо.
— Она просила сохранить песню, но не мстить за неё.
— Именно. Значит, мы должны вернуть ей имя, не превращая её историю в оружие против других.
— Это будет непросто.
— Я знаю.
Она осторожно коснулась его руки.
— Но теперь ты не один.
Саят посмотрел на неё и улыбнулся.
В эту минуту из соседнего двора донёсся голос Сулеймана:
— Давид! Я тебе говорю, что это не последняя бутылка!
— Ты говорил то же самое вчера!
— Потому что вчера это тоже было правдой!
Мариам рассмеялась.
— Кажется, город возвращается к привычной жизни.
— Да, — ответил Саят. — И, возможно, именно ради этого стоит продолжать.

Однако далеко не все в Тифлисе разделяли это спокойствие.
Леван сидел у себя дома и читал донесение. В нём сообщалось, что письма Этери находятся у Артёма, а копия документа передана Карену.
Он медленно сложил бумагу.
— Значит, они решили всё раскрыть.
Самвел стоял рядом.
— Что ты собираешься делать?
Леван долго молчал.
— Есть только один способ остановить это.
— Какой?
— Найти человека, который первым использовал доверие Этери.
Самвел побледнел.
— Но он давно покинул город.
— Я знаю.
— А если он не захочет возвращаться?
Леван поднял глаза.
— Тогда ему придётся вспомнить, что у прошлого есть не только свидетели, но и наследники.
Он подошёл к сундуку, достал старую печать и положил её на стол.
На печати был изображён тот же знак двух ветвей, который Саят видел на письмах и перстнях.
Леван впервые за долгое время почувствовал не страх разоблачения, а страх перед тем, что история, которую он считал завершённой, только теперь начинает раскрываться.


Глава двадцать девятая. Песня для тех, кто потерял надежду
После получения письма Этери в доме Артёма словно изменился воздух. Никто не говорил об этом прямо, но каждый понимал: теперь прошлое перестало быть далёкой историей, которую можно обсуждать за закрытыми дверями. Оно вернулось в жизнь людей, потребовало внимания и уже не собиралось отступать.
Георгий почти не выходил из комнаты. Он перечитывал письмо, иногда останавливался на отдельных строках, проводил пальцами по бумаге и снова начинал сначала. Тамара старалась не тревожить его, хотя сама едва сдерживала волнение.
Саят тем временем работал над мелодией. Перед ним лежали музыкальный сборник Этери, старые записи Георгия и несколько листков, найденных Мерабом. Он уже знал основную тему, помнил её звучание, но последняя часть никак не складывалась.
В ней не хватало чего-то такого, что нельзя было записать нотами.
Утром к нему пришёл Авак.
Старый мастер долго рассматривал записи, затем попросил Саята сыграть начало.
— Ещё раз, — произнёс он, когда тот закончил.
Саят повторил мелодию.
— А теперь сыграй так, будто ты не знаешь, чем она закончится.
— Но я как раз этого и не знаю.
— Нет. Ты пытаешься угадать окончание. А нужно услышать, куда сама песня хочет тебя привести.
Саят задумался.
— Ты хочешь сказать, что я слишком много думаю?
— Я хочу сказать, что иногда ум мешает музыканту. Особенно когда музыкант считает себя умнее музыки.
Саят рассмеялся.
— Значит, мне следует помолчать?
— Хотя бы несколько минут. Это будет полезно всем, кто находится поблизости.
Авак сел рядом и начал негромко перебирать струны. Постепенно Саят подхватил его мелодию. Они играли долго, меняя темп, возвращаясь к знакомым оборотам и пробуя новые переходы.
Наконец Саят остановился.
— Кажется, я понял.
— Что именно?
— Последняя часть не должна быть печальной.
Авак посмотрел на него с одобрением.
— Хорошо. Печали в этой истории и без того достаточно.

В тот же день Мариам и Тамара решили разобрать оставшиеся письма Этери. Среди них обнаружились небольшие записки, адресованные разным людям. Некоторые были написаны в дни, когда певица ещё выступала, другие — уже после её отъезда.
Одна записка особенно заинтересовала Тамару.
— Посмотри, — сказала она Мариам. — Здесь упоминается женщина по имени Нино. Этери пишет, что та помогла ей в трудное время.
— Ты знаешь её?
— Не уверена. Но, кажется, когда-то слышала это имя от матери.
Они продолжили чтение. В другом письме Этери благодарила Нино за то, что та не поверила слухам и помогла ей найти временное пристанище.
— Возможно, она знает, где сейчас Этери, — предположила Мариам.
Тамара внимательно посмотрела на дату.
— Это письмо было отправлено уже после её отъезда. Значит, Нино поддерживала с ней связь.
— Тогда нужно её найти.
— Да. Но сначала надо выяснить, кто она и где жила.
Мариам взяла перо и переписала имя на отдельный листок.
— Мы уже столько лет искали Георгия, Мераба и свидетеля, что чуть не забыли о тех, кто просто помогал Этери выжить.
Тамара улыбнулась.
— Иногда именно такие люди оказываются самыми важными.

Сулейман в это время занимался собственным расследованием. Он решил выяснить, кто из старых знакомых мог знать женщину по имени Нино. Для этого он посетил нескольких торговцев, двух ремесленников и одного пожилого хозяина чайной.
В последней чайной его ожидал приятный сюрприз: за дальним столом сидел знакомый купец, которого Сулейман не видел несколько лет.
— Вот это встреча! — воскликнул он. — Ты ещё жив?
— Как видишь.
— А я слышал, будто ты уехал из города.
— Я слышал то же самое о тебе.
Сулейман уселся напротив.
— Я никуда не уезжал. Просто иногда бываю в разных местах одновременно.
Купец рассмеялся.
— Что тебе нужно?
— Мне нужна одна женщина. Её зовут Нино. Возможно, она когда-то помогала певице по имени Этери.
Купец задумался.
— Нино? Может быть, я знаю такую. Она жила возле старого сада, была вдовой и занималась рукоделием. Но это давно.
— А сейчас?
— Не знаю. Кажется, у неё есть дочь, которая торгует тканями.
Сулейман сразу оживился.
— Вот видишь! Не зря я сегодня вышел из дома.
— Ты ведь вышел из дома каждый день.
— Но сегодня я вышел с особенной целью.
Купец написал ему адрес на клочке бумаги.
Сулейман спрятал записку и поднялся.
— Спасибо. Ты оказал большую услугу.
— А ты мне?
— Я? Я подарил тебе возможность пообщаться со мной.
— Вот за это я тебе ничего не должен.

К вечеру Саят закончил новую музыкальную часть. Он не стал записывать её сразу. Сначала исполнил мелодию перед Аваком, затем пригласил Георгия.
Старик слушал неподвижно. Когда Саят закончил, он не сразу заговорил.
— Это не та мелодия, которую мы когда-то задумали, — наконец произнёс он.
Саят опустил инструмент.
— Значит, я ошибся?
— Нет. Ты сделал то, чего мы не сумели сделать сами. Ты не пытался вернуть прошлое таким, каким оно было. Ты позволил песне продолжиться.
Георгий попросил сыграть ещё раз.
На этот раз он слушал, закрыв глаза. Когда мелодия закончилась, по его лицу медленно покатились слёзы.
— Она бы поняла, — прошептал он.
Саят ничего не ответил.
— Знаешь, чего я боялся все эти годы? — продолжил Георгий. — Что однажды кто-нибудь исполнит нашу песню и люди будут вспоминать только скандал, обвинения и чужую вину. А теперь я услышал в ней совсем другое.
— Что именно?
— Что человек может потерять надежду, но не обязан терять достоинство.

На следующий день Сулейман отправился по адресу, который ему сообщил купец. Дом оказался небольшим, с аккуратным двориком и цветами возле входа. Дверь открыла молодая женщина.
— Чем могу помочь?
— Я ищу Нино.
— Это моя мать. Она дома. А вы кто?
— Сулейман. Старый знакомый многих людей и новый знакомый тех, кто ещё не успел со мной познакомиться.
Женщина сдержанно улыбнулась и пригласила его войти.
Нино оказалась пожилой женщиной с внимательными глазами. Когда Сулейман назвал имя Этери, она замерла.
— Кто вас прислал?
— Мы занимаемся историей старой песни. И хотим узнать, что произошло с Этери.
Нино долго смотрела на него.
— Значит, наконец нашёлся человек, который решил спросить не о слухах, а о ней самой.
— Да. И мы очень хотим услышать вашу историю.
Нино поднялась, подошла к сундуку и достала небольшой платок, в который была завёрнута старая брошь.
— Этери оставила мне эту вещь перед отъездом. Она сказала, что если однажды кто-нибудь придёт за ней, я должна передать её человеку, который сможет закончить песню.
Сулейман осторожно взял брошь.
На ней был изображён маленький музыкальный знак.
— Вы знаете, где она сейчас?
Нино покачала головой.
— Нет. Но я знаю, куда она собиралась отправиться. И у меня есть её последнее письмо.

Когда Сулейман вернулся к Артёму, все уже собрались за столом. Он положил перед Саятом брошь и письмо.
— На этот раз я принёс не просто новости, — заявил он. — У меня есть вещь, которая может оказаться важнее всех наших прежних находок.
Тамара узнала брошь.
— Это её украшение! Я помню его.
Георгий осторожно взял письмо. На конверте стояло имя Нино, а внутри находились несколько строк:
«Дорогая Нино!
Если когда-нибудь обо мне снова заговорят, прошу тебя не рассказывать людям того, что они хотят услышать. Расскажи им то, что знаешь сама.
Я не знаю, вернусь ли в Тифлис. Но хочу, чтобы ты помнила: я не перестала любить этот город. Здесь остались люди, которых я не смогла забыть. Здесь родилась моя музыка.
Если однажды кто-нибудь захочет исполнить нашу песню, передай ему брошь. Пусть он поймёт, что песня не принадлежит ни одному человеку. Она принадлежит всем, кто способен услышать чужую боль и не пройти мимо».
Георгий медленно опустил письмо.
— Значит, она всё-таки верила, что песня будет закончена.
— И она не забыла Тифлис, — сказала Тамара.
Саят взял брошь и внимательно рассмотрел музыкальный знак.
— Теперь я понимаю, что должна означать последняя часть.

В тот вечер в доме Артёма собрались друзья. Пришёл Авак, затем Давид, Карен, Геворг и несколько старых знакомых. Никто не устраивал большого торжества, но Тамара настояла, чтобы стол был накрыт по-настоящему празднично.
Сулейман, разумеется, считал это своим личным достижением.
— Я всегда говорил, что хорошая история должна заканчиваться хорошим ужином, — заявил он.
— Она ещё не закончилась, — заметил Давид.
— Тогда ужин тем более необходим. Вдруг дальше будет некогда?
Саят взял инструмент и исполнил песню Этери целиком, насколько позволяли сохранившиеся записи и его собственное понимание мелодии.
Сначала прозвучала печальная первая часть, затем более напряжённая вторая. И наконец — новая мелодия, в которой было больше света, чем скорби.
В песне не назывались имена виновных, не звучали угрозы и обвинения. Она рассказывала о женщине, которая потеряла доверие к людям, но не отказалась от музыки; о человеке, который слишком поздно понял свою ошибку; о друзьях, которым понадобились годы, чтобы признать правду.
Когда Саят закончил, никто не торопился говорить.
Первой заговорила Тамара.
— Я будто снова услышала её голос.
Георгий сидел неподвижно, с закрытыми глазами.
— Это не её голос, — произнёс он наконец. — Но в нём есть то, что она хотела сказать.
Саят опустил инструмент.
— Тогда пусть песня живёт.

Однако спокойный вечер был прерван неожиданным появлением Геворга. Он вернулся из города позднее остальных и сразу попросил Саятa поговорить с ним наедине.
— Я узнал кое-что о Леване, — сказал он.
— Что именно?
— Он встречался с человеком, который, по словам Георгия, использовал Этери. Я не знаю, кто этот человек, но Леван собирается вызвать его в Тифлис.
— Зачем?
— Не знаю. Возможно, хочет договориться. Возможно, пытается заставить его молчать.
Саят задумался.
— Значит, он боится не только писем и документов. Он боится самого человека.
— Да. И ещё одно. Леван узнал, что мы нашли Нино.
Саят нахмурился.
— Откуда?
— Кто-то следит за домом Артёма. Возможно, за всеми, кто связан с этой историей.
— Тогда нужно предупредить Нино.
— Я уже отправил туда человека.
Саят посмотрел на него с благодарностью.
— Спасибо, Геворг.
Тот слегка пожал плечами.
— Не стоит благодарить. Я просто делаю то, что должен был сделать раньше.

Поздней ночью Саят остался один в комнате. Перед ним лежали письмо Этери, брошь и музыкальный сборник. Он понимал, что песня теперь обрела завершённость, но история ещё далека от развязки.
Он сыграл последнюю часть ещё раз и прислушался к её звучанию.
В ней не было победного торжества. Она не обещала, что все обиды будут забыты, а виновные обязательно раскаются. Но в ней оставалась надежда на то, что человек способен вернуться к правде, даже если слишком долго от неё отворачивался.
Саят вспомнил Мариам и вышел во двор.
Она сидела возле окна и читала письмо Тамары.
— Ты ещё не спишь? — спросил он.
— Ждала тебя.
— Песня закончена.
Мариам подняла голову.
— Правда?
— Да. По крайней мере, теперь я знаю, какой она должна быть.
— И что ты чувствуешь?
Саят задумался.
— Будто мы вернули кому-то часть жизни, которую у него отняли.
Мариам улыбнулась.
— Тогда это действительно стоило всех усилий.
Он сел рядом.
— Но впереди ещё разговор с Леваном.
— Ты думаешь, он признается?
— Не знаю. Но теперь у нас есть не только слова Георгия, но и письма, документы, свидетельство Нино.
— Значит, правда становится сильнее.
Саят посмотрел на неё.
— А если она окажется слишком тяжёлой для некоторых людей?
— Тогда им придётся научиться её выдерживать.
Они помолчали.
Вдалеке раздалась песня. Кто-то исполнял знакомую мелодию, но Саят не сразу узнал её. Только прислушавшись, понял, что это одна из старых городских песен, которую когда-то любила Этери.
Тифлис снова пел. И на этот раз его песня звучала не только для живых, но и для тех, чьи голоса когда-то пытались заставить замолчать.

Глава тридцатая. Когда судьба не спрашивает разрешения
Утро в Тифлисе началось с необычной тишины. На базаре уже открывались лавки, торговцы раскладывали товар, мальчишки носились между рядами, выкрикивая новости, которые успевали измениться ещё до полудня. Но в доме Артёма никто не торопился начинать обычный день.
Накануне поздно вечером Геворг сообщил, что Леван готовится встретиться с человеком, которого давно считали виновником несчастья Этери. Имя этого человека пока оставалось неизвестным, но было ясно: встреча может изменить всё.
Саят сидел у окна и перебирал струны. Рядом лежала завершённая запись песни. Он не собирался пока передавать её другим музыкантам. Сначала следовало убедиться, что мелодия сохранена правильно и что Георгий согласен с её окончанием.
В комнату вошёл Карен.
— Есть новости?
— Пока нет. Но человек, которого Геворг видел возле дома Левана, снова появился у старого караван-сарая.
— Тот самый?
— Похоже. Он спрашивал дорогу к дому, где когда-то жил один из влиятельных придворных.
Саят отложил инструмент.
— Значит, Леван всё-таки нашёл его.
— Или этот человек сам решил вернуться.
— Это не одно и то же.
Карен согласился.
— В любом случае нам надо узнать, кто он.
В этот момент в комнату вошёл Сулейман. Он был необычно серьёзен, что само по себе заставило Саята насторожиться.
— Я видел Левана, — сообщил он.
— Где?
— Возле лавки Давида. Он разговаривал с двумя незнакомцами. Один из них был одет так, будто собирался на царский приём, а второй выглядел так, словно предпочитал, чтобы его вообще никто не замечал.
— Ты слышал разговор?
— Не весь. Но кое-что удалось разобрать. Леван сказал: «До вечера всё должно быть решено».
Карен поднялся.
— Нам нужно действовать.
— Только не торопитесь, — остановил его Саят. — Если мы появимся там раньше времени, они поймут, что мы знаем об их встрече.
Сулейман покачал головой.
— Вот поэтому я и не стал вмешиваться. Хотя, признаюсь, мне очень хотелось спросить, почему люди, которые так боятся правды, постоянно собираются поговорить о ней без свидетелей.

