Глава 19 Вера, 1930 год

Из посёлка они уехали в апреле, на попутной телеге, с двумя узлами и швейной машинкой, которую Вера сумела вытащить из бани, пока никто не видел. Катерина сидела у неё на коленях и смотрела на дорогу, на удаляющиеся крыши, на тёмный дом на пригорке, который становился всё меньше, пока совсем не растворился за поворотом.
Город встретил их равнодушно. Вера нашла угол у чужих людей, потом место в швейной артели, где никто не спрашивал, откуда она, пока не пришла пора заполнять анкеты. В анкетах она писала правду: дочь раскулаченного, мать выслана. Правда закрывала перед ней двери одну за другой. Потом двери открывались сами — не потому, что кто-то смягчился, а потому, что наступило время, когда стало не до анкет.
Первую зиму они прожили в углу за печью у сапожника, который сдал им это место за починенные рубахи и тихое слово «спасибо». Катерина спала, свернувшись у Вериного бока, а Вера, пока та не засыпала, напевала вполголоса мелодию без слов — не столько для дочери, сколько для себя, чтобы не слышать, как за стеной ходят и скрипят чужие жизни.
Можно было бы сказать, что она привыкла. Но к такому не привыкают, а просто учатся жить, не оглядываясь.
Катерина росла тихой, внимательной, с серьёзным взглядом, который казался слишком взрослым для её лет. В школе её дразнили «кулацкой», и Вера, узнав, не пошла жаловаться, а вечером села рядом и сказала спокойно, как говорят о погоде:
— Слушай внимательно. Будут говорить разное. Ты не отвечай. Отвечать будешь делом. Учись так, чтобы им нечего было сказать.
Катерина кивнула. Она вообще редко спорила — только иногда, в темноте, спрашивала то, на что у Веры не было ответа:
— А мой папа кто?
— Человек, который уехал, — говорила Вера. — И не вернулся.
— Он плохой?
— Не знаю, — честно отвечала Вера. — Он был разный.
В тридцать седьмом в артели стало тихо. Не сразу — сначала исчезла бухгалтер Зинаида Павловна, потом сторож, потом соседка по лестничной клетке, у которой накануне ночью лаяла собака, но утром её не было слышно. Работницы шили, не поднимая голов, и разговоры в обед сделались короткими, осторожными, как шаги по тонкому льду.
Однажды в красном уголке на стенде повесили областную газету. Вера, проходя мимо с отрезом на руке, скользнула по ней взглядом — и остановилась. В длинном перечне осуждённых, среди десятков фамилий, набранных мелким шрифтом, значилось: «Артемьев Н. А., бывший служащий земельного отдела».
Она перечитала строчку дважды. Потом ещё раз.
Мало ли в стране Артемьевых. Мало ли Николаев Артемьевичей.
Вера постояла минуту, ровно столько, чтобы это не показалось странным, и пошла дальше, к своему столу. Села, взяла иголку, вдела нитку с первого раза — впервые за долгое время так легко, будто пальцы в эту минуту ничего не чувствовали.
Вечером, укладывая Катерину, она напела мелодию чуть громче обычного. Девочка не спала и слушала, глядя в потолок.
— Мам, ты сегодня грустная.
— Я устала, — сказала Вера.
Она так и не стала узнавать что было в той строчке. Некоторые вопросы лучше не задавать, чтобы не получить на них ответ.