Предания о героях, стреляющих в орлов 2
Автор – Цзинь Юн
Перевод: Алексей Кузьмин
Глава 2
Семь странных героев Цзяннани
Янь Ле становится жертвой обмана: таинственный, неопрятный ученый крадёт у него серебро. В порыве ярости Янь Ле нападает на трактирного слугу, чем привлекает внимание местных властей, — однако одно-единственное секретное письмо заставляет начальника округа опуститься на колени и возместить ущерб. В этот момент впервые появляются «Семь странных героев Цзяннани», открывая череду невероятных событий в мире цзянху.
Когда Янь Ле вышел из своей комнаты, по коридору, шаркая ногами, приближался мужчина средних лет, одетый как ученый. При каждом шаге его обувь громко шлепала по полу, а сам он шел, демонстративно и подчеркнуто зевая. С лукавой усмешкой на губах и бегающим взглядом, он всем своим видом выражал крайнюю степень лени и праздности. Мужчина был грязным с ног до головы: одежда — в полном беспорядке, а лицо покрыто таким толстым слоем грязи, словно он не умывался как минимум две недели. В руке он держал потрепанный веер из промасленной бумаги, которым лениво помахивал на ходу.
Увидев человека, облаченного в наряд почтенного ученого, но при этом пребывающего в столь жалком и грязном состоянии, Янь Ле нахмурился и ускорил шаг, стараясь держаться подальше от этого неряхи. Внезапно незнакомец издал несколько резких, неприятных смешков и, проходя мимо, ткнул Янь Ле веером в плечо. Янь Ле попытался увернуться, но не успел — от этого осознания его охватила вспышка ярости.
— Что ты себе позволяешь? — воскликнул он.
Неряха снова сухо и насмешливо рассмеялся и, продолжая шаркать, двинулся дальше по коридору. Дойдя до конца, он окликнул гостинничного слугу:
— Эй, парень! Не дай себя обмануть моим оборванным видом — серебра у меня предостаточно! А вот некоторые другие господа — народ весьма коварный. Рядятся в роскошные, начищенные до блеска одежды, чтобы пустить людям пыль в глаза. Мошенники, соблазнители, бездельники, что едят и ночуют, не платя ни гроша — вот кого стоит опасаться! Будь осторожен: требуй оплату за жилье и еду вперед!
Не дожидаясь ответа, он побрел дальше.
Гнев Янь Ле вспыхнул с новой силой.
«Ну и наглец — это ведь явно было сказано в мой адрес!»
Услышав слова неряхи, служитель подозрительно покосился на Янь Ле. Подойдя к нему с поклоном и примирительной улыбкой, он начал:
— Прошу прощения, господин, не сочтите за грубость, но…
Поняв, на что тот намекает, Янь Ле резко фыркнул.
— Возьми это серебро и отнеси на стойку! — бросил он, потянувшись к своим одеждам, — и тут же замер, остолбенев от неожиданности. В кошеле у него должно было лежать сорок-пятьдесят лянов серебра, но, засунув туда руку, он обнаружил, что тот совершенно пуст.
Заметив замешательство Янь Ле — тот всё ещё шарил в складках одежды, так и не сумев извлечь ни монеты, — служитель решил, что перед ним обычный нищий. Выражение его лица мгновенно переменилось, утратив всякое почтение; выпятив грудь и выставив вперёд живот, он потребовал:
— Это ещё что? Ты что, совсем без денег пришёл?
Янь Ле сказал:
— Подожди немного, я вернусь в комнату и принесу денег.
Он полагал, что в спешке просто забыл их взять. Однако, вернувшись и развязав свой узел, он обнаружил, что лежавшие там десятки лянов золота и серебра бесследно исчезли. Это было совершенно необъяснимо — он понятия не имел, куда делись сокровища.
«Госпожа Бао выходила по нужде, да и я отлучался ненадолго — всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы догорела ароматическая палочка», — размышлял он. — «Как же кто-то мог пробраться в комнату и провернуть такое? Видать, воры в округе Цзясин — народ весьма ловкий».
Слуга из постоялого двора, заглянув в комнату и увидев, что Янь Ле так и не достал денег, спросил:
— Эта женщина — ваша законная жена? Если вы её похитили, нам из-за вас не сдобровать!
Бао Сижо, охваченная стыдом и тревогой, вспыхнула до корней волос. Янь Ле стремительно бросился к дверям и ударил слугу тыльной стороной ладони — лицо того залилось кровью, а несколько зубов вылетело. Схватившись за лицо, слуга завопил:
— Глядите-ка! Мало того что за ночлег платить не хотят, так ещё и руки распускают!
Янь Ле пнул его под зад, и тот кубарем вылетел из комнаты.
Встревоженная Бао Сижо прошептала:
— Уйдём отсюда — не стоит нам больше оставаться в этом месте.
Янь Ле усмехнулся:
— Не бойся. Раз деньги пропали — возьмём ещё у них же.
Он придвинул стул и сел прямо в дверном проёме. Вскоре слуга вернулся, приведя с собой с десяток молодчиков; размахивая дубинами и палками, они ворвались во внутренний двор.
Янь Ле громко рассмеялся и воскликнул:
— Драки ищете? — Одним прыжком он оказался рядом, выхватил у одного из нападавших посох и, размахивая им во все стороны, в мгновение ока уложил на землю человек пять. Бандиты, привыкшие запугивать беззащитных людей лишь грубой силой, поняли, что дело приняло дурной оборот: побросав оружие, они бросились к воротам, спотыкаясь, падая и перелезая друг через друга в отчаянной спешке — лишь бы поскорее убраться прочь.
Бао Сижо так перепугалась, что с её лица сошла вся краска. Дрожащим голосом она произнесла:
— Всё зашло слишком далеко… боюсь, как бы не вмешались власти.
Янь Ле улыбнулся в ответ:
— Этого я и добиваюсь.