Тем временем в доме Артёма Тамара и Мариам разбирали бумаги, переданные Нино. Среди них обнаружилась небольшая записка, которую раньше никто не заметил. Она была сложена вчетверо и спрятана между страницами старого письма.
Мариам осторожно развернула её.
«Если судьба заставит меня вернуться, не ищите меня там, где меня помнят. Ищите там, где я впервые поняла, что должна уйти».
— Что это может означать? — спросила Мариам.
Тамара долго смотрела на записку.
— Этери говорила мне однажды о маленьком саде за старой стеной. Там она встречалась с человеком, которому доверяла.
— С Георгием?
— Нет. Тогда они ещё не были близки. Она говорила о другом человеке. Кажется, он помог ей получить первые музыкальные записи.
— Ты знаешь его имя?
— Нет. Но, возможно, Георгий знает.
Они позвали старика.
Георгий прочитал записку и побледнел.
— Это место, — произнёс он, — где всё началось.
— Ты знаешь, кто там был? — спросила Тамара.
— Знаю. Но не уверен, что имею право сейчас назвать его имя.
Мариам удивлённо посмотрела на него.
— Почему?
— Потому что некоторые люди всю жизнь скрываются не от наказания, а от собственного прошлого. И иногда достаточно одного имени, чтобы они снова совершили то, что когда-то уже совершили.
Тамара положила руку на плечо Георгия.
— Но молчание больше никого не защищает.
Он тяжело вздохнул.
— Тогда, возможно, пришло время рассказать всё.

В полдень Саят, Карен и Геворг отправились к старому караван-сараю. Сулейман остался в городе, обещав следить за передвижениями Левана и при необходимости предупредить друзей.
Караван-сарай был полон людей. Купцы обсуждали цены, погонщики проверяли животных, носильщики переносили тюки, а хозяин заведения спорил с одним из постояльцев из-за платы за комнату.
Карен быстро обнаружил нужного человека. Незнакомец сидел за небольшим столом у стены и разговаривал с пожилым слугой. На вид ему было около пятидесяти пяти лет. Одежда дорогая, но без излишней роскоши. Держался он уверенно, хотя время от времени оглядывался на вход.
— Это он? — тихо спросил Геворг.
— Вероятно, — ответил Карен.
Саят внимательно наблюдал за незнакомцем.
Вскоре тот поднялся и направился к выходу. Герои последовали за ним на некотором расстоянии.
Человек свернул в узкую улицу, затем остановился возле каменной стены. Через несколько минут к нему подошёл Леван.
Они поздоровались без особой теплоты.
— Вы опоздали, — сказал Леван.
— Я не привык приходить туда, куда меня зовут, если не знаю причины.
— Причина вам известна.
— Мне известно лишь то, что вы испугались старых писем.
Леван резко оглянулся.
— Тише!
— Чего вы боитесь? Здесь нет ваших прежних покровителей.
— Они не так далеко, как вам кажется.
Незнакомец усмехнулся.
— Значит, всё-таки живы.
Леван ничего не ответил.
— Вы должны были уничтожить документы, — продолжил незнакомец. — Почему они до сих пор существуют?
— Потому что их слишком долго хранили разные люди.
— И вы не смогли найти их раньше?
— Я сделал всё, что мог.
— Нет. Вы сделали всё, что было удобно вам.
Леван сжал кулаки.
— Не забывайте, кто тогда помог вам сохранить положение.
— Я ничего не забыл. Именно поэтому и приехал.
В этот момент незнакомец достал из кармана небольшой конверт.
— Здесь копия письма, которое вы так хотели получить. Прочтите его и решите, стоит ли продолжать эту игру.
Леван взял конверт.
— А оригинал?
— Оригинал находится не у меня.
— У кого?
Незнакомец посмотрел ему прямо в глаза.
— У человека, которого вы не сумели заставить молчать.
После этих слов он повернулся и ушёл.
Карен хотел было последовать за ним, но Саят остановил его.
— Нет. Сначала узнаем, что в конверте.
Однако Леван не стал открывать письмо на улице. Он спрятал его и быстро направился в сторону дворцового квартала.

К вечеру Георгий попросил всех собраться в доме Артёма. Тамара, Мариам, Саят, Карен, Геворг и Авак заняли места вокруг стола. Сулейман тоже пришёл, хотя уверял, что его пригласили исключительно ради моральной поддержки.
Георгий положил перед собой старую записную книжку.
— Я должен рассказать вам то, о чём молчал много лет. Но сначала хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Этери была не единственной, кто пострадал от того человека. Его влияние распространялось далеко за пределы нашего круга.
— Кто он? — спросил Карен.
Георгий помолчал.
— Его звали князь Орбелиани. Он был человеком состоятельным, имел связи при дворе и привык, что его желания исполняются. Этери некоторое время выступала на музыкальных вечерах, куда он её приглашал. Сначала он покровительствовал ей, помогал знакомиться с музыкантами, обещал поддержку.
— А потом? — тихо спросила Мариам.
— Потом решил, что её талант и сама она принадлежат ему. Когда Этери отказалась подчиняться его требованиям, он начал мстить. Обвинил её в присвоении чужой музыки, а затем распространил слух, будто она предала людей, которые ей доверяли.
Тамара опустила голову.
— И никто не защитил её.
— Не совсем так. Некоторые пытались. Но Орбелиани умел находить слабые места. Он угрожал одним, обещал помощь другим, третьим просто давал понять, что их семьи могут пострадать.
— А ты? — спросил Саят.
Георгий не отвёл взгляда.
— Я тоже испугался. Сначала надеялся, что всё уладится само собой. Потом убеждал себя, что молчание поможет Этери. А когда понял, что ошибся, она уже уехала.
Авак тяжело вздохнул.
— Ты был молод. Но это не оправдывает молчания.
— Я знаю.
Георгий раскрыл записную книжку и показал несколько страниц.
— Здесь имена людей, которые знали правду. Некоторые уже умерли. Другие покинули город. Но один человек остался. Он работал в доме Орбелиани и видел, как тот подделал документы, чтобы обвинить Этери.
— Где он сейчас? — спросил Геворг.
— Не знаю. Но Нино когда-то упоминала его. Кажется, он жил возле старой мельницы.
Карен нахмурился.
— Мераб?
— Нет. Мераб хранил письма. Этот человек был свидетелем самой подделки.
— Значит, у нас есть ещё один свидетель, — произнёс Саят.
— Если он жив, — добавил Георгий.

Разговор прервал стук в дверь.
На пороге стоял мальчик-посыльный. Он протянул Артёму запечатанное письмо и поспешил уйти.
На конверте не было имени отправителя.
Артём вскрыл его и прочитал вслух:
«Не вмешивайтесь в дела, которые давно закончились. Некоторые люди уже заплатили за свои ошибки. Не заставляйте их платить снова».
Подписи не было.
Сулейман покрутил письмо в руках.
— Очень странное послание. Человек просит не вмешиваться, но сам вмешивается в нашу жизнь, присылая письма. По-моему, это не слишком убедительный способ добиться спокойствия.
Карен внимательно осмотрел конверт.
— Бумага дорогая. Печать отсутствует, но на внутренней стороне есть след от сургуча.
Авак приблизился.
— Покажи.
Он долго рассматривал маленький отпечаток.
— Это знак двух ветвей.
Все переглянулись.
— Значит, снова они, — произнесла Тамара.
— Возможно, — ответил Авак. — Но теперь знак появился не на письме из прошлого, а на предупреждении, которое адресовано нам.
Саят поднялся.
— Они знают, что мы нашли Нино. Знают о песне. Знают, что Георгий рассказал нам правду.
— И, вероятно, знают о свидетеле, — добавил Карен.
Геворг посмотрел на Георгия.
— Тогда нельзя терять время. Если этот человек действительно видел подделку документов, его могут заставить замолчать.
Поздним вечером Леван вернулся домой. Он запер дверь кабинета, зажёг лампу и наконец вскрыл конверт, полученный от незнакомца.
Внутри лежала копия старого письма. Почерк был ему знаком.
Это было письмо Этери, написанное незадолго до её отъезда.
«Я знаю, что вы сделали. Знаю и то, почему вы это сделали. Но хочу, чтобы вы поняли: я не собираюсь мстить. Я лишь хочу, чтобы однажды вы перестали считать моё молчание своим оправданием.
Вы можете отнять у человека дом, имя, возможность выступать перед людьми. Но вы не сможете заставить его поверить, что он сам виноват в чужой жестокости».
Леван перечитал письмо и откинулся на спинку кресла.
Он узнал эти строки. Когда-то он видел их оригинал, но считал, что письмо уничтожено.
В дверь постучали.
— Войдите.
Появился Самвел.
— Есть новости?
Леван протянул ему письмо.
— Посмотри.
Самвел прочитал и побледнел.
— Откуда это?
— Неважно. Важно, что кто-то сохранил оригинал.
— Что теперь делать?
Леван долго молчал.
— Найти Орбелиани. Он должен знать, кто передал это письмо.
— А если он откажется встречаться?
Леван посмотрел на него.
— Тогда мы сами отправимся к нему.
В ту же ночь Саят вышел во двор. Он хотел побыть один, но вскоре услышал шаги. Это была Мариам.
— Ты опять думаешь о завтрашнем дне? — спросила она.
— О том, что он может принести.
— Разве мы можем заранее знать, что произойдёт?
— Нет. Но иногда мне кажется, что мы слишком близко подошли к тому, чего так долго искали.
Мариам села рядом.
— А ты боишься?
Саят посмотрел на неё.
— Боюсь, что правда может оказаться не такой простой, как нам хочется. Боюсь, что люди снова начнут оправдывать себя, обвинять друг друга и забывать о самой Этери.
— Тогда не позволяй им этого сделать.
— А если обстоятельства окажутся сильнее нас?
Мариам взяла его за руку.
— Обстоятельства всегда сильнее одного человека. Но не обязательно сильнее всех людей вместе.
Саят улыбнулся.
— Ты говоришь так, будто сама придумала эту мысль.
— Возможно, когда-нибудь я её напишу.
— Тогда я попрошу разрешения положить её на музыку.
— Только не забудь указать автора.
Они тихо рассмеялись.
Но их спокойствие оказалось недолгим.
Из-за ворот послышался торопливый стук. Гиви, запыхавшийся после бега, вбежал во двор.
— Саят! Там человек! Он просил передать, что свидетель найден!
— Где он?
— У старой мельницы. Но он сказал, что ждать не будет. И ещё… он передал вот это.
Гиви протянул небольшой листок. На нём было написано всего несколько слов:
«Если хотите услышать правду, приходите до рассвета. После этого может быть поздно».
Саят посмотрел на Мариам, затем на Карена, который уже вышел из дома. Судьба снова не спрашивала, готовы ли они к следующему испытанию.

Глава тридцать первая. Дом, в котором стало тихо
До рассвета оставалось ещё несколько часов, когда Саят, Карен и Геворг вышли из дома Артёма. Город спал, лишь кое-где в окнах мерцал огонь лампад. Над крышами стояла прохладная темнота, а со стороны Куры доносился негромкий шум воды.
Саят нёс с собой небольшой фонарь. Карен взял кинжал, который обычно не показывал посторонним, а Геворг захватил плащ и дорожную сумку.
— Ты уверен, что нужно идти всем вместе? — спросил Карен.
— После последнего письма я не собираюсь оставлять друзей в стороне, — ответил Саят.
— А если это ловушка?
— Тогда, по крайней мере, мы не попадём в неё поодиночке.
Геворг усмехнулся.
— Хорошо сказано. Только хотелось бы, чтобы сегодня наша храбрость не понадобилась.
Они направились к старой мельнице.
Мельница стояла на окраине, за несколькими хозяйственными дворами. Когда-то здесь работало много людей, но теперь здание почти опустело. Вода ещё вращала старое колесо, однако жернова давно не использовали. Рядом находился небольшой дом, в котором прежде жил мельник со своей семьёй.
У входа никого не было.
Карен поднял фонарь и осмотрел землю. На влажной почве виднелись следы нескольких человек.
— Здесь недавно кто-то проходил.
Саят постучал в дверь.
Ответа не последовало.
Он постучал ещё раз, громче.
Изнутри послышался слабый шум, словно кто-то передвинул стул. Затем дверь приоткрылась.
На пороге стоял худощавый старик с седой бородой. Его лицо казалось усталым, а глаза внимательно изучали незваных гостей.
— Вы пришли слишком рано, — произнёс он.
— Нам сказали, что после рассвета будет поздно, — ответил Саят.
Старик посмотрел на него.
— Значит, вы всё-таки умеете слушать.
— Мы пришли узнать правду об Этери.
Старик помедлил, затем отступил в сторону.
— Входите. Только не шумите.
В доме пахло старым деревом, пылью и остывшим очагом. В небольшой комнате стояли стол, две скамьи и деревянный сундук. На стене висела потемневшая икона, рядом — старый медный светильник.
— Меня зовут Захар, — сказал старик. — Когда-то я служил в доме князя Орбелиани.
Саят обменялся взглядом с Кареном.
— Вы видели, как были подделаны документы Этери?
Захар медленно опустился на скамью.
— Видел. И не только это.
Он долго молчал, словно собираясь с силами.
— В ту пору я был молодым человеком. Работал при княжеском доме, занимался бумагами, носил письма, иногда сопровождал слуг в город. Я знал, что Орбелиани способен на многое, но не думал, что он решится уничтожить женщину только за то, что она не захотела принадлежать ему.
— Вы были знакомы с Этери? — спросил Геворг.
— Видел её несколько раз. Она приходила на музыкальные вечера. С ней обращались уважительно, пока князь не решил, что она должна исполнять только те песни, которые он выбирает.
Захар поднял голову.
— Однажды я услышал их разговор. Этери сказала ему, что не будет петь ради того, чтобы угождать его прихотям. Князь ответил, что она ещё пожалеет о своей независимости.
Старик замолчал.
— Через несколько дней мне приказали переписать один документ. В нём говорилось, будто Этери присвоила музыкальную запись, принадлежавшую другому человеку. Но я знал, что это неправда. Я видел прежние бумаги. Там стояли другие слова и другие имена.
— Вы отказались? — спросил Саят.
Захар горько усмехнулся.
— Я переписал документ.
Карен резко повернулся к нему.
— Значит, вы тоже участвовали в обмане?
— Да. И всю жизнь помню об этом.
— Почему же вы молчали?
— Потому что мне пригрозили. У меня была жена и маленький сын. Князь сказал, что если я заговорю, моя семья лишится всего. Я испугался. Потом стало ещё труднее. Прошёл год, другой, и каждый раз я находил новую причину не говорить.
Саят внимательно смотрел на старика.
— Но вы знали, что Этери потеряла своё имя из-за этого документа.
— Знал.
— И позволили этому случиться.
— Да.
В комнате стало тихо.
За окном послышалось, как ветер качнул старую ставню.
Захар поднялся, подошёл к сундуку и достал из него небольшой кожаный свёрток.
— Я сохранил кое-что, что могло бы доказать мою причастность.
Он развернул ткань. Внутри лежал лист с несколькими строками и старой печатью.
Карен осторожно взял его.
— Это оригинал?
— Нет. Это черновик. Я успел переписать его до того, как мне приказали уничтожить прежнюю бумагу. Здесь видно, какие слова были изменены.
Саят склонился над листом.
— А кто подписал приказ?
Захар показал на нижнюю часть документа.
Там стояло имя князя Орбелиани.
— Но одной этой бумаги недостаточно, — продолжил старик. — Нужен человек, который подтвердит, что именно я переписал документ по приказу князя.
— Вы готовы выступить свидетелем? — спросил Геворг.
Захар посмотрел на них с усталой решимостью.
— Я слишком долго прожил с этим молчанием. Если теперь снова промолчу, то уже не смогу смотреть на себя.
Он достал из свёртка ещё один лист.
— Здесь моё письменное признание. Я указал, что видел первоначальный документ, что изменил его по приказу Орбелиани и что знал о невиновности Этери.
Карен внимательно изучил листы.
— Вы понимаете, что это может быть опасно?
— Понимаю. Но опасность уже не самое страшное, что может со мной случиться.
Когда они вышли из дома, небо на востоке начало светлеть. Саят оглянулся на старую мельницу.
— Вы не хотите уехать отсюда? — спросил он Захара.
— Куда? Я прожил здесь почти всю жизнь.
— Но если вам будут угрожать…
— Я не прошу вас защищать меня. Просто не позволяйте снова спрятать правду.
Карен спрятал документы под плащ.
— Мы доставим их в надёжное место.
Захар кивнул и закрыл дверь.
Саят ещё раз посмотрел на дом. В нём было тихо, почти безжизненно, но теперь эта тишина уже не казалась пустой. В ней наконец прозвучало признание человека, который слишком долго боялся собственного голоса.
Когда герои вернулись в город, Сулейман уже ожидал их возле лавки Артёма.
— Ну наконец-то! — воскликнул он. — Я успел выпить два стакана чая, съесть лепёшку и выслушать три совершенно невероятные истории о том, куда вы могли пропасть.
— И какую из них ты считаешь правдоподобной? — спросил Геворг.
— Ту, в которой вы нашли свидетеля, а потом решили остаться жить у мельника. Она хотя бы объясняет, почему вас так долго не было.
Карен показал ему свёрток.
— Мы нашли не только свидетеля. У нас есть документы и его признание.
Сулейман сразу стал серьёзнее.
— Значит, теперь можно доказать, что Этери оклеветали?
— Можно начать доказывать, — ответил Саят. — Но ещё нужно, чтобы Захар подтвердил свои слова перед теми, кто имеет право их услышать.
— Тогда нужно позаботиться, чтобы он остался жив и здоров до этого дня.
— Именно этим мы и займёмся.
В доме Артёма Георгий выслушал рассказ о встрече с Захаром. Когда Саят показал ему документы, старик долго рассматривал их, затем закрыл лицо руками.
— Значит, всё-таки сохранил…
— Ты знал о нём? — спросил Карен.
— Да. Когда Этери уехала, я пытался найти человека, который мог бы подтвердить подделку. Мне говорили, что Захар исчез. Я решил, что его заставили замолчать навсегда.
Тамара подошла к Георгию.
— Теперь он заговорил.
— Но почему только теперь? — спросил он с болью. — Сколько лет прошло! Сколько раз мы могли всё изменить!
— Мы не можем вернуть прошедшие годы, — тихо сказала Тамара. — Но можем перестать отнимать у неё оставшиеся.
Мариам взяла письмо Этери и положила рядом с документами.
— Теперь у нас есть её слова, свидетельство Захара, письма Мераба и признание Георгия. Это уже не просто воспоминания.
Авак, до сих пор молча слушавший разговор, произнёс:
— Правда похожа на старую мелодию. Если один голос замолкает, другой должен продолжить. Но чтобы песня прозвучала целиком, каждому придётся исполнить свою часть.
Саят посмотрел на него.
— Значит, нам ещё предстоит услышать голос самого Левана.

Тем временем в другом конце Тифлиса Леван получил известие о том, что Захар снова появился в городе.
Он сидел в кабинете, когда Самвел вошёл без стука.
— Захар найден.
Леван медленно поднял голову.
— Кто его нашёл?
— Саят и его друзья. Они забрали какие-то бумаги.
Леван побледнел.
— Какие именно?
— Пока неизвестно.
Он встал и прошёлся по комнате.
— Значит, Орбелиани не сумел удержать его молчание.
Самвел осторожно спросил:
— Что теперь делать?
— Нужно встретиться с Захаром.
— А если он откажется?
— Тогда придётся говорить с теми, кто его привёл.
Самвел помолчал.
— Вы собираетесь снова угрожать им?
Леван резко повернулся.
— А ты предлагаешь мне спокойно ждать, пока они разрушат всё, что я строил?
— Я предлагаю подумать, чем закончится ещё одна угроза.
Леван посмотрел на него с раздражением, но не ответил.
Он снова сел за стол и достал из ящика старое письмо. На этот раз это было не письмо Этери, а записка, написанная много лет назад рукой Орбелиани.
В ней содержалась одна фраза:
«Если когда-нибудь эта история вернётся, помните: виноват будет не тот, кто первым заговорит, а тот, кто первым допустил правду».
Леван скомкал бумагу.

Вечером Саят пришёл к Мариам. Она сидела в саду, держа на коленях музыкальный сборник Этери.
— Ты сегодня почти не отдыхал, — сказала она.
— А ты?
— Я тоже. Тамара весь день говорила о Нино, Георгии и Захаре. Кажется, она боится, что всё это закончится слишком неожиданно.
Саят сел рядом.
— Мы нашли человека, который готов признаться. Это многое меняет.
— Но не возвращает Этери.
— Нет. И, возможно, мы никогда не узнаем, где она сейчас.
Мариам закрыла сборник.
— А если она жива?
Саят не ответил сразу.
— Тогда я хотел бы, чтобы она услышала свою песню.
— Может быть, однажды так и случится.
Он посмотрел на неё.
— Ты веришь, что человек может спустя столько лет вернуться к тому, что потерял?
— Если у него осталось хоть что-то, что связывает его с прошлым, почему нет?
Они ещё долго разговаривали. Саят рассказывал о встрече с Захаром, о его признании и о том, как старик боялся не за себя, а за семью, которую когда-то не сумел защитить. Мариам слушала внимательно и не пыталась оправдывать его поступок.
— Страх объясняет многое, — сказала она наконец. — Но он не должен становиться оправданием на всю жизнь.
Саят согласился.
В эту минуту из дома донёсся голос Тамары. Она звала Мариам.
Девушка поднялась и уже собиралась уйти, когда Саят заметил на столе маленький листок.
— Что это?
Мариам взяла его и прочитала.
— Не знаю. Его только что принесли.
На листке было написано:
«Захар рассказал не всё. Спросите его, что произошло в доме Орбелиани в ночь перед отъездом Этери».
Саят перечитал записку.
— Кто её принёс?
— Гиви сказал, что оставил незнакомый мальчик. Он не знает его имени.
Саят медленно сложил листок.
Значит, даже теперь, когда главный свидетель заговорил, оставалась часть истории, о которой никто не решался рассказать. И, возможно, именно она объясняла, почему Этери так внезапно покинула Тифлис.

Глава тридцать вторая. Человек против обстоятельств
Утром Саят перечитал записку, оставленную неизвестным посыльным. Несколько коротких строк не давали ему покоя. Захар рассказал не всё. Что же произошло в доме Орбелиани в ночь перед отъездом Этери?
Вопрос казался простым, но за ним скрывалось слишком многое. Если Захар действительно был свидетелем подделки документов, почему он до сих пор не рассказал о последней ночи? И почему человек, приславший записку, решил предупредить именно теперь?
Саят показал послание Карену.
— Ты думаешь, это написал кто-то из людей Левана? — спросил тот.
— Не исключено. Но в записке нет угрозы. Скорее, это попытка направить нас к тому, что мы пока не знаем.
— Возможно, автор хочет, чтобы мы усомнились в Захаре.
— Или, наоборот, хочет, чтобы мы задали ему вопрос, на который он сам не решается ответить.
Карен сложил записку и вернул её Саяту.
— В любом случае начинать следует с него.

Захар встретил их без удивления. Казалось, он ожидал, что рано или поздно они вернутся.
— Вы нашли ещё одну бумагу? — спросил он.
— Нет, — ответил Саят. — Но нам передали записку. В ней говорится о ночи перед отъездом Этери.
Старик опустил глаза.
— Значит, кто-то всё-таки помнит.
— Что тогда произошло?
Захар не ответил сразу. Он подошёл к окну, приоткрыл ставню и долго смотрел на пустую улицу.
— В ту ночь в доме Орбелиани собрались несколько человек. Князь получил известие, что Этери собирается уехать из Тифлиса. Он был взбешён. Ему казалось, что она не имеет права самостоятельно распоряжаться своей судьбой после всего, что он для неё сделал.
— Кто ещё присутствовал? — спросил Карен.
— Леван. Самвел. И один человек, которого я тогда не знал. Он приехал из другого города и говорил с князем наедине. Я только слышал их голоса.
— А Этери?
— Она пришла позднее. Её вызвали под предлогом возвращения музыкальных записей. Князь хотел, чтобы она подписала бумагу, в которой соглашалась бы с его версией событий и отказывалась от дальнейших претензий.
— Она подписала?
— Нет. Она сказала, что не станет подписывать ложь, даже если это будет стоить ей последнего места в городе.
Захар тяжело вздохнул.
— Тогда князь приказал мне принести документ. Я вошёл в комнату и увидел, что Этери стоит у стола, а Леван держит в руках её музыкальную тетрадь. Они спорили. Этери требовала вернуть записи, а он говорил, что они больше ей не принадлежат.
— И что произошло дальше?
— Князь ударил рукой по столу. Чернильница упала, чернила разлились по бумагам. Этери схватила свою тетрадь и направилась к выходу. Тогда незнакомец, приехавший к князю, остановил её.
Старик замолчал.
— Он назвал её по имени, — продолжил Захар. — И сказал, что она совершает ошибку, которую уже не сможет исправить.
— Она испугалась? — спросил Саят.
— Нет. Она посмотрела на него и ответила: «Я уже достаточно долго жила чужими страхами. Теперь мне придётся жить со своими решениями».
Саят почувствовал, что перед ним раскрывается не просто очередной эпизод старой истории. В этих словах была та самая независимость, которую Этери пытались сломить.
— А потом?
— Потом она ушла. Но прежде чем покинуть дом, оставила на столе маленький листок. Я не знаю, что там было написано. На следующий день его уже не оказалось.
Карен нахмурился.
— Кто мог его забрать?
— Леван. Или тот незнакомец.

В доме Артёма Мариам тем временем обнаружила ещё одну странность в письмах Этери. Несколько страниц были вырваны из записной книжки, причём аккуратно, без повреждения переплёта.
Она показала их Тамаре.
— Смотри. Здесь остались следы от чернил. Похоже, на соседней странице писали поверх листа, который потом вырвали.
Тамара поднесла бумагу к свету.
— Можно попробовать разобрать.
Они положили лист на стол и осторожно осмотрели его. На поверхности проступали слабые следы букв. Мариам взяла перо и начала переписывать то, что удавалось различить.
Постепенно из отдельных фрагментов сложилась фраза:
«Не тот виновен, кто ушёл. Виновен тот, кто оставил дверь открытой для лжи».
Тамара закрыла глаза.
— Это её слова. Я узнаю её почерк.
— Но кому она их адресовала?
— Не знаю. Возможно, Георгию. Возможно, человеку, который присутствовал в ту ночь.
Мариам посмотрела на неё.
— А если это было обращение к Левану?
Тамара не ответила.

В полдень Саят и Карен вернулись к Артёму. Захар согласился рассказать всё, что помнил, но отказался пока называть имя неизвестного гостя. Он утверждал, что узнает его, если увидит снова, однако не уверен, что сможет вспомнить имя.
Георгий выслушал рассказ старика и долго сидел молча.
— Я знал, что в ту ночь произошло что-то ещё, — сказал он наконец. — Этери не просто уехала. Она оставила мне записку, но я получил её уже после её отъезда.
— Что в ней было? — спросила Тамара.
— Она писала, что не хочет, чтобы я искал виновных ради неё. Просила меня сохранить песню и не позволить ей стать орудием чужой мести.
Саят посмотрел на Георгия.
— Почему ты не рассказал нам об этой записке раньше?
— Потому что я не знал, что с ней делать. В ней не было ни имени, ни адреса. Только несколько слов, которые я не сумел понять.
— А где она сейчас?
Георгий поднялся и вышел в соседнюю комнату. Вернувшись, он держал небольшой конверт.
— Я хранил его все эти годы.
Он передал письмо Саяту.
На листе было написано:
«Георгий!
Не ищи меня там, где меня обидели. Ищи там, где я впервые почувствовала, что могу быть свободной. Если однажды моя песня снова прозвучит в Тифлисе, пусть она будет не о тех, кто причинил мне боль, а о тех, кто не позволил мне окончательно потерять себя.
Этери».
Мариам перечитала письмо.
— Значит, она не хотела, чтобы её жизнь сводили к истории о несправедливости.
— Именно, — сказал Саят. — Она хотела, чтобы люди помнили её как певицу, а не как жертву.

В тот же день Геворг отправился к одному из старых знакомых своего отца. Тот занимался торговыми делами и прежде поддерживал отношения с князем Орбелиани.
Геворг надеялся узнать, кто был таинственным гостем в доме князя.
Знакомый принял его неохотно.
— Ты задаёшь опасные вопросы, молодой человек.
— Я ищу человека, который присутствовал в доме Орбелиани в ночь перед отъездом Этери.
— Зачем тебе это?
— Потому что её оклеветали, и теперь есть возможность восстановить правду.
Старик усмехнулся.
— Молодость всегда думает, что правда способна изменить мир.
— А старость, значит, считает, что ничего менять не нужно?
Собеседник посмотрел на него с неожиданным уважением.
— Ты говоришь смелее, чем твой отец.
— Я надеюсь, что хотя бы в этом он не станет меня упрекать.
Старик немного помолчал.
— Человек, о котором ты спрашиваешь, мог быть князем Давидом Багратиони. Он имел связи при дворе, но не любил появляться на людях. Я не знаю, был ли он действительно в доме Орбелиани в ту ночь, однако они поддерживали отношения.
Геворг записал имя.
— Вы уверены?
— Нет. И не советую тебе делать выводы только на основании моих слов.

Вечером в доме Артёма собрались все, кто участвовал в поисках. Геворг сообщил о возможной связи неизвестного гостя с князем Давидом Багратиони.
Рустам-бек, приглашённый Кареном, внимательно выслушал рассказ.
— Это имя мне знакомо, — произнёс он. — Но я не уверен, что речь идёт именно о нём. В те годы существовало несколько влиятельных людей с похожими именами и титулами.
— Значит, нужно проверить, — сказал Саят.
— Осторожно, — предупредил Рустам-бек. — Если вы ошибётесь, то обвините невиновного человека. А после всего, что произошло с Этери, мы не имеем права повторять ту же несправедливость.
Авак одобрительно кивнул.
— Наконец-то кто-то вспомнил, что справедливость начинается с осторожности.
Сулейман, до этого молчавший, поднял палец.
— Я тоже всегда был сторонником осторожности.
Давид усмехнулся.
— Особенно когда дело касается чужих расходов.
— Вот именно. Человек должен сначала подумать, а потом уже платить.
За столом рассмеялись, и напряжение немного отступило.
Но Саят понимал: имя, которое прозвучало сегодня, может открыть новую дверь. И за этой дверью не обязательно окажется тот, кого они ищут.

Позднее Саят вышел на улицу. Тифлис постепенно затихал. В лавках гасили свет, хозяева закрывали ставни, а последние прохожие спешили домой.
У старого колодца он увидел человека, которого раньше не встречал. Тот стоял неподвижно, словно ждал кого-то.
— Вы Саят? — спросил незнакомец.
— Да.
— Я знал Этери.
Саят остановился.
— Кто вы?
— Человек, который однажды помог ей покинуть дом Орбелиани.
— Вы были там в ту ночь?
Незнакомец кивнул.
— Я не могу сейчас рассказать всё. Но должен предупредить: вы ищете не того человека.
— Что вы имеете в виду?
— Князь Орбелиани был жесток, но не он придумал всю эту историю. Кто-то убедил его, что Этери представляет опасность для людей, связанных с её музыкальными записями.
— Кто?
Незнакомец оглянулся на улицу.
— Это имя вам ещё предстоит услышать. Но если вы хотите узнать правду, найдите человека, который сохранил оригинал первой песни.
— Где его искать?
— В доме, где давно никто не поёт.
После этих слов незнакомец ушёл, не назвав своего имени.
Саят остался у колодца, всматриваясь в темноту.
Он уже не сомневался, что история Этери гораздо сложнее, чем казалась прежде. Возможно, они нашли лишь одну часть правды. Возможно, кто-то намеренно направлял их по следу Орбелиани, чтобы скрыть другого человека.
Но теперь у них появился новый путь. И на этот раз Саят собирался пройти его до конца.