Не понимая, что именно он задумал, Бао Сижо предпочла промолчать.
Менее чем через час снаружи поднялся шум. Во двор ворвался отряд из дюжины служителей ямыня, вооруженных железными дубинками и саблями. Громко лязгая цепями, они подняли невообразимый гвалт:
— Торговля людьми, попытка насилия — что за безобразие! Где преступник?
Янь Ле сидел неподвижно. Заметив его роскошные одежды и внушительный, исполненный достоинства вид, стражники не решились подойти к нему безрассудно. Старший из них рявкнул:
— Эй! Как тебя зовут? И что привело тебя в округ Цзясин?
Янь Ле ответил:
— Ступайте и приведите Гай Юньцуна!
Гай Юньцун был главой округа Цзясин. Услышав, как незнакомец столь дерзко называет их начальника по имени, стражники пришли в шок и ярость.
— Ты что, спятил? — воскликнул старший. — Как ты смеешь выкрикивать имя начальника округа!
— Янь Ле достал из-за пазухи письмо и бросил его на стол. Взглянув вверх, на крышу, он произнес:
— Отнесите это Гай Юньцуну — посмотрим, придет он или нет.
Старший поднял письмо; увидев надпись на конверте, он остолбенел. Сомневаясь в подлинности послания, он шепнул своим людям:
— Следите за ним, не дайте ему сбежать! — после чего стремглав бросился прочь.
В комнате Бао Сижо сидела, едва дыша от страха; лицо ее было мертвенно-бледным.
Вскоре во двор ворвались еще несколько десятков служителей ямыня, а следом за ними — двое чиновников в парадных одеяниях. Они поспешили вперед, опустились перед Янь Ле на колени и, отвесив поклон, произнесли:
— Ваши подчиненные — глава округа Цзясин Гай Юньцун и уездный судья Цзян Вэньтун — свидетельствуют вам свое почтение, Ваше превосходительство! Мы не знали о вашем прибытии и не встретили вас должным образом — молим о прощении.
Янь Ле махнул рукой и слегка подался вперед.
— В вашем уезде у меня украли серебро, — сказал он, — придется вам заняться этим делом.
— Слушаемся! Сейчас же приступим! — поспешно ответил Гай Юньцун.
По его знаку вперед вышли двое служителей, каждый из которых держал поднос: на одном лежало сверкающее золото, на другом — ярко сияющее серебро.
Гай Юньцун произнес:
— То, что негодяй, находящийся в моем подчинении, осмелился присвоить средства, предназначенные для вас, — целиком и полностью моя вина. Прошу, примите эту скромную сумму в качестве извинения.
Янь Ле с улыбкой кивнул. Затем Гай Юньцун почтительно протянул письмо и добавил:
Я уже подготовил официальную резиденцию; покорно приглашаю вас и вашу спутницу расположиться там.
Янь Ле ответил:
— Меня вполне устраивает это место. Я ценю покой и тишину — не стоит докучать мне лишней суетой.
При этих словах его лицо помрачнело.
Гай Юньцун и Цзян Вэньтун поспешно отозвались:
— Конечно, разумеется! Если вам понадобится что-то еще, не раздумывая прикажите нам — мы всё исполним незамедлительно.
Янь Ле ничего не ответил, лишь поднял взгляд и пренебрежительно махнул рукой. Гай и Цзян тут же увели служителей прочь.
Хозяин постоялого двора подвел к нему того самого прислужника, с которого началась ссора. Тот, смертельно перепуганный и белый как полотно, принялся отвешивать земные поклоны и молить о прощении. Он умолял лишь сохранить ему жизнь, уверяя, что готов стерпеть сколько угодно ударов палками, лишь бы его пощадили.
Янь Ле взял с подноса серебряный слиток, бросил его на пол и со смехом произнес:
— Забирай и проваливай!
Служка едва мог поверить своему счастью. Поняв, что Янь Ле не питает к ним настоящей злобы, и опасаясь, как бы тот не утратил терпения, хозяин поспешно схватил серебро, еще несколько раз отвесил поклоны и потащил прислужника прочь.
Бао Сижо, все еще заметно взволнованная, спросила:
— Что за «магия» заключена в этом письме? Почему чиновники приходят в такой ужас, едва взглянув на него?
Янь Ле усмехнулся:
— Да нет у меня над ними никакой власти; просто эти чиновники — жалкие людишки. Чжао Ко окружил себя одними лишь бесхребетными глупцами — было бы верхом несправедливости, если бы он не потерял свою империю.
Бао Сижо поинтересовалась:
— Чжао Ко — это кто?
Янь Ле ответил:
— Это нынешний император, император Цинъюань.
[Император Цинъюань — четвертый правитель династии Южная Сун, впоследствии известный как император Нин-цзун; в период его правления использовались девизы «Цинъюань», «Цзятай», «Кайси» и «Цзядин»]
Бао Сижо испуганно прошептала:
— Тише! Как можно так запросто произносить имя императора?
Тронутый ее заботой, Янь Ле улыбнулся:
— Мне-то можно. Когда мы доберемся до Севера, как еще нам называть его, если не Чжао Ко?
Бао Сижо переспросила:
— На Север?
Янь Ле кивнул, но не успел он ничего добавить, как снаружи раздался частый стук копыт — у постоялого двора остановились десятки всадников. Едва проступивший румянец на белоснежных щеках Бао Сижо мгновенно исчез. Звук копыт пробудил воспоминания о той ночи, когда правительственные солдаты пришли проводить аресты, и её лицо вновь стало мертвенно-бледным.
Янь Ле же нахмурился, явно выражая недовольство.
Под ритмичный топот тяжелых сапог во двор вошли несколько десятков воинов в добротных, богато расшитых мундирах. Увидев Янь Ле, они просияли, хором вскричав:
— Ваше Высочество! —и опустились на колени, отдавая дань уважения.