Глава тридцать третья. Возвращение к песне
На следующее утро Саят первым делом отправился к Аваку. Он хотел рассказать мастеру о встрече возле старого колодца и услышать его мнение. Старик уже открыл мастерскую, разложил инструменты и проверял струны на одном из музыкальных инструментов, заказанных богатым купцом.
Выслушав Саята, Авак отложил работу.
— Дом, где давно никто не поёт, — повторил он. — Странная подсказка. В Тифлисе таких домов немало.
— Но незнакомец говорил так, будто это место нам известно.
— Возможно, оно известно не тебе, а кому-то из тех, кто хранит прошлое.
Саят задумался.
— Георгий?
— Или Тамара. Или Рустам-бек. Ты слишком торопишься искать ответ там, где ещё не задал всех вопросов.
Авак взял со стола небольшую деревянную дощечку.
— Помнишь, как ты впервые пришёл ко мне?
— Конечно.
— Ты тогда спросил, почему некоторые инструменты звучат лучше других. Я ответил, что дело не только в дереве, из которого они сделаны, но и в руках мастера. С песней то же самое. Мелодия может пережить своего создателя, но без человека, который понимает её смысл, она становится просто набором звуков.
— Ты думаешь, нам нужно найти того, кто записал первую песню?
— Я думаю, что ты должен выяснить, кому она принадлежала прежде, чем её начали делить между собой.
Саят улыбнулся.
— Ты умеешь задавать вопросы так, что после них становится ещё больше вопросов.
— Это потому, что я старый мастер, а не городской судья. Ответы я продаю редко.

В доме Артёма Тамара вспомнила одну историю, которую когда-то рассказывала ей мать. В юности Этери часто посещала небольшой музыкальный дом неподалёку от старого сада. Там собирались певцы, инструментальные мастера и люди, которые просто любили слушать музыку.
Дом принадлежал человеку по имени Ованес. Он не был богатым, не занимал высоких должностей и почти не появлялся на больших приёмах. Но его знали многие музыканты.
— Именно там Этери познакомилась с Георгием, — сказала Тамара.
Георгий поднял голову.
— Да. Это был дом Ованеса. Он учил меня записывать мелодии и говорил, что музыка не должна зависеть от того, кто её исполняет.
— А почему там перестали петь? — спросила Мариам.
Георгий тяжело вздохнул.
— После истории с Этери Ованес закрыл дом. Он не хотел, чтобы его музыкальные вечера стали местом для пересудов и обвинений. Позже он уехал из Тифлиса.
— Он жив?
— Не знаю. Но дом, кажется, до сих пор стоит.
Тамара посмотрела на Саятa.
— Возможно, незнакомец имел в виду именно его.
Саят кивнул.
— Тогда нам следует туда отправиться.

Дом Ованеса находился в старом квартале, среди узких улиц и небольших двориков. Когда-то его фасад украшали деревянные резные балконы, а во дворе росла старая виноградная лоза. Теперь ставни были закрыты, штукатурка местами осыпалась, а калитка заржавела.
Саят постучал.
Никто не ответил.
Карен попробовал открыть калитку, но она не поддалась. Геворг обошёл дом и обнаружил небольшую боковую дверь. Она оказалась незапертой.
— Не очень похоже на надёжную охрану имущества, — заметил Сулейман, который настоял на том, чтобы пойти вместе с ними.
— Может быть, хозяин рассчитывает, что вор не захочет жить среди старых музыкальных инструментов, — ответил Геворг.
— Тогда он плохо знает воров. Некоторые из них имеют прекрасный музыкальный вкус.
Они вошли во двор.
Внутри дома пахло пылью и старым деревом. В большой комнате стояли несколько кресел, низкий стол и пустые подставки для инструментов. На стене висела потемневшая картина с изображением сада.
Саят подошёл к ней.
— Здесь кто-то жил?
— Давно, — ответил Георгий, который пришёл вместе с ними. — Но я помню эту комнату. Здесь мы впервые исполнили нашу песню.
Он остановился возле окна.
— Этери сидела там. Ованес играл на инструменте, а я пытался записать мелодию. Мы спорили почти до полуночи, потому что не могли решить, какой должна быть последняя часть.
— И чем закончился спор? — спросил Сулейман.
— Тем, что Ованес прогнал нас спать.
— Разумный человек, — одобрил Сулейман. — Музыка музыкой, а сон никто не отменял.
Георгий улыбнулся впервые за долгое время.

Карен тем временем обнаружил небольшую дверь, ведущую в заднюю комнату. За ней находилось помещение, которое, судя по всему, использовалось как музыкальная мастерская. На полках лежали старые тетради, несколько повреждённых инструментов и коробки с бумагами.
Авак, внимательно осмотрев помещение, подошёл к одной из полок.
— Здесь всё оставлено так, словно хозяин собирался вернуться.
Он достал небольшую деревянную коробку. На крышке был вырезан знакомый знак двух ветвей.
Тамара, увидев его, вздрогнула.
— Это тот же знак, что на нашей броши.
Георгий осторожно открыл коробку.
Внутри лежали несколько листов, перевязанных тонкой лентой, и старый ключ.
Саят развернул первый лист. На нём была записана мелодия, которую он уже знал. Но рядом стояли другие музыкальные обозначения, отсутствовавшие в сборнике Этери.
— Это первоначальная запись! — воскликнул Георгий.
Он долго рассматривал почерк.
— Ованес записал её до того, как мы начали работать над песней вместе с Этери.
Саят посмотрел на него.
— Значит, у песни был ещё один автор?
— Нет. Ованес сохранил музыкальную основу, но сам никогда не претендовал на авторство. Он говорил, что мелодия родилась из нескольких народных напевов, которые он слышал в путешествиях. Этери и я создали на её основе собственную песню.
Авак осторожно взял лист.
— Теперь понятно, почему некоторые части мелодии отличаются от тех, что ты исполнял. Здесь есть первоначальный мотив, который вы потом изменили.
Саят внимательно изучал записи.
— А вот здесь, кажется, начинается то, чего нам не хватало.
Он тихо сыграл несколько нот.
Георгий закрыл глаза.
— Да. Это оно.

В коробке нашлось и письмо, адресованное Ованесу. Оно было написано незнакомым почерком и датировано годом, когда Этери покинула Тифлис.
«Ованес!
Я знаю, что ты решил закрыть свой дом. Не осуждаю тебя. Но прошу сохранить записи. Когда-нибудь найдётся человек, который захочет услышать эту песню без споров о том, кому она принадлежит.
Если тебе придётся уехать, передай всё тому, кто умеет хранить музыку и не превращать её в собственность.
Не позволяй страху стать последним хозяином этого дома».
Подписи не было.
— Кто мог написать это письмо? — спросила Мариам.
Георгий внимательно посмотрел на лист.
— Мне кажется, это почерк Ованеса. Но он писал самому себе?
— Возможно, письмо было оставлено для того, кто однажды найдёт коробку, — предположил Карен.
Сулейман заглянул ему через плечо.
— А может, Ованес просто не доверял своей памяти и оставлял себе напоминания.
— Ты можешь хотя бы раз не шутить? — спросил Геворг.
— Могу. Но тогда вы начнёте подозревать, что со мной что-то случилось.

Когда Саят вернулся к инструменту, он попросил всех выйти из комнаты. Ему хотелось остаться наедине с мелодией.
Он играл медленно, сначала первоначальный мотив, затем части, созданные Этери и Георгием. Теперь они соединялись гораздо естественнее. То, что прежде казалось незавершённым, постепенно обретало форму.
Авак слушал у двери.
— Не торопись, — негромко произнёс он. — Ты не обязан закончить её сегодня.
Саят продолжал играть.
Вскоре к нему присоединился Георгий. Он напевал тихо, почти шёпотом, словно боялся потревожить память. Потом остановился и указал на один из переходов.
— Здесь Этери всегда меняла ритм. Она говорила, что песня должна словно поворачивать к слушателю.
Саят попробовал ещё раз.
И вдруг Георгий улыбнулся.
— Вот теперь я слышу её.
В комнате снова зазвучала музыка. Она была не совсем прежней, но в ней сохранялось то, что невозможно было подделать: дыхание двух людей, когда-то создавших её вместе.

На улице тем временем собрались несколько соседей. Они заметили, что в давно закрытом доме снова слышна музыка.
Пожилая женщина, жившая напротив, подошла к калитке.
— Неужели Ованес вернулся?
Сулейман вышел во двор.
— Нет, уважаемая. Но его музыка решила вернуться раньше хозяина.
Женщина внимательно посмотрела на него.
— Вы не знаете, что здесь когда-то происходило. Этери часто пела в этом доме. Я была совсем молодой, но помню её голос.
— Вы её знали?
— Не близко. Но однажды она помогла моей дочери. Та потеряла мужа и почти перестала разговаривать с людьми. Этери приходила к нам, пела с ней, приносила книги. Потом уехала.
Женщина посмотрела на закрытые окна.
— После её отъезда здесь больше никто не пел.
Сулейман не стал шутить.
— Сегодня мы пытаемся вернуть эту песню.
Пожилая женщина кивнула.
— Тогда пусть она будет доброй. У нас и без того слишком много печальных историй.

Вечером Саят исполнил восстановленную мелодию перед всеми, кто собрался в доме Артёма. Теперь она звучала полнее, чем прежде. В ней появились новые переходы, которые связывали первоначальный мотив с песней Этери и Георгия.
Когда он закончил, Георгий долго не открывал глаз.
— Я думал, что уже никогда не услышу её такой, — произнёс он.
Тамара подошла к нему.
— А я думала, что моя сестра останется только в письмах и воспоминаниях.
Мариам посмотрела на Саята.
— Теперь песня действительно вернулась домой.
Но Саят не спешил радоваться.
— Мы нашли первоначальную запись. Однако пока не знаем, кто именно оставил её в доме и почему. А главное, неизвестный человек, который помог Этери покинуть дом Орбелиани, до сих пор не назвал своего имени.
Карен положил на стол старый ключ.
— Возможно, он и есть тот, кто оставил нам эту коробку.
— Или тот, кто хочет, чтобы мы думали именно так, — ответил Саят.

Поздно вечером, когда все разошлись, в доме Артёма раздался стук.
На пороге стоял мальчик, которого никто прежде не видел. Он передал Тамаре небольшой свёрток и сказал, что его попросили доставить лично ей.
Внутри находилась старая фотография, сделанная много лет назад. На ней были изображены Ованес, Этери, Георгий и ещё двое мужчин.
Тамара сразу узнала одного из них.
— Это князь Орбелиани.
Георгий подошёл ближе.
— А второй… — он долго всматривался в лицо незнакомца. — Нет, этого не может быть.
— Ты знаешь его? — спросил Саят.
Георгий побледнел.
— Да. Это человек, которого я считал погибшим. Именно он познакомил Этери с Орбелиани и привёл её в тот круг людей, где всё началось.
— Кто он?
Старик осторожно перевернул фотографию.
На обороте была надпись:
«Тем, кто однажды поймёт, что песня была лишь началом».
Под ней стояла подпись:
Ованес.
Георгий сел на стул.
— Значит, он всё это время знал больше, чем говорил.
Саят взял фотографию.
История Этери вновь изменила направление. Песня, которую они так долго пытались восстановить, оказалась не только памятью о любви и предательстве. Она была связана с людьми, чьи решения определили судьбы многих других.
И теперь им предстояло выяснить, почему Ованес сохранил эту фотографию и кому собирался передать её спустя столько лет.


Глава тридцать четвёртая. Последние радости старого Тифлиса
В те дни Тифлис словно решил доказать, что никакие тайны, ссоры и человеческие несчастья не способны лишить его главного достоинства — умения радоваться жизни.
На базарах по-прежнему торговались до хрипоты, в мастерских стучали молотки, из открытых окон доносились песни, а по вечерам в винных погребках собирались люди, которым всегда находилось что обсудить. Даже самые серьёзные городские новости нередко заканчивались рассказом о чьей-нибудь неудачной покупке, семейной ссоре или необычайно щедром застолье.
Сулейман считал, что именно он является одним из главных хранителей этой традиции.
— Человек может потерять деньги, — объяснял он Давиду, — может поссориться с соседом, может даже лишиться хорошего настроения. Но если он окончательно перестанет смеяться, значит, его дела действительно плохи.
— Ты бы лучше научился вовремя останавливаться за столом, — заметил Давид.
— Вот этого я как раз и не понимаю. Зачем человеку останавливаться, если стол ещё не опустел?
— Потому что иногда за столом сидят и другие люди.
— Это уже вопрос воспитания хозяина.
Давид только покачал головой. Он давно понял, что спорить с Сулейманом о еде и гостеприимстве бесполезно.

Артём Меликян решил устроить большой вечер в честь возвращения старой песни. Он пригласил друзей, соседей, нескольких купцов и музыкантов, которые прежде бывали в доме Ованеса. Тамара поддержала его, Мариам помогала готовить угощение, а Сулейман добровольно взял на себя ответственность за выбор вина.
Эта последняя обязанность вызвала у Давида серьёзные сомнения.
— Ты уверен, что нам нужно доверять ему такое ответственное дело? — спросил он Артёма.
— Он знает толк в вине.
— Он знает толк в том, чтобы его пить.
— А разве это не одно и то же?
— В случае с Сулейманом — далеко не всегда.
Однако Сулейман уже отправился на рынок и возвращаться без нескольких новых приобретений явно не собирался.
К вечеру дом наполнился гостями. В саду расставили столы, зажгли светильники, а возле стены устроили небольшое место для музыкантов. Пришли Авак и Микаэл, Карен, Геворг, Рустам-бек, Георгий и несколько знакомых мастеров.
Саят появился последним. Он был в хорошем настроении, хотя последние события ещё не оставили его мыслей.
Мариам встретила его у входа.
— Ты опять заставляешь себя ждать.
— Я не хотел приходить раньше музыки.
— А если бы музыка решила сегодня не приходить?
— Тогда пришлось бы попросить тебя спеть.
Мариам улыбнулась.
— Ты слишком легко находишь выход из затруднительных положений.
— Не всегда. Иногда я просто надеюсь, что ты мне поможешь.
Они вошли в сад вместе.

Праздник начался с выступления молодых музыкантов. Микаэл играл на инструменте, который недавно изготовил под руководством Авака, а затем к нему присоединился один из гостей. Музыка была лёгкой, праздничной, и даже Георгий, обычно погружённый в воспоминания, постепенно перестал хмуриться.
Сулейман тем временем обнаружил, что за столом осталось свободное место возле Давида.
— Вот видишь, — произнёс он, усаживаясь, — судьба снова нас свела.
— Я надеялся, что судьба сегодня займётся кем-нибудь другим.
— Не говори так. Человек должен ценить дружбу.
— Особенно если друг уже успел съесть половину угощения?
— Это была не половина. Я проверял качество приготовления.
Давид посмотрел на пустую тарелку.
— И как результат?
— Прекрасно. Но проверку необходимо продолжить.
Вскоре к ним присоединился Карен. Он рассказал несколько городских историй, а затем обратился к Сулейману:
— Говорят, ты недавно пытался устроить знакомство двух семей и снова перепутал имена.
Сулейман поднял голову.
— Это клевета.
— Значит, не было?
— Было. Но не так, как рассказывают.
— А как?
— Я назвал девушку именем её тёти. Это совершенно разные вещи.
— И что произошло?
— Её тётя обиделась, что я не назвал её первой.
Давид рассмеялся.
— Вот теперь я верю, что ты действительно умеешь объединять семьи.

Позднее Саят исполнил восстановленную песню Этери и Георгия. Он не объявлял её историю во всех подробностях. Просто сказал, что это произведение двух людей, чьи голоса не должны исчезнуть из памяти города.
Песня прозвучала тихо и проникновенно. В ней уже не было той незавершённости, которая прежде тревожила Георгия. Мелодия обрела цельность, но сохранила печаль, словно сама помнила о том, через что пришлось пройти её создателям.
Когда исполнение закончилось, Георгий поднялся.
— Я хочу сказать несколько слов.
Разговоры стихли.
— Много лет я считал, что некоторые песни лучше оставить незавершёнными. Мне казалось, что если я не закончу их, то сохраню то, что было дорого. Но сегодня я понял, что ошибался. Незавершённая песня не возвращает прошлое. Она только напоминает о том, чего мы не сумели сделать.
Он посмотрел на Саята.
— Спасибо тебе за то, что ты не попытался сделать эту песню своей. Ты помог ей снова стать нашей.
Саят склонил голову.
— Я только услышал то, что вы с Этери оставили.
Георгий вернулся на место, а Тамара незаметно вытерла глаза.