Янь Ле улыбнулся:
— Значит, всё-таки выследили меня.
Услышав, как его назвали «Вашим Высочеством», Бао Сижо изумилась еще больше. Крепкие мужчины поднялись на ноги — широкоплечие, с мощными спинами, они выглядели необычайно сильными и грозными.
Янь Ле махнул рукой:
— Всем выйти!
Солдаты дружно ответили и один за другим покинули двор.
Повернувшись к Бао Сижо, Янь Ле спросил:
— Ну как тебе мои люди? Сравни их с солдатами империи Сун.
Озадаченная Бао Сижо уточнила:
— Разве они не сунские воины?
Янь Ле рассмеялся:
— Открою тебе правду: это элитные войска Великой империи Цзинь!
Он запрокинул голову и громко расхохотался, а на его лице отразилась огромная гордость.
Голос Бао Сижо дрогнул:
— Тогда... вы... вы тоже...
Янь Ле улыбнулся и произнес:
— Честно говоря, к моей фамилии следует добавить иероглиф «Вань», а в моем имени должен присутствовать иероглиф «Хун». Я — Ваньянь Хунле, шестой принц империи Цзинь, удостоенный титула «князь Чжао».
С самого детства Бао Сижо слышала от отца о страшных разорениях, которые империя Цзинь принесла на земли династии Сун: о том, как императора Сун увезли в плен, откуда он так и не вернулся, и как простой народ на севере страдал от жестокости и насилия со стороны чжурчжэньских воинов. Выйдя замуж за Ян Тесиня, она узнала, что ее супруг питает к империи Цзинь еще более глубокую и жгучую ненависть. Осознание того, что человек, с которым она проводила все свое время последние несколько дней, оказался принцем из империи Цзинь, повергло ее в такой шок и ужас, что она не смогла вымолвить ни слова.
Заметив, как с лица женщины разом сошла вся краска, Ваньянь Хунле внезапно перестал смеяться.
— Я давно восхищаюсь процветанием Южной Сун, — пояснил он, — поэтому в прошлом году попросил своего отца-императора отправить меня в Линьань в качестве посла с поздравлениями по случаю Нового года. К тому же, император Сун задолжал нам несколько сотен тысяч лянов серебра в качестве ежегодной дани — выплаты, которые не поступали вовремя, — и отец поручил мне взыскать этот долг.
— Ежегодная дань? — переспросила Бао Сижо.
— Именно, — ответил Ваньянь Хунле. — Двор Сун, отчаянно стремясь предотвратить наше вторжение, согласился выплачивать ежегодную дань серебром и шелком. Однако они постоянно ссылаются на нехватку налоговых поступлений и никогда не платят полную сумму в срок. В этот раз я ясно дал понять Хань Точжоу, что больше не потерплю подобных уловок: я сказал ему, что если вся сумма не будет выплачена в течение месяца, я сам приведу армию, чтобы забрать свое — избавив его тем самым от лишних хлопот.
Бао Сижо спросила:
— И что же на это ответил канцлер Хань?
— А что еще он мог сказать? Еще до того, как я покинул Линьань, серебро и шелка уже были переправлены через реку! Ха!
Бао Сижо нахмурилась и промолчала. Ваньянь Хунле произнес: «Разве для того, чтобы потребовать дань серебром и шелками, нужно мое личное присутствие? Достаточно было бы просто отправить посланца. Я же хотел лишь взглянуть на пейзажи и обычаи Южной династии — кто бы мог подумать, что я встречу вас, да еще и окажусь спасенным вами! Это поистине невероятная удача». В голове Бао Сижо теснились тревожные мысли; не зная, что сказать, она хранила молчание.
Ваньянь Хунле сказал:
— Я пойду и куплю одежду матушке.
Бао Сижо опустила голову и ответила:
— В этом нет нужды.
Ваньянь Хунле рассмеялся:
— На золото и серебро, которые канцлер Хань преподнес мне втайне, можно купить столько одежды, что ее хватило бы на тысячу лет — вы бы и за всю жизнь ее не сносили! Не бойтесь: постоялый двор охраняют мои воины, так что ни один злодей не посмеет вас обидеть.
С этими словами он решительно вышел.
Бао Сижо размышляла обо всем, что произошло с момента их первой встречи. Он — принц великой империи Цзинь, а ведет себя столь обходительно с простой вдовой; наверняка его намерения совсем не так безобидны, как кажется. Ее муж погиб трагической, безвременной смертью, оставив ее — беззащитную женщину — в столь тяжелом и шатком положении. Ей следовало бы уйти, но куда податься в этом огромном, бескрайнем мире? Охваченная чувством беспомощности и отчаяния, она уткнулась лицом в подушку и горько заплакала.
Ваньянь Хунле, прихватив с собой золото и серебро, направился прямиком на оживленный рынок. Он заметил, что местные жители отличаются утонченным и мягким обликом; даже простые рабочие и уличные торговцы выглядели удивительно статно и привлекательно — на что он обратил внимание с молчаливым восхищением.
Внезапно раздался частый стук копыт: навстречу ему мчалась лошадь. Улица была узкой, заполненной пешеходами, а по краям тянулись торговые лавки и разложенные товары — совсем не подходящее место для столь стремительной скачки. Ваньянь Хунле поспешно отступил в сторону, и в тот же миг сквозь толпу прорвался желтый конь. Это был великолепный экземпляр — высокий, крепкий, статный; настоящая редкость. Ваньянь Хунле невольно мысленно похвалил животное, но, взглянув на всадника, на мгновение лишился дара речи.
Конь был прекрасен, а вот седок — низкорослый, тучный, безобразный, похожий на огромный, мясистый ком. У него были короткие конечности, шея словно отсутствовала вовсе, а непропорционально большая голова, казалось, глубоко вжалась в плечи. Удивительно, но, мчась на полном скаку сквозь плотную толпу, конь не задел ни одного человека и не опрокинул ни одного предмета. Двигался он легко и ловко: перепрыгивал через прилавки с фарфором, перемахивал через корзины с зеленью, искусно лавируя между прохожими — словно скакал не по людному рынку, а по бескрайней равнине. Ваньянь Хунле, не сдержавшись, воскликнул:
— Отлично!
Услышав возглас, коротышка обернулся. Ваньянь Хунле разглядел, что лицо незнакомца покрыто красными бугристыми пятнами, а нос — крупный, круглый и ярко-алый — напоминал спелую красную хурму, прилепленную прямо к лицу.
«Какая великолепная лошадь, — подумал про себя Ваньянь Хунле. — «предложу хорошую цену и выкуплю её».
В этот момент двое детей, играя и догоняя друг друга, выскочили прямо перед лошадью. Застигнутая врасплох, лошадь в испуге встала на дыбы — её левое копыто уже было готово опуститься на одного из детей. Невысокий толстяк мгновенно натянул поводья и спрыгнул из седла. Избавившись от его веса, лошадь рванулась вперёд, перемахнув через головы детей, а сам коротышка ловко приземлился обратно ей на спину.
Ваньянь Хунле был поражён. Он восхитился мастерством наездника — столь высокого уровня мастерства ему не доводилось видеть даже среди прославленных всадников империи Цзинь. Поистине, нельзя судить о человеке по его внешности! Если бы удалось привлечь этого человека, увезти его в столицу и поручить ему обучение кавалерии, то цзиньские конные воины стали бы непобедимыми. Такое приобретение стоило бы в десятки тысяч раз дороже, чем покупка самого лучшего скакуна. Во время своего путешествия на юг Ваньянь Хунле внимательно присматривался к местам, подходящим для размещения войск или переправы через реку, запоминая каждую деталь; он даже собирал сведения о местных чиновниках — их именах и способностях. Глядя на то, как искусно управляет конём этот невысокий коренастый человек, Ваньянь Хунле задумался о царящей на Юге коррупции: как же они могли позволить такому выдающемуся таланту прозябать в безвестности? Почему бы не переманить этот «талант из царства Чу» на службу государству Цзинь? Он решил предложить человеку щедрое вознаграждение, чтобы тот отправился в Яньцзин и стал там военным наставником.
Приняв решение, Ваньянь Хунле бросился в погоню, опасаясь, что из-за невероятной скорости коня незнакомец может ускользнуть. Не успел он окликнуть его, как конь — мчавшийся во весь опор — внезапно остановился на углу главной улицы. Ваньянь Хунле был изумлён ещё больше: обычно скачущему на полной скорости коню требуется время, чтобы постепенно замедлиться и остановиться, а это животное замерло мгновенно — подобного он ещё никогда не видел. Даже мастер боевых искусств, бегущий во весь дух, едва ли смог бы так внезапно и уверенно остановиться. Невысокий коренастый мужчина легко спрыгнул из седла и скрылся в одном из зданий.
Ваньянь Хунле поспешил следом и увидел внутри большую деревянную вывеску с надписью «Наследие Тайбая». Это было Цзю лоу – винное заведение. Подняв глаза, он заметил внушительную табличку с позолоченными иероглифами: «Цзуй Сянь Лоу» «Павильон пьяного бессмертного».
Каллиграфия была смелой и мощной, а сбоку красовалась небольшая надпись:
«Начертано Су Дунпо» — это была подлинная работа самого великого Су Дунпо.
Видя, насколько величествен и роскошен этот ресторан, Ваньянь Хунле подумал:
— Раз уж он оказался в таком месте, угощу-ка я его пышным пиром — отличный повод завоевать его расположение.
В этот момент невысокий толстяк, торопливо сбежав по лестнице с кувшином вина в руках, подошел к лошади. Ваньянь Хунле тут же отступил в сторону.
Стоя на земле, этот невысокий, коренастый человек казался еще более грузным и неказистым: при росте не более трех локтей, он обладал плечами почти такой же ширины. Лошадь, которую он вел, напротив, была высокой и длинноногой — голова толстяка едва дотягивалась до ее стремян. Он поставил перед животным кувшин с вином, несколько раз похлопал его ладонью, а затем — одним небрежным движением — снял верхнюю часть. Кувшин превратился в глубокую глиняную чашу. Желтая лошадь вскинула передние ноги, издала долгое, радостное ржание и опустила голову, чтобы напиться. Уловив запах вина, Ваньянь Хунле узнал «Нюэрхун» — знаменитый сорт из Шаосина. Судя по аромату, напитку было не менее десяти лет.
Коренастый человек повернулся и направился внутрь. Он небрежно бросил на прилавок крупный серебряный слиток, который с резким звоном ударился о поверхность.
— Накрывайте три стола — лучшими яствами и вином! — скомандовал он, — Два стола — с мясными блюдами, один — с вегетарианскими.
Хозяин заведения улыбнулся и ответил:
— Сию минуту, третий господин Хань! К нам как раз завезли окуней-четырехжаберников из Сунцзяна — прекрасная закуска! Может, пока придержите серебро у себя, а рассчитаемся потом?
— Коротышка закатил глаза и пролаял странным, резким голосом: «Это еще что? Думаешь, я за выпивку не плачу? Принимаешь третьего господина Ханя за какого-то проходимца, который ищет, где бы поесть на дармовщину?
Хозяин ничуть не обиделся, напротив — просиял и крикнул:
— Эй, ребята, живее! Готовьте пир для третьего господина Ханя!
Со всех концов заведения донеслись бодрые, перекрывающие друг друга возгласы слуг, подтверждающих, что приказ принят к исполнению.
Ваньянь Хунле размышлял про себя:
— Хотя этот человек одет весьма скромно, сорит деньгами на удивление щедро; а судя по тому, как все вокруг перед ним заискивают, он, должно быть, местный воротила здесь, в округе Цзясин. Уговорить его отправиться на север и стать наставником по верховой езде будет непросто. Пожалуй, подожду, посмотрю, каких гостей он пригласит, а там решу, как действовать дальше.