Когда музыка сменилась танцами, Мариам пригласила Саята прогуляться по саду. Они отошли к старой виноградной лозе, откуда был виден освещённый двор.
— Ты заметил, как изменился Георгий? — спросила она.
— Да. Кажется, он впервые за долгое время почувствовал облегчение.
— Может быть, песня помогла ему простить самого себя.
— Не знаю, можно ли простить себя за годы молчания. Но хотя бы теперь он перестал прятаться от памяти.
Мариам посмотрела на него.
— А ты сам когда-нибудь боялся, что не успеешь сказать человеку самое важное?
Саят понял, что она спрашивает не только о Георгии.
— Боялся. И, наверное, буду бояться. Но мне кажется, что иногда достаточно просто не откладывать добрые слова на потом.
— Тогда скажи мне что-нибудь доброе сейчас.
Он улыбнулся.
— Я рад, что встретил тебя.
— Это слишком просто.
— А разве простые слова обязательно должны быть плохими?
Мариам засмеялась.
— Нет. Но я всё-таки ожидала от тебя более красивой песни.
— Для песни мне нужен инструмент.
— А для правды?
Саят посмотрел на неё серьёзно.
— Для правды мне нужен только ты.
Мариам ничего не ответила, но взяла его за руку.

В другом конце сада Геворг беседовал с Кареном. Когда-то они оба были соперниками в борьбе за внимание Мариам, хотя каждый понимал эту борьбу по-своему. Теперь между ними установились отношения, которых прежде трудно было ожидать.
— Ты изменился, — сказал Карен.
— Неужели?
— Раньше ты воспринимал каждое появление Саята как личное поражение.
Геворг улыбнулся.
— Раньше я думал, что любовь можно выиграть, как спор на базаре.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что иногда самое достойное, что может сделать человек, — это перестать мешать чужому счастью.
Карен внимательно посмотрел на него.
— Значит, ты больше не сердишься на него?
— Иногда сержусь. Особенно когда вижу, как легко он находит нужные слова.
— Тогда ты ещё не окончательно избавился от прежних привычек.
— Возможно. Но я хотя бы научился не превращать их в чужую проблему.
Они пожали друг другу руки.

Праздник продолжался. Кто-то рассказывал смешные истории, кто-то спорил о качестве вина, а несколько старых музыкантов вспоминали мелодии своей молодости.
Авак сидел рядом с Георгием и наблюдал за Микаэлом, который впервые играл перед такой большой компанией.
— Он волнуется, — заметил Георгий.
— Это хорошо, — ответил мастер. — Значит, понимает, что музыка требует уважения.
— А если он ошибётся?
— Ошибётся. Потом попробует снова. Я тоже когда-то ошибался.
— Ты редко рассказываешь о своей молодости.
Авак усмехнулся.
— Потому что тогда я был уверен, что всё знаю. Не хочу портить свою нынешнюю репутацию.
Георгий рассмеялся.
Сулейман, услышав последние слова, тут же вмешался:
— Вот! Именно поэтому я никогда не рассказываю о своих ошибках. Репутация человека должна оставаться безупречной.
Давид, сидевший неподалёку, заметил:
— Тебе следовало бы начать с того, чтобы перестать совершать новые.
— Это уже слишком суровое требование к человеку моего возраста.

Поздно вечером, когда гости начали расходиться, Артём вышел проводить нескольких старых знакомых. На улице было прохладно. Вдали слышались голоса возвращавшихся домой людей, а из соседнего двора доносилась тихая песня.
Тамара подошла к нему.
— Хороший получился вечер.
— Да. Давно у нас не было такого собрания.
— Люди словно вспомнили, что жизнь продолжается.
Артём посмотрел на освещённые окна своего дома.
— Иногда мы слишком много думаем о том, что может случиться завтра. А сегодня забываем жить.
Тамара взяла его под руку.
— Только не превращай эту мысль в повод снова устраивать праздники каждую неделю.
— Почему?
— Потому что Сулейман уже считает наш дом своим постоянным местом обеда.
Артём рассмеялся.

Но не все в городе разделяли праздничное настроение.
В нескольких кварталах от дома Артёма, в небольшом помещении при торговом дворе, встретились Леван и Самвел. Они получили известие о том, что восстановленная песня уже исполнена перед несколькими людьми.
— Значит, они не остановились, — произнёс Леван.
— Нет. Более того, Георгий снова начал говорить с людьми.
— А Захар?
— Его признание пока не стало достоянием широкой публики. Но документы находятся у Саята.
Леван подошёл к окну.
— Нам нужно прекратить это до того, как история выйдет за пределы города.
Самвел осторожно спросил:
— А если уже поздно?
— Для чего?
— Для того, чтобы всё исправить.
Леван резко повернулся.
— Ты тоже решил читать мне нравоучения?
— Нет. Я просто хочу понять, чего мы добиваемся.
Леван некоторое время молчал.
— Я хочу, чтобы люди перестали копаться в том, что произошло много лет назад.
— Но ведь Этери не вернулась. Она не требует ничего. Почему ты так боишься?
Леван посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.
— Потому что история не закончилась вместе с её отъездом. Есть люди, которым гораздо опаснее, чем мне, услышать правду.
— Орбелиани?
Леван не ответил.
— Значит, он всё ещё имеет влияние?
— Достаточно, чтобы заставить замолчать многих.
Самвел покачал головой.
— Но не всех.
Леван отвернулся к окну.

На следующее утро Саят отправился к Аваку. В мастерской уже работал Микаэл, а на столе лежали несколько новых заказов.
— Ты рано, — сказал мастер.
— Хотел поговорить о фотографии Ованеса.
Авак отложил инструмент.
— Я тоже думал о ней. Есть одна вещь, которую я не рассказал тебе раньше.
Саят внимательно посмотрел на него.
— Что именно?
— Когда я был молодым, Ованес однажды приходил ко мне в мастерскую. Он принёс музыкальный инструмент, который хотел починить. Мы разговорились, и он упомянул, что в его доме хранится особая запись.
— Та самая песня?
— Возможно. Но он сказал тогда странную фразу: «Если однажды её начнут искать, значит, кто-то снова решил присвоить себе то, что принадлежит всем».
— Он назвал имя человека, который хотел её присвоить?
— Нет. Но я помню, что после его ухода ко мне приходил другой посетитель. Он спрашивал, не оставил ли Ованес у меня какие-нибудь бумаги.
— Кто это был?
Авак посмотрел на Саята.
— Самвел.
Саят нахмурился.
— Значит, Самвел интересовался песней задолго до того, как мы начали её искать.
— Именно.
— И почему ты не сказал мне раньше?
— Потому что тогда я не знал, насколько это важно. Теперь понимаю, что мы должны выяснить, какую роль он играл в этой истории.
Саят поблагодарил мастера и направился к выходу.
Он ещё не знал, что ответ на этот вопрос приведёт их к событиям, которые произойдут совсем не так, как они рассчитывали.

К полудню над городом собрались тяжёлые облака. Ветер поднялся со стороны гор, гоня по улицам пыль и сухие листья. Торговцы стали быстрее убирать товар, хозяева лавок закрывали ставни, а прохожие торопились укрыться от надвигающегося дождя.
Саят остановился на мосту и посмотрел на Куру.
Ему вспомнился вчерашний вечер, музыка, смех, разговоры и лица людей, которые хотя бы на несколько часов забыли о своих тревогах. Он понимал, что такие вечера не могут продолжаться бесконечно. Но именно ради них, ради этих простых человеческих радостей, и стоило сохранять то, что люди создавали своим трудом и талантом.
Вдали прогремел гром. Саят поднял ворот плаща и пошёл домой.
Старый Тифлис ещё умел смеяться, любить и петь. Но над ним уже сгущались тучи, и никто из горожан не знал, насколько близко время, когда привычный уклад их жизни окажется под угрозой.

Глава тридцать пятая. Город перед бурей
Лето подходило к концу, и Тифлис постепенно менял своё настроение. Днём город ещё жил привычными заботами, но вечерами всё чаще обсуждали вести, приходившие из соседних владений. Купцы задерживались у ворот караван-сараев, путники приносили рассказы о передвижениях войск, а люди, обычно не интересовавшиеся политикой, теперь внимательно прислушивались к разговорам тех, кто возвращался с востока.
Сначала тревожные вести казались преувеличенными. В городе всегда находились люди, готовые превратить любую новость в рассказ о скорой катастрофе. Одни уверяли, что война уже началась, другие утверждали, что никакого похода не будет, а третьи с важным видом объясняли, что всё решится дипломатическим путём.
Сулейман относился к подобным предсказаниям с обычной осторожностью.
— Я не доверяю человеку, который точно знает, что случится завтра, — говорил он Давиду. — Если бы он действительно это знал, то сегодня не сидел бы со мной за столом, а продавал бы свои знания царям.
— А если цари ему не заплатят?
— Тогда пусть приходит ко мне. Я тоже не заплачу, но хотя бы выслушаю.
Однако даже Сулейман стал реже шутить, когда известия начали повторяться.

Однажды утром в дом Артёма пришёл Карен. Он выглядел усталым и сразу попросил собрать всех, кто участвовал в поисках правды об Этери.
— Что произошло? — спросил Артём.
— Известия с востока становятся всё тревожнее. Ага Мохаммад-хан не отказался от своих намерений. Он требует от царя Ираклия подчинения и отказа от союза с Россией.
— Но ведь подобные требования уже звучали прежде, — заметил Геворг.
— Да. Только теперь речь идёт не об одних словах. Персидское войско движется к нашим землям.
Георгий медленно опустился на скамью.
— Значит, опять война.
— Похоже на то, — ответил Карен.
Саят, стоявший возле окна, спросил:
— Царь знает, насколько близко опасность?
— Знает. Войска собирают, посылают гонцов, пытаются привлечь союзников. Но положение непростое. Не все обещавшие помощь готовы исполнить свои обещания.
Артём посмотрел на присутствующих.
— Если придётся защищать город, каждый из нас должен будет решить, что он может сделать.
— Я не воин, — произнёс Георгий.
— Никто не требует от тебя становиться воином, — ответил Саят. — Но каждый может помочь другому.
Карен кивнул.
— Именно об этом я и хотел поговорить. Нам нужно подумать о семьях, о стариках, о детях. Если опасность приблизится, нельзя будет действовать в последнюю минуту.
Тамара, слушавшая разговор из соседней комнаты, вышла к ним.
— Я прожила достаточно долго, чтобы понять одну вещь. Люди начинают собираться в дорогу тогда, когда уже поздно. Лучше подумать об этом заранее.
Мариам подошла к отцу.
— Мы не должны оставлять друг друга.
Артём обнял дочь за плечи.
— Не должны.

В следующие дни город словно разделился на две жизни. Одна продолжалась на рынках, в мастерских и семейных домах. Другая существовала в разговорах о войске, дорогах, укреплениях и возможном отступлении.
У ворот города чаще появлялись всадники. В лавках обсуждали цены на зерно и муку. Некоторые купцы отправляли семьи к родственникам в более спокойные места, другие, напротив, возвращались в Тифлис, не желая оставлять своё имущество и дело.
Артём распорядился проверить запасы в доме, привести в порядок подвальные помещения и приготовить место для тех, кому может понадобиться укрытие.
Сулейман явился к нему с двумя большими мешками.
— Что это? — спросил Артём.
— Мука.
— Зачем столько?
— На случай беды.
— А второй мешок?
— Тоже на случай беды.
— Ты собираешься кормить весь город?
Сулейман посмотрел на него с достоинством.
— Если город будет голоден, кто-нибудь должен взять на себя эту обязанность.
Давид, вошедший следом, усмехнулся:
— Он просто не доверяет чужим запасам.
— Это не недоверие, — возразил Сулейман. — Это предусмотрительность.
— А почему один мешок уже открыт?
— Я проверял качество муки.
— Ты опять проверял?
— Давид, ты должен наконец понять: проверка запасов — дело серьёзное.
Несмотря на шутки, Артём поблагодарил его. В такие дни даже самые неожиданные проявления заботы приобретали особое значение.

Саят всё чаще бывал в мастерской Авака. Старый мастер почти не говорил о политике, но следил за происходящим внимательнее многих. Он знал, что в случае войны первыми пострадают не только воины, но и простые жители — ремесленники, торговцы, музыканты, женщины и дети.
Однажды Саят застал его за тем, что тот заворачивал в плотную ткань несколько инструментов.
— Ты собираешься уезжать? — спросил он.
— Пока нет.
— Тогда зачем прячешь инструменты?
Авак продолжал работу.
— Потому что не знаю, что будет завтра.
— Но если ты уберёшь их слишком далеко, кто будет играть?
Старик поднял глаза.
— Музыка не исчезает, если на время замолкает инструмент. Она исчезает, когда люди перестают помнить, зачем им нужно петь.
Саят сел рядом.
— Я всё чаще думаю о песне Этери.
— Почему именно о ней?
— Потому что она родилась в городе, где люди надеялись на лучшее. А теперь этот город может потерять всё, что создавал годами.
Авак положил руку ему на плечо.
— Не путай город с его домами и стенами. Дома можно разрушить, стены можно сжечь. Но город живёт в людях. Пока они помнят друг друга, он не исчезает окончательно.
Саят долго молчал.
— Значит, нам нужно сохранить не только песни.
— Прежде всего людей, — ответил мастер.

Мариам и Тамара тем временем занимались семейными приготовлениями. Они перебирали одежду, документы, письма, отбирали самое необходимое. Старые сундуки, которые прежде хранили свадебные ткани и семейные украшения, теперь наполнялись вещами, которые можно было быстро взять с собой.
Тамара обнаружила среди бумаг небольшой свёрток.
— Посмотри, — сказала она Мариам.
Внутри лежала старая записка, написанная рукой Этери. Несколько строк были почти неразборчивы, но последняя сохранилась хорошо:
«Если наступит день, когда город перестанет слышать свои песни, не позволяйте страху стать единственным голосом».
Мариам прочитала её дважды.
— Она словно знала, что однажды такое может случиться.
— Нет, дитя моё, — тихо ответила Тамара. — Она знала, что страх всегда приходит к людям. Только не знала, когда именно.
Мариам осторожно сложила записку и вернула её в свёрток.
— Мы должны сохранить всё, что нашли.
— Да. Но не ради бумаг. Ради тех, кто когда-нибудь захочет узнать правду.

Вскоре Саят и Геворг отправились в городскую часть, где собирались люди, готовые помочь в обороне. Они не были опытными воинами, но могли выполнять поручения, доставлять известия, помогать с припасами и поддерживать связь между жителями.
На улицах встречались знакомые лица. Один ремесленник привёл двух взрослых сыновей, торговец отправил работников помогать с перевозкой запасов, а пожилой священнослужитель беседовал с людьми, убеждая их не поддаваться панике.
Геворг остановился возле небольшой группы молодых мужчин.
— Я знаю некоторых из них, — сказал он Саяту. — Они ещё недавно спорили о том, кто лучше играет в нарды. Теперь собираются идти защищать город.
— Значит, пришло время других споров.
— Ты пойдёшь с ними?
— Если понадобится, да.
Геворг посмотрел на него.
— А Мариам?
— Я не стану подвергать её опасности без необходимости. Но и оставлять её одну не собираюсь.
— Ты всегда находишь слова, которые трудно оспорить.
Саят улыбнулся.
— Это потому, что я не пытаюсь с тобой спорить.
Они продолжили путь.

Вечером того же дня в доме Артёма снова собрались друзья. На этот раз никто не пытался устроить праздник. На столе стояли хлеб, сыр, овощи и кувшин вина, но разговоры были сдержанными.
Георгий принёс фотографию Ованеса и положил её перед Саятом.
— Я всё думал о втором мужчине, — сказал он. — Теперь уверен, что знаю его.
— Ты говорил, что считал его погибшим.
— Да. Его звали Арсен. Он был близок к Ованесу и первым познакомил Этери с князем Орбелиани.
Карен наклонился к фотографии.
— Ты уверен, что это он?
— Я помню его лицо. Он исчез много лет назад, и мне сказали, что его больше нет в живых.
Геворг спросил:
— А если он жив, почему не появился раньше?
Георгий покачал головой.
— Не знаю. Но теперь мне кажется, что именно он мог знать, кто стоял за всей историей с Этери.
— Ты думаешь, он был тем самым человеком, который убедил Орбелиани, что Этери опасна? — спросил Саят.
— Возможно. Но я не хочу обвинять его, пока не услышу правду.
Тамара внимательно посмотрела на фотографию.
— Если он жив, значит, однажды он может вернуться.
— Или уже вернулся, — произнёс Карен.
Все посмотрели на него.
— В последние дни я слышал, что в городе появился незнакомый человек, который расспрашивал о старых музыкальных встречах. Никто не знает, кто он такой.
Саят вспомнил мужчину, которого встретил у колодца.
— Возможно, мы уже видели его.
— Тогда нам следует быть осторожнее, — сказал Артём.
Георгий забрал фотографию.
— Я не хочу, чтобы из-за этой истории кто-нибудь пострадал ещё раз.
Саят посмотрел на него.
— Мы постараемся найти правду. Но теперь у нас есть заботы важнее прежних. Город нуждается в нас.