Он поднялся по лестнице, выбрал столик у окна, заказал кувшин вина и наугад выбрал несколько закусок.
Павильон пьяного бессмертного стоит на берегу Южного озера, над гладью которого стелется легкий туман, а по воде плавно покачиваются лодочки. Половина озера покрыта густыми зарослями водяного ореха — зрелище, которое мгновенно освежает душу. Цзясин — прославленный город, чья история уходит корнями в древнее царство Юэ; в эпоху Весен и Осеней он был известен под названием «Цзуйли» — в честь местных слив, столь сладких и ароматных, что они напоминали изысканное вино. Именно здесь царь Гоуцзянь из царства Юэ нанес сокрушительное поражение царю Хэлюю из царства У; это место служило важнейшим узлом на пути между враждующими государствами У и Юэ. Южное озеро также славится своими уникальными зелеными водяными орехами без шипов — их ядра необычайно сладкие, нежные и хрустящие, не имеющие себе равных, а само озеро буквально устлано их листьями. Стояла поздняя весна, и изумрудно-зеленые листья, покоящиеся на прозрачной глубокой воде, напоминали бескрайний пласт нефрита, раскинутый на поверхности, подобной отполированному лазурно-зеленому стеклу.
Ваньянь Хунле любовался пейзажем, когда вдруг заметил небольшую рыбацкую лодку, стремительно пересекавшую озеро. Суденышко было длинным и узким, с высоким, загнутым вверх носом. Поначалу Ваньянь Хунле не придал этому особого значения, но в мгновение ока лодка обогнала несколько других, шедших далеко впереди — ее скорость была поистине поразительной. Когда она приблизилась, он разглядел мужчину, сидевшего в каюте, и женщину в соломенном плаще от дождя, которая управляла веслом на корме. Ловким, непринужденным движением она заставила лодку рвануть вперед, словно стрелу; казалось, она даже выпрыгнула из воды. Для такого гребка требовалась сила как минимум в сто цзиней — для женщины это было выдающимся достижением; оставалось лишь гадать, как деревянное весло вообще выдерживало подобное колоссальное давление.
Еще несколько взмахов — и лодка причалила прямо к подножию таверны. Солнечный луч скользнул по веслу, обнажив тот факт, что оно было сделано из железа с накладками из латуни. Женщина привязала лодку к деревянному столбу у каменных ступеней и легко спрыгнула на берег. Следом за ней сошел мужчина, сидевший в каюте; на плече он нес коромысло с вязанкой дров. Оба направились прямо в таверну.
— Третий брат! — окликнула женщина невысокого толстяка и села рядом с ним.
— Четвертый брат, седьмая сестра — вы прибыли раньше времени! — заметил коренастый толстяк.
Ваньянь Хунле бросил косой взгляд на эту парочку. Девушке, судя по всему, было лет семнадцать-восемнадцать: стройная, большеглазая, с длинными ресницами и кожей белой, как снег — настоящая красавица из речных краев Цзяннани. В левой руке она держала железное весло, а в правой — коническую соломенную шляпу: из-под нее ниспадали густые, темные и блестящие, словно грозовая туча, волосы.
«Пусть она и не так хороша собой, как моя госпожа Бао», — подумал про себя Ваньянь Хунле, — «но в ней есть свое особое, естественное очарование».
Мужчина, несший дрова, был лет двадцати пяти — тридцати. На нем были простая грубая синяя куртка и штаны, подпоясанные толстой соломенной веревкой, а на ногах — соломенные сандалии. Его крупные, мозолистые руки и ступни выдавали человека простого и нехитрого, а на лице застыло выражение невозмутимого, туповатого безразличия. Когда он опустил свою ношу и прислонил коромысло к столу, раздался резкий скрежет: тяжелый шест сдвинул крепкий деревянный стол на несколько дюймов в сторону. Ваньянь Хунле был поражен. На вид коромысло казалось самым обычным — темное, засаленное, слегка изогнутое посередине, с металлическими наконечниками по краям, — но его невероятный вес говорил о том, что оно выковано из цельного высококачественного железа. За поясной веревкой у мужчины был заткнут небольшой топор для рубки дров, на лезвии которого виднелось несколько глубоких зазубрин.
Едва эта парочка успела сесть, как на лестнице послышались шаги, и появились еще двое мужчин.
— Пятый брат! Шестой брат! Вы пришли! — воскликнула девушка.
Тот, что шел впереди, был необычайно крупным и дородным — на вид весил никак не меньше двухсот фунтов. На нем был длинный, засаленный фартук, куртка распахнута, обнажая волосатую грудь, а рукава закатаны до локтей, открывая руки, густо покрытые черными волосами длиной в дюйм. За пояс у него был заткнут острый клинок длиной в фут. Он был донельзя похож на мясника.
Следовавший за ним человек — невысокий и коренастый, в маленькой фетровой шапочке, со светлым, чисто выбритым лицом, — нес безмен и бамбуковую корзину; он выглядел как мелкий торговец.
Ваньянь Хунле про себя удивился:
«Все трое владеют боевыми искусствами — как же вышло, что остальные называют этих двух простых, низших по положению торговцев братьями?»
Внезапно с улицы донесся ритмичный лязг — словно металл ударялся о камень. Источник звука приблизился к лестнице, и вскоре показался оборванный человек, сжимавший в правой руке толстый железный посох. На вид ему было лет тридцать; у него было худое, изможденное лицо с землисто-серым оттенком кожи, а глаза закатились так, что видны были одни белки — он был слеп. Пятеро сидевших за столом людей разом поднялись со своих мест и воскликнули:
— Старший брат!
Женщина-рыбачка похлопала по стулу и сказала:
— Старший брат, твое место здесь.
Слепой ответил:
— Хорошо. А наш второй брат еще не прибыл? Человек в одежде мясника отозвался:
— Второй брат уже добрался до Цзясина, должен быть здесь с минуты на минуту.
Рыбачка рассмеялась:
— А вот и он, не правда ли?
В этот момент на лестнице послышалось шарканье — «шлеп-шлеп, шлеп-шлеп».
Ваньянь Хунле остолбенел. Над краем лестницы появился потрепанный, грязный бумажный веер; он несколько раз затрепетал в воздухе, а затем показался и сам обладатель — растрепанный человек, похожий на ученого. Он неспешно поднялся, покачивая головой, — это был тот самый субъект, которого Ваньянь Хунле уже встречал на постоялом дворе.
«Должно быть, это он украл мое серебро!» — подумал Ваньянь Хунле, и в нем вскипел гнев.
Но человек лишь ухмыльнулся, игриво высунул язык и повернулся к остальным — он и впрямь оказался их «вторым братом».
Ваньянь Хунле размышлял:
«Все эти люди, похоже, обладают необычайными способностями; если удастся привлечь их на свою сторону, они станут ценным приобретением. А что до негодяя, укравшего мое золото и серебро — это пустяк, не стоит из-за него волноваться. Пожалуй, подожду и посмотрю, что будет дальше».
Растрепанный человек отпил вина, покачал головой и продекламировал:
«Богатство неправедное... пусть уходит прочь... а не то Нефритовый император... рассердится не на шутку!»
Произнося эти слова, он полез в свои одежды, достал золотые и серебряные слитки и аккуратно разложил их на столе — восемь серебряных слитков и два золотых.
Разглядев цвет и форму золотых и серебряных изделий, Ваньянь Хунле понял, что это именно те вещи, которые он потерял. Вместо того чтобы разозлиться, он испытал изумление:
«Пробраться в мою комнату и украсть добро — дело нехитрое, но вытащить серебряные слитки прямо у меня из-за пазухи одним лишь взмахом веера, да так, что я даже не заметил, — это поистине поразительно! Подобное мастерство ловкости рук встречается крайне редко».
Судя по обстановке, семеро присутствующих выступали в роли хозяев, устроивших пир. Гости еще не прибыли, поэтому хозяева лишь потягивали прозрачное вино — закусок на столе пока не было. Однако, поскольку на каждом из двух других столов лежала лишь одна пара палочек и стояла одна чаша, можно было предположить, что ожидаются всего двое гостей.
Ваньянь Хунле задумался:
«Что же это за странные хозяева — и каких необычных гостей они могли пригласить?»
Спустя время, достаточное, чтобы выпить чашку чая, снизу донеслось:
— Амидафо!
— Наставник Цзяому прибыл! — объявил слепой, поднимаясь со своего места. Остальные шестеро тоже почтительно встали, чтобы поприветствовать гостя.
Раздалось еще одно «Амидафо!», и по лестнице поднялся изможденный, высохший монах, похожий на сухую корягу. На вид ему было лет пятьдесят; он был облачен в грубое желтое монашеское одеяние из пеньковой ткани, а в руках держал полено, один конец которого был обуглен — хотя назначение этого предмета оставалось неясным.
[Имя монаха — «Цзяому» означает буквально «Обгорелая деревяшка»]
Монах церемонно поприветствовал семерых, а человек в потрепанной одежде проводил его к одному из свободных столов. Слегка поклонившись, монах произнес:
— Тот человек идет по мою душу, и я прекрасно понимаю, что мне с ним не совладать. Глубоко признателен вам, «Семерым странным героям из Цзяннани», за вашу благородную помощь».
— Не стоит таких церемоний, наставник Цзяому, — ответил слепой, — мы, семеро братьев, давно пользуемся вашей добротой; как же мы можем оставаться в стороне, когда вы попали в беду? К тому же этот человек, кичащийся своим боевым мастерством, явился бросить вам вызов безо всякой причины — выказывая тем самым полное пренебрежение ко всему сообществу мастеров боевых искусств Цзяннани. Даже если бы вы не обратились к нам, мы всё равно не оставили бы это дело без внимания, как только узнали бы о случившемся...
Не успели они договорить, как с лестницы донесся громкий, ритмичный скрип — словно вверх по ступеням тяжело ступал какой-то колоссальный зверь; судя по звуку, это было нечто массивное, вроде огромного слона или буйвола весом в сотни цзиней.
Внизу трактирщик и его работники в тревоге закричали:
— Эй! Нельзя тащить сюда такую тяжесть! Пол проломите! Скорее, остановите его! Пусть спускается обратно!
Но скрип становился лишь громче.
В глазах Ваньянь Хунле всё поплыло: на лестнице появился даос, который уверенно поднимался вверх, удерживая в руках огромный медный чан. Присмотревшись, Ваньянь Хунле похолодел: этим даосом оказался не кто иной, как Цю Чуцзи, известный также под прозвищем Чанчунь-цзы» — Мастер Вечной Весны.
[Имя означает «Мудрец, владеющий секретом Вечной Молодости»]
Отец-император отправил Ваньянь Хунле ко двору империи Сун с тайным поручением: наладить связи с высокопоставленными сунскими чиновниками, которые могли бы стать союзниками изнутри во время будущего вторжения. Ван Даоцянь, сунский посланник, сопровождавший его в поездке на юг из столицы чжурчжэней, оказался продажным льстецом, соблазнившимся крупными взятками; он тайно присягнул на верность династии Цзинь и активно вербовал сторонников для Ваньянь Хунле в сунской столице Линьань. Однако Ван Даоцянь был убит даосом — тот даже забрал с собой его сердце, печень и отрубленную голову. Испугавшись, что тайный заговор раскрыт, Ваньянь Хунле спешно собрал свою свиту и в сопровождении местных стражников и солдат из управы Линьаня отправился на поиски убийцы. Они настигли Цю Чуцзи в деревне Нюцзя.