В начале сентября вести стали совсем тревожными. Персидские силы приближались к Тифлису. После событий в Карабахе Ага Мохаммад-хан направил основные силы к восточной Грузии. Царь Ираклий II собирал войска, надеясь на поддержку, но положение складывалось тяжело.
В городе начали готовиться к обороне. Люди переносили имущество в более безопасные места, закрывали лавки, отправляли детей и стариков к родственникам. Некоторые всё ещё надеялись, что угроза минует. Другие понимали: рассчитывать только на надежду нельзя.
Однажды утром в дом Артёма прибыл гонец. Он передал короткое сообщение, после которого хозяин долго стоял у окна, не произнося ни слова.
— Что случилось? — спросила Тамара.
— Войско противника приближается. Говорят, его уже видели на дорогах к городу.
Мариам побледнела.
— Значит, это уже не слухи?
— Нет, — ответил Артём.
Саят поднялся.
— Я должен узнать, где сейчас собираются люди.
— Я пойду с тобой, — сказал Геворг.
Карен тоже встал.
— И я.
Сулейман, до этого молча сидевший за столом, поднялся последним.
— Я останусь здесь и помогу Артёму с припасами.
Давид удивлённо посмотрел на него.
— Ты не пойдёшь с нами?
— Я пойду туда, где сейчас нужнее. А здесь, как видишь, работы хватит на десятерых.
— Никогда не думал, что услышу от тебя такие слова.
Сулейман пожал плечами.
— Не привыкай. Я всё ещё надеюсь, что после всего этого мы соберёмся за хорошим столом.

Вечером Саят и Мариам остались наедине во внутреннем дворе.
Город за стенами дома казался непривычно тихим. Даже обычные вечерние разговоры звучали приглушённо. Где-то далеко раздался топот коней, затем послышался чей-то крик.
Мариам подошла к Саяту.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— Я тоже не хочу уходить.
— Тогда останься.
Он посмотрел на неё.
— Если каждый останется только ради собственного спокойствия, кто защитит тех, кому некуда уйти?
Мариам опустила глаза.
— Я знаю. Просто мне страшно.
Саят взял её за руки.
— Мне тоже. Но страх не должен решать за нас.
— Ты вернёшься?
Он не стал обещать того, чего не мог знать.
— Я сделаю всё, чтобы вернуться.
Мариам прижалась к нему. Некоторое время они стояли молча, слушая далёкие звуки города.
Наконец она произнесла:
— Если случится самое страшное, помни нашу песню.
— Я буду помнить.
— И не позволяй ей замолчать.
Саят коснулся губами её руки.
— Не позволю.

Поздней ночью в доме Артёма собрались последние приготовления. Тамара проверила документы, Мариам сложила письма Этери и фотографию Ованеса в небольшой дорожный свёрток. Артём велел держать рядом запас воды и еды. Сулейман, который весь день помогал с припасами, наконец сел и устало вытер лицо.
— Знаешь, Давид, — сказал он, — я всегда думал, что старый Тифлис переживёт любые неприятности.
— Он и переживёт, — ответил Давид.
— А если нет?
Давид посмотрел на него.
— Тогда мы будем теми, кто постарается его сохранить.
Сулейман ничего не ответил. Впервые за долгое время ему не нашлось подходящей шутки.
За окном поднялся ветер. Он гнал по мостовой пыль, хлопал ставнями и приносил издалека глухой шум, похожий на далёкий гул большого войска.
Старый Тифлис засыпал в тревоге. А на восточных дорогах уже двигались люди, от которых зависело его ближайшее будущее.

Глава тридцать шестая. Сентябрь 1795 года
Сентябрь 1795 года начался в Тифлисе тревожно.
Летняя жара ещё не окончательно отступила, но в воздухе уже чувствовалось приближение осени. На улицах стало меньше беспечных разговоров, торговцы чаще поглядывали на городские ворота, а путники, прибывавшие с востока, рассказывали о движении многочисленного войска Ага Мохаммад-хана.
Царь Ираклий II понимал, что столкновение становится неизбежным. Ещё летом собирались войска, к нему присоединялись отряды из разных областей Грузии и Имеретии. Однако обстоятельства изменились: после временного отхода противника от Шуши часть собранных сил разошлась по домам. Когда персидское войско вновь двинулось к Тифлису, времени на подготовку оставалось слишком мало.
В распоряжении царя оказалось значительно меньше воинов, чем требовалось для отражения столь сильного противника.
Город ещё надеялся на помощь, но надежда не могла заменить войско.

Десятого сентября к Тифлису подошли основные силы противника. На подступах к городу начались первые столкновения. Грузинские защитники встретили передовые отряды, и в тот день им удалось отразить нападение.
Весть об успехе быстро распространилась по городу.
Одни воспрянули духом, другие решили, что противник не решится продолжать наступление. Но люди, понимавшие военное положение, не разделяли преждевременной радости.
Саят узнал о столкновении от Карена, который вернулся поздно вечером.
— Наши держались мужественно, — сказал тот. — Передовые отряды противника были отброшены.
— Значит, город ещё может устоять? — спросила Мариам.
Карен не спешил отвечать.
— Сегодня устоял. Но завтра может быть труднее.
Артём подошёл к столу.
— Что говорят о силах противника?
— Их намного больше. И завтра, вероятно, в бой пойдут основные силы.
Георгий сидел у окна. Он смотрел на улицу, где несколько мужчин торопливо переносили мешки с зерном в соседний дом.
— Я никогда не думал, что увижу Тифлис таким, — произнёс он.
— Каким? — спросил Сулейман.
— Когда люди боятся завтрашнего дня больше, чем сегодняшнего.
Сулейман хотел ответить шуткой, но передумал.
— Тогда будем помогать друг другу сегодня, — сказал он.

На рассвете одиннадцатого сентября над городом раздались первые звуки боя.
Сражение развернулось на Крцанисском поле, у подступов к Тифлису. Войска Ираклия II, уступавшие противнику численностью, встретили наступавшие силы с решимостью людей, понимавших цену поражения.
Царь находился среди защитников. Вместе с ним сражались грузинские воины, ополченцы, отряды из Имеретии и жители, взявшие в руки оружие ради защиты своей земли.
Среди них были люди разного возраста и положения. Кто-то всю жизнь провёл в военном деле, кто-то впервые оказался на поле боя. Но в тот день их объединяло одно: за их спинами находился город, в котором жили их семьи.
Саят не был молодым воином. За его плечами лежали десятилетия жизни, дворцовые встречи, музыкальные вечера, человеческие радости и горести. Он знал цену словам и не питал иллюзий относительно того, что может изменить один человек.
Но он не мог оставаться равнодушным к происходящему.
Он помогал доставлять воду, передавал сообщения, сопровождал людей, которые выносили раненых с опасных участков. Рядом с ним оказался Геворг. Они почти не разговаривали: в такие часы слова часто уступают место делу.
В одном из переулков Саят увидел мальчика, который растерянно стоял возле стены, прижимая к груди небольшой узелок.
— Ты почему здесь один? — спросил Саят.
— Мать сказала идти к тёте, но я не знаю, куда она ушла.
Саят присел перед ним.
— Как зовут твою мать?
Мальчик назвал имя и адрес.
— Я помогу тебе найти её. А пока держись рядом со мной.
Геворг посмотрел на Саята.
— Нам нужно спешить.
— Спешить нужно, — ответил тот, — но нельзя оставлять ребёнка одного.
Они передали мальчика женщине, которая направлялась в более безопасную часть города, и продолжили путь.

К полудню стало ясно, что положение защитников тяжёлое.
Персидские войска продолжали наступление. Численное превосходство противника, усталость грузинских отрядов и недостаток подкреплений постепенно сказывались на ходе сражения.
В город начали поступать первые раненые.
Артём распорядился открыть помещения своего торгового двора, чтобы разместить там пострадавших. Тамара и Мариам помогали перевязывать раны, приносили воду и готовили место для тех, кому требовался отдых.
Сулейман, забыв о своих обычных заботах, переносил мешки, искал лекарственные средства и помогал людям добираться до укрытий.
— Ты же не медик, — сказал ему Давид.
— А ты не лекарь. Но это не мешает тебе носить воду.
— Я хотя бы не пытаюсь давать советы раненым.
— Я им ничего не советую. Я говорю, что они должны держаться.
Давид посмотрел на него.
— И это помогает?
Сулейман на мгновение задумался.
— Не знаю. Но молчать рядом с человеком, которому больно, ещё хуже.

К вечеру оборона была сломлена.
Персидские войска вошли в Тифлис. Начались убийства, пожары и грабежи. Улицы, ещё недавно наполненные торговцами и музыкантами, превратились в места хаоса и страха.
Пламя поднималось над крышами. В некоторых домах люди пытались укрыться в подвалах, другие искали выход через соседние дворы. Крики смешивались с треском горящих балок и грохотом рушившихся стен.
Артём собрал своих близких.
— Все должны идти к нижнему проходу. Там есть помещение, где можно переждать.
— А ты? — спросила Мариам.
— Я останусь, пока не убедимся, что все вышли.
— Отец, нет!
— Мариам, послушай меня. Я не собираюсь искать смерти. Но я не могу бросить людей, которые сейчас находятся в доме.
Саят подошёл к нему.
— Мы останемся вместе. Геворг поможет вывести остальных.
Артём хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно.
Вскоре к ним присоединился Георгий. Он держал в руках небольшой свёрток, в котором находились письма Этери и фотография Ованеса.
— Я не мог оставить их там, — сказал он.
— Ты правильно поступил, — ответила Тамара.
Мариам прижимала к себе дорожный свёрток с семейными бумагами. Она не знала, что из всего этого удастся сохранить, но продолжала беречь его так, словно в нём находилась часть её собственной жизни.

В одном из дворов Саят услышал женский голос. Женщина звала кого-то из соседнего дома, откуда уже поднимался дым.
Он бросился туда вместе с Геворгом.
В помещении они обнаружили пожилого мужчину, который не мог самостоятельно подняться. Геворг помог ему добраться до двери, а Саят поддерживал с другой стороны.
Когда они вышли во двор, рядом раздался резкий звук, и часть крыши обрушилась.
— Быстрее! — крикнул Геворг.
Они успели отойти в сторону.
Мужчина был жив, но тяжело дышал. Саят передал его людям, которые направлялись к укрытию.
— Ты ранен? — спросил Геворг, заметив кровь на рукаве Саята.
— Это не моя кровь.
Геворг хотел что-то сказать, но Саят уже смотрел на улицу.
— Нам нужно найти Мариам.

Они встретились с ней возле торгового двора Артёма. Мариам помогала Тамаре и нескольким женщинам выводить детей из соседних домов.
Когда она увидела Саята, то бросилась к нему.
— Я думала, что больше тебя не увижу.
— Я обещал сделать всё, чтобы вернуться.
— А я просила тебя не рисковать.
Саят обнял её.
— Сегодня никто из нас не мог оставаться в стороне.
Мариам посмотрела на его лицо.
— Ты устал.
— Все устали.
— Нет. Ты слишком давно не отдыхал.
Он хотел улыбнуться, но в этот момент со стороны соседней улицы донёсся грохот. Люди закричали, и разговор оборвался.
Тамара позвала их в укрытие.

Ночью они оказались в тесном помещении вместе с несколькими семьями. Никто не знал, что происходит в других кварталах. Люди сидели рядом, стараясь не говорить громко.
Сулейман раздавал оставшийся хлеб. Он отламывал небольшие куски и следил, чтобы каждому досталось хотя бы немного.
— А себе? — спросил Давид.
— Я уже ел.
— Когда?
— Вчера.
Давид посмотрел на него с укором.
— Ты не можешь прожить на вчерашнем обеде.
— Сейчас не время обсуждать моё питание.
Впервые за долгое время Давид улыбнулся.

Саят сидел возле стены. Рядом находился Георгий, державший на коленях свёрток с письмами Этери.
— Ты помнишь, как мы впервые услышали эту песню? — тихо спросил Георгий.
— Помню.
— Тогда мне казалось, что у нас впереди целая жизнь. Мы думали о музыке, о встречах, о том, как сделать её известной. А теперь я боюсь потерять даже то, что осталось.
Саят посмотрел на него.
— Ты уже спас самое главное.
— Что именно?
— Ты перестал молчать.
Георгий опустил голову.
— Но Этери не услышит нашу песню.
— Мы не знаем, где она. И не знаем, что с ней произошло. Но если однажды кто-нибудь услышит её мелодию и захочет узнать историю, значит, всё это было не напрасно.
Георгий осторожно положил руку на свёрток.
— Тогда я сохраню письма.
— Сохрани. И фотографию Ованеса тоже.

Ближе к рассвету шум за стенами стал немного тише. Но это не означало, что опасность миновала. Город был захвачен, многие его кварталы разрушены, а жители переживали последствия жестокого разорения.
Артём сидел рядом с Тамарой. Он не знал, что осталось от его лавки, от дома, от многолетнего труда. Но дочь была рядом, и это сейчас казалось важнее всего.
Мариам подошла к Саяту.
— Что теперь будет?
Он посмотрел на неё.
— Не знаю.
— Ты всегда умел находить ответ.
— Не на всё. Иногда человеку нужно сначала пережить то, что произошло, а уже потом искать слова.
Мариам села рядом.
— Я хочу, чтобы мы когда-нибудь снова услышали музыку на улицах.
— Услышим.
— Ты уверен?
— Я верю в людей. Они могут потерять дом, имущество, привычную жизнь. Но если у них останется желание жить и помнить, музыка однажды вернётся.

Саят вышел во двор, когда первые лучи рассвета коснулись крыш. Перед ним открывался город, который он знал с юности. Но теперь знакомые улицы казались чужими.
Он вспомнил мастерскую Авака, голос Микаэла, застолья у Артёма, шутки Сулеймана, разговоры с Георгием, улыбку Мариам. Вспомнил песню, которая когда-то объединила людей, не подозревавших, насколько дорогой окажется для них память.
Ему казалось, что Тифлис потерял голос.
Но где-то среди разрушенных домов уже начинали говорить люди. Они искали близких, помогали раненым, делились последним хлебом, звали друг друга по именам.
И Саят понял: город ещё не умер.
Он вернулся к Мариам.
— Пойдём, — сказал он. — Нас ждут люди.
Она взяла его за руку.
Они сделали несколько шагов по двору, и в этот момент Саят почувствовал, что силы покидают его. Он остановился, опёрся о стену и попытался перевести дыхание.
— Саят! — испуганно произнесла Мариам.
Он посмотрел на неё, словно хотел что-то сказать, но слова не пришли. Мариам позвала остальных. Георгий и Геворг поспешили к ним, Артём поддержал Саята, Тамара принесла воды.
Но было уже поздно.
Человек, чьи песни пережили дворцовые интриги, человеческую зависть и годы забвения, ушёл из жизни в дни, когда его родной город переживал страшнейшую трагедию.
Мариам держала его руку и не могла произнести ни слова.
Георгий стоял рядом, прижимая к груди свёрток с письмами Этери. Он впервые за много лет заплакал открыто, не пытаясь скрыть слёз.
А над разрушенным Тифлисом поднималось утро.
В последующие дни уцелевшие жители пытались найти своих близких и укрыться от новых опасностей. Многие были убиты, другие уведены в плен. Город лишился значительной части своего населения, а его улицы и дома понесли огромные разрушения.
Артём, Мариам, Тамара, Геворг, Карен, Георгий, Сулейман и Давид остались живы. Но прежняя жизнь для них закончилась.
Они потеряли друзей, соседей, знакомые дома и места, где прежде собирались на праздники. Сулейман больше не шутил о запасах вина, Давид перестал спорить с ним, а Георгий долго не решался открыть свёрток с письмами.
Мариам сохранила маленькую музыкальную тетрадь Саята. На одной из страниц его рукой были записаны несколько строк. Она не знала, когда он их написал, но теперь перечитывала их снова и снова.
В этих строках не было ни проклятий, ни призывов к мести. Только любовь к городу, к людям и к музыке.
Тифлис был разорён, но его песни ещё предстояло услышать будущим поколениям.