Даос обладал невероятным мастерством: прежде чем Ваньянь Хунле успел хоть что-то предпринять, в его плечо вонзился метательный снаряд — «скрытая стрела», — а вся его охрана и слуги были перебиты. Если бы Ваньянь Хунле не удалось вовремя бежать в возникшей суматохе — и если бы его не спасла Бао Сижо, — то цзиньский принц наверняка нашел бы свой конец в той глухой деревушке.
Ваньянь Хунле взял себя в руки. Заметив, что взгляд незнакомца лишь скользнул по его лицу, а затем полностью переключился на монаха Цзяому и остальных семерых — тот явно его не узнал, — Ваньянь Хунле испытал облегчение. Он предположил, что в тот день, когда он появился из толпы, его ранило стрелой и сбило с ног прежде, чем этот человек успел как следует разглядеть его черты. Впрочем, заметив огромный бронзовый сосуд, который нес незнакомец, он снова был поражен.
Подобные бронзовые сосуды часто встречаются в храмах — в них обычно сжигают ритуальные бумажные подношения. Этот сосуд, диаметром более четырех локтей и весом добрых двести цзиней, был доверху наполнен крепким вином, что делало его еще тяжелее, однако мужчина держал его с поразительной легкостью. С каждым его шагом половицы жалобно скрипели и стонали. Внизу уже воцарился хаос: хозяин заведения, официанты, повара, слуги и посетители в панике бросились на улицу, опасаясь, что пол не выдержит такой тяжести и рухнет, погребя под собой всех, кто оказался внизу.
Монах Цзяому холодно произнес:
— Даосский брат, мы польщены твоим визитом, но зачем же ты принес с собой храмовый бронзовый сосуд для сжигания подношений? Позволь представить тебе Семерых странных героев Цзяннани!
Цю Чуцзи поднял левую руку в знак приветствия и ответил:
— Я заглянул в ваш храм, и тамошние монахи сказали, что вы пригласили меня встретиться здесь, в павильоне Цзуйсянь. Я догадался, что вы, должно быть, пригласили весьма почтенных друзей — так оно и вышло. Я давно наслышан о славе Семерых странных героев с Южных рек и рад, что сегодня мне наконец удалось с вами встретиться — это было моим давним желанием.
Монах Цзяому повернулся к семерым и сказал:
— Это даос Цю Чуцзи, известный как «Чанчунь-цзы», из школы Цюаньчжэнь. Уверен, вы все о нем слышали.
Затем, снова обратившись к Цю Чуцзи, он добавил:
— А это — глава этой семерки, «Небесная Летучая мышь» Кэ Чжэньэ, Великий рыцарь Кэ.
Говоря это, он указал на слепого, а затем по очереди представил остальных.
Ваньянь Хунле, стоявший неподалеку, внимательно слушал, стараясь запомнить каждую деталь.
Второй — тот самый грязный, жалкий на вид субъект, что украл у него серебро, — известен как Чжу Цун по прозвищу «Ученый ловких рук».
Невысокий толстяк, прибывший в трактир верхом, — это Хань Баоцзюй, «Божественный Князь лошадей», третий в этой компании.
Крестьянин, несущий охапку дров, — Нань Сижэнь, «Дровосек с Южных гор», четвертый по счету.
Пятый — здоровяк, похожий на мясника, — Чжан Ашэн, прозванный «Смеющимся Майтреей».
Молодой человек, смахивающий на мелкого торговца, — Цюань Цзиньфа, «Скрытый рыцарь шумного рынка».
А женщина-рыбачка — это Хань Сяоин, «Мечница из Юэ», самая младшая из «Семи странных героев Цзяннани».
Пока Цзяо Му представлял присутствующих, Цю Чуцзи отвечал каждому кивком головы, при этом его правая рука, поддерживающая бронзовый чан, оставалась совершенно неподвижной — казалось, он вовсе не чувствует усталости.
Заметив, что обстановка на мгновение разрядилась, несколько смельчаков из числа посетителей, находившихся этажом ниже, поднялись наверх, чтобы взглянуть на происходящее.
Кэ Чжэньэ заговорил:
— Мы с шестью моими братьями известны как «Семеро странных из Цзяннани» — мы люди весьма своеобразные и, конечно, не можем претендовать на звание «Семи рыцарей». Мы давно наслышаны о славе «Семи мастеров Цюаньчжэнь» [Семёрка Абсолютной Истины] и особенно высоко ценим Чанчунь-цзы [Цю Чуцзи] за его благородные поступки. Наставник Цзяо Му — человек исключительной доброты и душевного тепла; чем же он мог невольно прогневать вас, даос? Если сочтете нас достойными внимания, позвольте нам выступить посредниками. Хотя один из вас — буддийский монах, а другой — даос, и вы поклоняетесь разным божествам, вы оба принадлежите к монашескому сословию и связаны общими корнями в мире боевых искусств. Почему бы не оставить старые обиды в прошлом и не выпить с нами чашу вина?
Цю Чуцзи ответил:
— Мы с наставником Цзяо Му — совершенно чужие люди, между нами нет никакой вражды. Пусть он лишь выдаст мне двух человек, и тогда в другой день я лично приду в монастырь Фахуа, чтобы принести официальные извинения — причем приду, как полагается, с вязанкой хвороста на спине.
Кэ Чжэньэ спросил:
— Кого же вы хотите получить?
Цю Чуцзи пояснил:
— Двое моих друзей стали жертвами оговора со стороны чиновников и чжурчжэньских воинов, приняв преждевременную и трагическую смерть. У них остались вдовы, которые теперь совершенно обездолены и остались одни. Скажите, герой Кэ, разве я не должен позаботиться об этом?
При этих словах рука Ваньянь Хунле дрогнула, и часть вина из его чаши пролилась.