Глава тридцать седьмая. Последний голос
После сентябрьской катастрофы Тифлис долго не мог прийти в себя.
Город, который прежде просыпался под шум базаров, звон молотков и голоса торговцев, теперь встречал утро тишиной. На улицах лежали обломки каменных стен, обгоревшие балки и остатки домашней утвари. Там, где ещё недавно стояли лавки и мастерские, зияли пустые проёмы. Некоторые дома сохранились, другие превратились в груды камней.
Люди возвращались в свои кварталы осторожно, словно боялись узнать, что от прежней жизни не осталось ничего. Они искали родственников, разбирали завалы, собирали уцелевшие вещи. Иногда находили то, что казалось совершенно бесполезным, но не могли заставить себя оставить: старую чашку, детскую игрушку, обрывок ткани, семейную фотографию.
Для каждого такая находка была маленьким доказательством того, что его жизнь существовала и до этой страшной беды.
Артём Меликян, вернувшись к своему дому, долго стоял перед обугленной дверью. Часть помещений уцелела, но торговая лавка была разграблена, а складские запасы почти полностью уничтожены.
Он не стал жаловаться.
— Начнём снова, — сказал он Тамаре.
— С чего?
— С того, что осталось.
Тамара посмотрела на него.
— А что осталось, Артём?
Он обернулся к Мариам, стоявшей возле стены.
— Мы остались. Пока мы вместе, у нас ещё есть дом.

Саят был похоронен в дни, когда город ещё не успел оправиться от разорения. Его уход стал для близких не только личной потерей, но и символом того, что вместе с прежним Тифлисом уходила целая эпоха.
Мариам почти не говорила. Она старалась заниматься делами, помогала отцу и Тамаре, разбирала уцелевшие вещи, но каждый вечер возвращалась к небольшой музыкальной тетради, которую сохранила.
В ней были записи мелодий, отдельные строки, заметки, сделанные рукой Саята. Некоторые страницы пострадали от сырости, другие были испачканы пеплом. Мариам осторожно расправляла их и раскладывала возле окна, чтобы бумага высохла.
Однажды Георгий пришёл к ней и увидел раскрытую тетрадь.
— Ты снова читаешь его записи?
— Каждый день.
— Не боишься, что однажды они сотрутся?
— Боюсь. Поэтому хочу переписать всё, что ещё можно разобрать.
Георгий присел рядом.
— Я помогу тебе. У меня сохранились старые записи Этери. Возможно, мы сможем восстановить некоторые мелодии.
Мариам подняла глаза.
— Ты действительно хочешь снова заниматься музыкой?
— Да. Раньше я думал, что больше никогда не смогу. Но теперь понимаю, что молчание ничего не возвращает.
Она протянула ему тетрадь.
— Тогда начнём с этой страницы.

В первые недели после трагедии Сулейман почти не появлялся в привычных местах. Он помогал людям, искал пропавших знакомых, доставлял продукты тем, кто лишился дома.
Однажды Давид встретил его возле разрушенного торгового двора.
— Ты давно ничего не ел, — сказал Давид.
— Ел.
— Когда?
— Сегодня утром.
— Что именно?
— Кусок хлеба.
— И это всё?
Сулейман пожал плечами.
— Не всем сейчас до обедов.
Давид внимательно посмотрел на него.
— А тебе?
Сулейман хотел ответить привычной шуткой, но лишь опустил глаза.
— Знаешь, Давид, я всегда думал, что самое страшное для человека — потерять имущество. А теперь вижу, что можно потерять всё имущество и всё равно продолжать жить. Но когда не находишь близких, никакое богатство уже не имеет значения.
Давид положил руку ему на плечо.
— Мы ещё найдём тех, кого ищем.
— Хотелось бы верить.
— Надо не только верить. Надо искать.
Сулейман кивнул.

Прошло несколько месяцев. В городе постепенно начиналось восстановление. Возвращались ремесленники, открывались небольшие лавки, люди расчищали дворы и ремонтировали крыши. Не всё удавалось сделать быстро. Денег не хватало, строительных материалов было мало, а многие семьи лишились кормильцев.
Но Тифлис не сдавался.
Артём сумел восстановить небольшую часть своей торговли. Он уже не был тем состоятельным купцом, каким его знали прежде, однако сохранил главное — доверие людей. К нему приходили бывшие партнёры, знакомые мастера и соседи. Одни просили помощи, другие предлагали совместную работу.
— Придётся начинать с малого, — сказал он однажды Мариам.
— Разве это плохо?
— Нет. Просто раньше я думал, что построил прочное дело. Теперь понимаю, что настоящая прочность проверяется не в благополучные времена.
Мариам улыбнулась.
— Ты всегда учил меня не судить о человеке по его богатству.
— И теперь должен сам следовать этому правилу.

Георгий всё чаще бывал у Мариам. Они вместе разбирали записи Саята и Этери, сравнивали мелодии, восстанавливали отдельные фрагменты. Иногда к ним присоединялся Карен, который помогал переписывать письма и приводить в порядок сохранившиеся документы.
Однажды Георгий положил перед Мариам фотографию Ованеса.
— Я долго не решался снова смотреть на неё.
— Почему?
— Потому что теперь понимаю, сколько людей на ней уже нет рядом с нами.
Мариам внимательно посмотрела на снимок.
— Но они остались здесь.
— Где?
— В этой фотографии. В песне. В наших воспоминаниях.
Георгий задумался.
— А если однажды никто не вспомнит, кто они были?
— Тогда мы должны оставить их имена.
Он посмотрел на неё с благодарностью.
— Ты говоришь так, словно это самое простое дело на свете.
— Нет, Георгий. Это труднее, чем кажется. Но если мы не сделаем этого, кто сделает?
Он достал из сумки несколько листов.
— Я начал записывать историю Этери. Не всё помню точно, поэтому отмечаю, где мои воспоминания могут ошибаться. Не хочу, чтобы однажды наши догадки приняли за правду.
Мариам одобрительно кивнула.
— Саят поступил бы так же.

Весной в мастерскую Авака вернулся Микаэл.
Мастерская пострадала от пожара, но часть инструментов удалось спасти. Авак работал медленно, однако не оставлял своего дела. Микаэл помогал ему восстанавливать помещение, подбирать древесину и ремонтировать старые инструменты.
Когда однажды к ним пришёл Сулейман, он принёс небольшой свёрток.
— Это тебе, мастер.
Авак развернул ткань и увидел старую струну и несколько деревянных деталей.
— Откуда ты это взял?
— Нашёл среди вещей одного музыканта. Он больше не вернётся в город.
Авак долго рассматривал принесённое.
— Ты знаешь, что это?
— Нет. Но решил, что тебе пригодится.
Старик вздохнул.
— Эти детали можно использовать для восстановления инструмента. Ты правильно сделал, что принёс их.
Сулейман сел на скамью.
— Авак, скажи мне одну вещь. Как ты думаешь, музыка действительно может пережить всё это?
Мастер отложил детали.
— Музыка сама по себе ничего не переживает. Она существует, пока есть человек, который её помнит и хочет исполнить.
— Значит, теперь мы должны стать такими людьми?
— Именно.
Сулейман посмотрел на Микаэла.
— Тогда, мальчик, учись хорошо. А то, если ты не научишься играть, нам придётся слушать меня.
Микаэл рассмеялся.
— Лучше я буду заниматься каждый день.
— Вот видишь, Авак! Даже ребёнок понимает серьёзность положения.
Старый мастер улыбнулся. Впервые после сентябрьских событий в его мастерской снова прозвучал настоящий смех.

Однажды вечером Мариам попросила Георгия исполнить песню Этери.
Они сидели в небольшом помещении, которое Артём выделил для музыкальных встреч. За окном слышались голоса прохожих, а на столе горела лампа.
Георгий взял инструмент и начал играть.
Первые звуки были осторожными, почти робкими. Затем мелодия обрела прежнюю силу. Мариам слушала, закрыв глаза. Ей казалось, что в этой музыке снова присутствуют все, кто когда-то собирался в доме Ованеса: Этери, Георгий, Авак, Саят и люди, чьи имена постепенно исчезали из памяти города.
Когда исполнение закончилось, она долго не открывала глаз.
— Ты слышишь? — спросил Георгий.
— Что?
— Кажется, он снова здесь.
Мариам посмотрела на него.
— Саят?
Георгий кивнул.
— Не как человек, которого мы потеряли. Как голос, который остался.
Мариам осторожно положила ладонь на тетрадь.
— Тогда мы должны сохранить эту песню.

В тот же вечер к ним пришёл Карен. Он принёс известие, которое заставило всех отложить разговоры о музыке.
— Я получил сведения об Арсене.
Георгий сразу поднялся.
— Что с ним?
— Он жив. По крайней мере, есть основания считать, что он пережил последние события и некоторое время находился за пределами Тифлиса.
— Где он сейчас?
— Этого пока никто не знает. Но человек, который видел его, утверждает, что Арсен расспрашивал о судьбе Ованеса и Этери.
Георгий побледнел.
— Значит, он всё-таки вернулся.
— Возможно, — ответил Карен. — Но пока мы не встретимся с ним лично, не следует делать выводов.
Мариам посмотрела на фотографию.
— Если он знает правду, мы должны его найти.
— Найдём, — сказал Георгий. — Но теперь я хочу услышать от него всё. Без недомолвок, без оправданий и без новых тайн.
Карен положил на стол небольшой листок.
— Мне передали это вместе с известием. Человек оставил записку для тех, кто хранит песню Этери.
Георгий развернул бумагу.
На ней было написано:
«Я слишком долго молчал. Если ещё остались люди, которые помнят Ованеса, пусть знают: песня была не последним его наследием. Есть ещё одна запись, которую он не доверил никому».

Ночью Мариам долго не могла уснуть. Она вышла во двор и остановилась возле виноградной лозы, которая чудом уцелела после пожара.
На старой ветке появились первые молодые листья.
Она вспомнила Саятову улыбку, его спокойный голос, их разговоры о музыке и человеческом достоинстве. Вспомнила тот вечер, когда он исполнил песню Этери и сказал, что только услышал то, что другие оставили.
Теперь его не было рядом. Но каждый раз, когда Мариам открывала тетрадь, она чувствовала, что их разговор не закончился.
Она вернулась в комнату, достала чистые листы и начала переписывать сохранившиеся строки.
В верхней части первой страницы она написала:
«Песни Саята. Для тех, кто придёт после нас».
Затем остановилась, подумала и добавила:
«И для тех, кто ещё не знает, что однажды эти песни спасут их от забвения».
Старый Тифлис медленно возвращался к жизни.
На рынках снова появились торговцы, в мастерских зазвучали инструменты, а по вечерам люди начали собираться возле домов, где сохранились музыкальные традиции.
Но прежним город уже не был. Он запомнил огонь, страх и потерю. Он научился ценить то, что раньше казалось само собой разумеющимся: спокойное утро, семейный ужин, дружеский разговор, голос человека, которого любишь.
И всё же однажды на небольшой площади снова зазвучала музыка.
Первым исполнил её Микаэл. Он немного волновался, но не остановился, даже когда заметил, что вокруг собираются прохожие. Затем к нему присоединился Георгий.
Люди слушали молча.
А когда мелодия закончилась, кто-то из толпы попросил повторить её.
Георгий посмотрел на Микаэла и улыбнулся.
— Повторим, — сказал он.
И песня прозвучала ещё раз.
В тот вечер Тифлис впервые после катастрофы позволил себе поверить, что у него снова будет будущее.

Глава тридцать восьмая. Песни, которые не умирают
Прошло несколько лет.
Тифлис постепенно залечивал раны, нанесённые ему сентябрьской катастрофой. На месте разрушенных домов поднимались новые стены, восстанавливались мастерские, возвращались торговцы. Одни семьи находили средства начать жизнь заново, другие покидали город, надеясь обрести спокойствие в чужих краях. Но даже те, кто уезжал, продолжали вспоминать Тифлис как место, где осталась часть их души.
Город менялся, однако его характер оставался прежним. На улицах по-прежнему звучали разные языки, в лавках торговались с той же горячностью, а за столами спорили о политике, музыке, любви и человеческой судьбе. Иногда спорщики так увлекались, что забывали, с чего всё началось, и заканчивали разговор примирением за общей трапезой.
Сулейман утверждал, что именно так и должно выглядеть настоящее городское благополучие.
— Пока люди спорят о том, кто прав, значит, у них ещё есть время жить, — говорил он Давиду.
— А когда спорят о том, кто должен платить за ужин?
— Тогда жизнь становится особенно интересной.
За годы после трагедии Сулейман немного изменился. Он всё ещё любил застолья, вино и весёлые истории, но стал внимательнее к чужим бедам. Если прежде он помогал человеку, потому что считал это правильным, то теперь уже не мог пройти мимо того, кто нуждался в помощи.
Давид иногда подшучивал над ним, называя его самым неожиданным благотворителем Тифлиса.
— Не называй меня так, — отвечал Сулейман. — Я не благотворитель. Я просто не люблю, когда люди остаются голодными.
— Особенно если рядом есть свободный стол?
— Это совершенно другой вопрос.

Мариам давно привыкла к тому, что Саят больше не войдёт в дом Артёма, не остановится возле окна и не спросит, какую песню она хотела бы услышать сегодня.
Но она не позволила памяти превратиться в вечное ожидание.
Вместе с Георгием и Кареном она продолжала собирать записи, письма и воспоминания людей, знавших Саята, Этери и Ованеса. Иногда к ним приходили старые знакомые, приносили обрывки стихов, рассказывали о музыкальных встречах, вспоминали разговоры, которые прежде казались незначительными.
Мариам тщательно записывала каждое свидетельство, стараясь отделять то, что человек действительно помнил, от того, что ему хотелось бы помнить.
— Нельзя допустить, чтобы через несколько десятилетий наши предположения стали чужой историей, — говорила она Георгию.
— Ты стала очень строгой хранительницей памяти.
— Иначе всё, что мы сохранили, однажды снова перепутают.
Георгий улыбался.
— Саяту понравилось бы это твоё упрямство.
Мариам на мгновение опускала глаза, но уже не отводила разговор от его имени.
— Возможно. Он сам не любил, когда человек говорил то, чего не знал.

Однажды Карен получил письмо из другого города. Оно было написано незнакомой рукой, но в нём упоминались Ованес, Арсен и старая музыкальная запись.
Мариам пригласила Георгия, и они вместе вскрыли конверт.
Письмо было коротким.
«Я знаю, что вы ищете продолжение истории Этери. Ованес действительно оставил ещё одну запись. Она хранится не в доме и не в музыкальной мастерской. Он передал её человеку, которому доверял больше, чем самому себе. Если вы хотите узнать, что произошло в последние дни перед отъездом Этери, ищите старого переписчика, жившего у восточных ворот».
Подписи не было.
Георгий перечитал письмо.
— Значит, Ованес предусмотрел всё заранее.
— Не всё, — ответил Карен. — Но, возможно, он понимал, что его записи могут понадобиться после того, как он сам уже не сможет рассказать свою историю.
— Ты знаешь этого переписчика?
— Нет. Но могу попробовать узнать.
Мариам аккуратно сложила письмо.
— Мы должны найти его. Не ради того, чтобы снова кого-нибудь обвинить. Ради того, чтобы завершить историю.

Поиски заняли несколько недель. Карен расспрашивал старых знакомых, обращался к торговцам и переписчикам, посещал дома, где ещё жили люди, помнившие прежний Тифлис.
Наконец он узнал, что у восточных ворот действительно жил старик, который много лет переписывал письма, договоры и музыкальные записи. Его звали Мартирос.
Когда Карен пришёл к нему, старик долго рассматривал принесённую фотографию.
— Откуда у тебя это?
— Она принадлежала Ованесу.
Мартирос провёл пальцем по краю снимка.
— Я знал его. Хороший был человек. Не всегда осторожный, но добрый.
— Он оставил у тебя что-нибудь?
Старик не ответил сразу. Затем поднялся, открыл небольшой деревянный шкаф и достал плоскую коробку.
— Он просил передать её тем, кто однажды придёт за песней.
Карен открыл крышку. Внутри лежала тетрадь, несколько листов с нотными обозначениями и запечатанное письмо.
На первом листе рукой Ованеса было написано:
«Эту запись следует передать тем, кто сумеет отличить правду от желания наказать виновного».
Карен поблагодарил старика и поспешил к Мариам.

Когда тетрадь оказалась на столе, Георгий долго не решался прикоснуться к ней.
— Я узнаю его почерк, — произнёс он наконец.
Мариам открыла первую страницу.
Ованес рассказывал о создании музыкальной основы песни, о встречах с Этери и Георгием, о том, как разные народные напевы постепенно соединялись в одну мелодию. Он писал, что не считает себя единственным создателем произведения. Музыка возникла из общего труда, из воспоминаний, разговоров и человеческих переживаний.
Но дальше следовало то, ради чего они столько лет искали эту запись.
Ованес сообщал, что Арсен познакомил Этери с князем Орбелиани, представив его человеком, способным помочь молодой певице получить известность. Сначала покровитель действительно поддерживал её выступления, но постепенно начал требовать от неё полного подчинения своей воле.
Этери отказалась.
Ованес не оправдывал Арсена. Он писал, что тот слишком поздно понял, к чему привело его посредничество. Но в письме обнаружилась и другая подробность: Арсен не участвовал в изготовлении ложного документа, который впоследствии оклеветал Этери. Более того, узнав о случившемся, он пытался найти способ восстановить её доброе имя.
Георгий остановился.
— Значит, мы ошибались в одном важном обстоятельстве.
— Да, — ответила Мариам. — Он был виноват в своём первоначальном решении, но не обязательно в том, что произошло потом.
В конце тетради находилось отдельное письмо, адресованное Георгию.
«Если ты когда-нибудь прочтёшь эти строки, знай: я не прошу тебя оправдывать меня. Я слишком долго не находил мужества объяснить, почему познакомил Этери с человеком, которого считал достойным доверия. Я ошибся в нём, но ещё больше ошибся в себе, когда решил, что молчание поможет исправить случившееся.
Не знаю, жива ли Этери и где она находится. Но знаю, что её песня должна принадлежать людям, а не тем, кто однажды попытался распоряжаться её судьбой».
Под письмом стояла подпись: «Ованес».
Георгий долго сидел неподвижно.
— Значит, он тоже не успел всё исправить.
— Но он оставил нам возможность узнать правду, — сказала Мариам.
Георгий сложил письмо.
— Теперь я должен найти Арсена.

Арсена нашли не в Тифлисе. Он жил неподалёку от одного из торговых поселений, куда перебрался после событий последних лет. Когда Георгий и Карен приехали к нему, тот долго смотрел на них, словно пытался понять, с какой целью они появились.
— Вы пришли за объяснениями? — спросил он.
— Да, — ответил Георгий. — Но не за оправданиями.
Арсен пригласил их войти.
Он постарел, заметно осунулся, и в его лице не осталось прежней уверенности. Услышав имя Ованеса, он закрыл глаза.
— Значит, его уже нет.
— Нет, — ответил Георгий.
— А Этери?
— Мы до сих пор не знаем.
Арсен тяжело вздохнул.
— Я надеялся, что однажды она вернётся.
— Почему ты не искал её?
— Искал. Но после всего случившегося она не хотела, чтобы её находили люди из прежнего круга. Я узнал только, что ей помогли покинуть город и что некоторое время она жила под другим именем.
Георгий положил перед ним копию письма Ованеса.
— Он рассказал, что произошло.
Арсен прочитал несколько строк и отвёл взгляд.
— Он был прав. Я познакомил её с Орбелиани, потому что верил его обещаниям. Мне казалось, что я открываю перед ней дорогу к признанию. Но я не понял, что для некоторых людей помощь означает право распоряжаться чужой жизнью.
— А потом ты исчез.
— Я испугался. Когда понял, что произошло, мне стало стыдно. Я хотел исправить ошибку, но каждый мой шаг мог ещё больше навредить Этери. Я уехал, надеясь найти возможность помочь издалека.
Георгий смотрел на него без прежней злости.
— Ты потерял много лет.
— Да.
— И мы тоже.
Арсен опустил голову.
— Я знаю.

Вернувшись в Тифлис, Георгий передал Мариам всё, что узнал. Они долго обсуждали, как следует записать эту часть истории.
— Мы не можем сделать вид, что Арсен ни в чём не виноват, — сказала Мариам.
— Не можем. Но и приписывать ему то, чего он не совершал, тоже нельзя.
— Тогда так и напишем.
Георгий согласился.
Они решили сохранить все письма и записи Ованеса вместе с признанием Захара и документами Мераба. История Этери постепенно обретала завершённость. В ней оставались неизвестные подробности, но главная правда теперь была ясна: её талант, её песня и её доброе имя принадлежали ей самой, а не людям, пытавшимся распоряжаться её судьбой.
Мариам посмотрела на старую фотографию.
— Жаль, что Саят не дожил до этого дня.
— Он помог нам начать, — ответил Георгий. — Без него мы, возможно, никогда не узнали бы всего этого.

В один из весенних вечеров у Артёма снова собрались друзья.
На этот раз собрание было небольшим. Пришли Карен, Георгий, Геворг, Авак, Микаэл, Сулейман и Давид. Тамара приготовила угощение, а Мариам принесла тетрадь Саята и записи Ованеса.
Артём поднял чашу.
— Сегодня я хочу выпить за людей, которых нет с нами, но которые продолжают жить в наших поступках.
— За память, — сказал Георгий.
— За дружбу, — добавил Карен.
— И за то, чтобы в следующий раз Сулейман принёс меньше вина, — произнёс Давид.
— Это уже не тост, а личное оскорбление, — возразил Сулейман. — Но я готов простить тебя ради общего благополучия.
Все рассмеялись.
Затем Микаэл взял инструмент и начал играть. Сначала прозвучала мелодия, которую когда-то восстановил Саят. Потом Георгий присоединился к нему, и музыка постепенно наполнила двор.
Мариам сидела рядом с Тамарой. Она держала в руках тетрадь, но не открывала её. Сегодня ей хотелось просто слушать.
Когда мелодия закончилась, Авак обратился к ученику:
— Хорошо сыграл. Но помни: инструмент может звучать красиво, а музыка всё равно останется пустой, если в ней нет человеческого чувства.
— Я запомню, мастер.
— Не только запомни. Научись.
Сулейман поднял чашу.
— Вот это я понимаю. Настоящий урок. Без лишних слов и без платы за обучение.
Давид покачал головой.
— Ты бы даже в музыкальной школе первым делом спросил, когда будет обед.
— Разумеется. Человек должен знать расписание.

Позднее, когда гости разошлись, Мариам осталась во дворе одна. Ночь была тёплой, над крышами сияли звёзды, а где-то вдалеке звучала музыка.
Она открыла тетрадь Саята и нашла страницу, которую давно помнила. Там были записаны несколько строк о городе, его людях и песнях.
Мариам не пыталась читать их вслух. Она просто провела пальцами по бумаге.
Ей больше не казалось, что память должна удерживать человека возле прошлого. Напротив, она поняла, что настоящая память помогает идти дальше, не теряя того, что однажды сделало тебя счастливым.
Она закрыла тетрадь и посмотрела на город.
Тифлис снова пел.
Не так, как прежде, и уже никогда не совсем так, как прежде. Но его песни продолжались, переходили от одного поколения к другому, менялись вместе с людьми и сохраняли в себе голоса тех, кто когда-то жил на этих улицах.
Мариам тихо произнесла:
— Спасибо тебе, Саят.
И ей показалось, что в ответ где-то над городом прозвучала знакомая мелодия.


Эпилог. Пока звучит Тифлис
У каждого города есть своя память. Она хранится не только в старинных зданиях, на площадях и узких улицах, не только в пожелтевших документах и семейных преданиях. Она живёт в голосах людей, в их привычках, в рассказах, которые старшие передают младшим, в песнях, которые однажды услышали и уже никогда не смогли забыть.
У Тифлиса такая память была особенно богатой.
В ней переплетались судьбы разных народов, веры и обычаи, радости и несчастья, любовь и разочарования. Здесь люди умели спорить так, словно от их слов зависело будущее мира, а через несколько минут мириться за одним столом. Здесь умели принимать путника, не спрашивая, на каком языке он говорит, и провожать гостя с таким количеством добрых пожеланий, будто он отправлялся в самое дальнее путешествие.
Город переживал войны, пожары, смену правителей и тяжёлые времена. Его улицы видели торжественные шествия и похоронные процессии, шумные свадьбы и одиноких путников, возвращавшихся домой после долгих лет отсутствия.
Но Тифлис всегда оставался городом, в котором люди находили повод для песни.

Мариам прожила долгую жизнь. Она не забыла Саята, но научилась хранить его память без отчаяния. Её дом постепенно стал местом, куда приходили музыканты, молодые поэты и люди, интересовавшиеся историей старого города.
На полках хранились письма Этери, записи Ованеса, свидетельства Мераба и Захара, старая фотография и музыкальная тетрадь Саята. Всё это было собрано в единое семейное собрание, которое Мариам берегла особенно тщательно.
Она не называла его сокровищницей. Для неё это было нечто более простое и одновременно более важное — память о людях, которые не сумели завершить всё, что задумали, но оставили после себя достаточно, чтобы другие могли продолжить их дело.
Однажды к ней пришёл молодой музыкант. Он долго рассматривал старые записи, а потом спросил:
— Скажите, а правда ли, что эта мелодия принадлежала знаменитому певцу?
Мариам улыбнулась.
— Ты имеешь в виду Саята?
— Да.
— Он исполнял её. Но начиналась она не с него.
Она рассказала юноше об Ованесе, Этери и Георгии, о долгих поисках, о людях, которые однажды не сумели защитить правду, и о тех, кто спустя годы попытался восстановить её.
Юноша внимательно слушал.
— Значит, песня принадлежит многим?
— Она принадлежит всем, кто вложил в неё частицу своей души. Но не забывай: у каждой песни есть свои создатели. Их имена нужно помнить.
— Я хотел бы её исполнить.
Мариам достала тетрадь.
— Тогда сначала выучи её как следует. А потом постарайся понять, почему она была написана.
Юноша склонился над страницами.
И старая песня получила ещё одного слушателя.

В один из тихих вечеров Мариам сидела у окна и смотрела на улицу. По мостовой проходили торговцы, дети возвращались домой, а из соседнего двора доносились звуки музыкального инструмента.
Она уже не могла различить все слова, которые говорили прохожие. Город стал для неё иным: знакомые лица исчезали, на их месте появлялись новые, старые дома уступали место другим, а молодые люди всё чаще рассказывали истории, которых она сама никогда не слышала.
Но в этом и заключалась жизнь.
Тифлис не принадлежал одному поколению. Он переходил от отцов к детям, от учителей к ученикам, от мастеров к подмастерьям. Каждый оставлял в нём что-то своё, даже если не подозревал об этом.
Мариам открыла ящик стола и достала небольшую записку, написанную рукой Саята. Она давно знала её наизусть, но всё равно перечитала.
Затем положила записку обратно.
Впервые за много лет она почувствовала не только печаль, но и глубокое спокойствие.
Ей казалось, что жизнь не отняла у неё всё. Она оставила ей самое главное — возможность помнить, любить и передавать дальше то, что однажды стало частью её души.

Сулейман к тому времени превратился в одну из самых известных фигур своего квартала. Его истории пересказывали молодые торговцы, его советы слушали даже те, кто прежде считал их совершенно бесполезными, а его привычка приглашать к столу людей, оказавшихся в беде, стала почти местной традицией.
Он по-прежнему утверждал, что человек должен быть щедрым, особенно если у него есть хорошее вино.
Давид, который оставался его самым верным другом, продолжал спорить с ним по любому поводу.
Однажды они сидели во дворе, когда Сулейман заметил, что за соседним столом молодой человек пытается произвести впечатление на девушку длинными рассуждениями о любви.
— Посмотри, Давид. Он совершает серьёзную ошибку.
— Какую?
— Слишком много говорит.
— А что ему делать?
— Иногда достаточно пригласить девушку на прогулку.
— А если она откажется?
— Тогда следует предложить ей хороший ужин.
— А если откажется и от ужина?
Сулейман задумался.
— Тогда, мой дорогой, надо признать, что у человека нет никаких шансов.
Давид рассмеялся.
— Ты так и не научился понимать женщин.
— Напротив. Я давно понял, что они умнее нас. Поэтому предпочитаю с ними не спорить.
Они подняли чаши.
И старый город снова услышал их смех.

Авак передал мастерскую Микаэлу, который со временем стал уважаемым мастером. Он научил своих учеников не только изготовлению музыкальных инструментов, но и бережному отношению к старым мелодиям.
Однажды молодой ученик спросил его:
— Мастер, почему вы так дорожите старыми инструментами? Ведь можно сделать новые, гораздо лучше.
Авак посмотрел на него с улыбкой.
— Конечно, можно. Но новый инструмент ещё не знает, сколько человеческих голосов ему предстоит услышать. А старый уже хранит в себе дыхание тех, кто когда-то играл на нём.
— Значит, старые инструменты лучше?
— Не всегда. Но у каждого из них есть своя история. И если ты научишься её слышать, твоя музыка станет глубже.
Микаэл часто вспоминал эти слова. Он знал, что его учитель был прав.

Годы шли. В городе менялись правители, торговые пути, привычки и представления о будущем. Но оставались улицы, дворы, балконы, запах свежего хлеба, виноградные лозы над воротами и голоса людей, споривших о самых разных вещах.
Время от времени кто-нибудь исполнял песню, восстановленную когда-то Мариам и Георгием. Её передавали музыкантам, переписывали, исполняли на разных языках. Не все знали её полную историю, но те, кто знал, старались не забывать имена людей, благодаря которым она сохранилась.
История Этери перестала быть только рассказом о несправедливости и предательстве. Она стала историей женщины, которая не позволила чужой власти распоряжаться её достоинством.
История Георгия стала напоминанием о том, что молчание иногда причиняет больше вреда, чем открытая ошибка.
История Ованеса — свидетельством того, что настоящий мастер способен думать о будущем своего искусства даже тогда, когда сам уже не сможет участвовать в его судьбе.
А история Саята осталась историей человека, для которого музыка была не украшением жизни, а способом говорить с людьми о самом важном.

Однажды вечером на старой площади собрались музыканты. Среди них был уже немолодой человек, который когда-то учился у Микаэла. Он достал инструмент и начал исполнять знакомую мелодию.
Люди остановились.
Кто-то узнал её сразу, кто-то услышал впервые. Молодая мать подняла ребёнка на руки, чтобы тот лучше видел музыкантов. Старик, сидевший возле стены, тихо подпевал. Несколько торговцев вышли из лавок и присоединились к слушателям.
Когда мелодия закончилась, один из мальчиков спросил отца:
— А кто написал эту песню?
Отец посмотрел на музыканта.
— Её создавали разные люди. Очень давно.
— А они ещё живы?
Мужчина улыбнулся.
— Нет, сынок. Но послушай внимательно. Разве ты не слышишь их голоса?
Мальчик снова посмотрел на музыканта.
Тот начал играть с самого начала.
И площадь наполнилась мелодией, которая пережила своих создателей.
В тот вечер над Тифлисом медленно опускались сумерки. На крышах зажигались первые огни, в окнах появлялись тёплые отблески ламп, а с улиц доносились голоса людей, возвращавшихся домой.
Город жил.
Он не забыл тех, кого потерял, но больше не был пленником своей скорби. Он принимал новое время, новые судьбы и новые песни.
И если бы кто-нибудь спросил у него, в чём заключается секрет его долголетия, Тифлис, вероятно, не стал бы отвечать длинными речами.
Он просто открыл бы свои окна, впустил вечерний ветер и позволил бы музыке разнестись над Курой.
Потому что у каждого города есть сердце. У Тифлиса оно билось в его людях.
А пока люди любили, помнили, смеялись и пели, старый город продолжал жить.
И песни, однажды рождённые под его небом, уже никогда не умирали.


               
                02.11.2026


Рецензии