Кэ Чжэньэ ответил:
— Будь то вдовы ваших друзей или совершенно посторонние люди — узнав о подобной беде, мы обязаны, следуя долгу рыцарства, оказать всю возможную помощь.
Цю Чуцзи громко воскликнул:
— Именно так! Я лишь прошу настоятеля Цзяо Му отпустить этих двух несчастных женщин! Он — человек духовного сана; почему же он укрывает этих вдов в своем храме и отказывается их отпустить? Вы семеро — люди чести, судите сами: прав ли я?
Услышав эти слова, не только Цзяо Му и «Семь странных героев Цзяннани» были ошеломленыю
Ваньянь Хунле, наблюдавший за происходящим со стороны, тоже недоумевал:
— Неужели он говорит не о женах Ян и Го, а о ком-то совсем другом?»
Лицо Цзяо Му, и без того болезненно-желтое, от ярости стало темным, землистым. Он не мог вымолвить ни слова и лишь заикался:
— Ты… ты… ты несешь чушь… сущую чепуху…
Разгневанный Цю Чуцзи рявкнул:
— Ты — человек, занимающий определенное положение в мире боевых искусств, как же ты смеешь вести себя столь подло и беззаконно!
С этими словами он взмахнул правой рукой, и огромный бронзовый чан — весом в несколько сотен цзиней, доверху наполненный вином, — полетел прямо в Цзяо Му. Тот отпрыгнул в сторону, уклоняясь от удара.
Наблюдавшие сверху люди пришли в ужас; толкаясь и спотыкаясь, они в панике бросились вниз по лестнице.
Чжан Ашэн, прозванный «Смеющимся Майтреей», решил, что, несмотря на огромный вес чана, вполне способен его перехватить. Шагнув вперед и напрягая руки, он воскликнул:
— Ловлю!
Когда чан приблизился, Чжан Ашэн подхватил его за основание; его плечевые и спинные мышцы напряглись, вздувшись буграми, и он уверенно поднял тяжелый сосуд высоко над головой. Однако приложенная им сила оказалась столь велика, что раздался резкий треск — его левая нога пробила насквозь доски пола, вызвав новые крики испуга у тех, кто находился внизу. Сделав два шага вперед и слегка согнув руки, Чжан Ашэн применил прием под названием «Распахнуть окно, чтобы увидеть луну» и с силой швырнул чан обратно в сторону Цю Чуцзи.
Цю Чуцзи поймал его правой рукой и рассмеялся:
— «Семь странных героев» — поистине оправдывают свою славу!
Его лицо помрачнело, и он потребовал от Цзяо Му:
— Что стало с теми двумя женщинами? Какова ваша истинная цель — насильно удерживать их здесь, в своем храме? Если вы хоть пальцем их тронете, я разорву вас на куски, развею ваш прах по ветру, а ваш храм Фахуа сожгу дотла!
Чжу Цун взмахнул веером, покачал головой и заметил:
— Наставник Цзяому — монах великой добродетели; разве мог он совершить столь постыдный поступок? Должно быть, вас ввели в заблуждение слухи, распущенные каким-то негодяем, даосский наставник. Это полная чушь — верить в такое совершенно невозможно!
Цю Чуцзи сердито возразил:
— Я видел всё собственными глазами! Как это может быть неправдой?
«Семь странных героев» были ошеломлены. Наставник Цзяому подал голос:
— Даже если вы хотите прославиться здесь, на Юге, зачем же порочить мою репутацию? Ступайте — расспросите людей в округе Цзясин: стал бы такой монах, как я, опускаться до подобного злодейства?
Цю Чуцзи холодно рассмеялся:
— Хорошо! Значит, вы привели подкрепление, надеясь взять числом? Раз уж я взялся за это дело, то просто так вас не отпущу. Укрывать женщин в буддийской обители — уже тяжкий проступок, а ведь мужья этих двух женщин были потомками верных и честных людей, принявших трагическую гибель!
Кэ Чжэньэ произнёс:
— Даос утверждает, что наставник Цзяому прячет этих двух женщин, а сам наставник говорит, что это не так. Почему бы нам всем не отправиться в храм Фахуа и не убедиться во всём самим? Это сразу покажет, кто прав, а кто виноват, не так ли? Пусть я слеп, но у остальных-то глаза в порядке.
Его шестеро собратьев дружно поддержали это предложение.
Цю Чуцзи насмешливо бросил:
— Обыскать храм? Да я уже обыскал его вдоль и поперёк! Я своими глазами видел, как женщина вошла туда, а потом она словно испарилась. У меня нет иного выхода, кроме как потребовать, чтобы монах выдал её.
Чжу Цун заметил:
— А, стало быть, эти две женщины — вовсе не люди?» Цю Чуцзи опешил:
— Что вы имеете в виду?»
Чжу Цун ответил с совершенно невозмутимым видом:
— Должно быть, это небожители! Либо они владеют искусством становиться невидимыми, либо сбежали, прорыв ход сквозь землю!
Остальные шестеро странных героев не смогли сдержать улыбку.
Цю Чуцзи сердито парировал:
— Вот оно что — выходит, вы просто водите меня за нос! Похоже, «Семь странных героев Цзяннани» твердо решили сегодня выступить на стороне этого монаха, не так ли?
Кэ Чжэньэ сурово ответил:
— Наши навыки весьма скромны — вряд ли они заслуживают внимания мастеров школы Цюаньчжэнь. И все же мы с шестью моими братьями сумели заработать себе кое-какое имя на Юге. Те, кто нас знает, скажут по меньшей мере вот что: пусть «Семь странных героев» и отличаются странностями, но мы — не трусы, цепляющиеся за жизнь из страха смерти. Мы никогда не станем притеснять других, но и в стороне стоять не будем, если кто-то попытается обидеть нас.
Цю Чуцзи произнес:
— Я слышал, что у «Семи странных героев с Юга» неплохая репутация. Это дело вас не касается — незачем вам пачкать в нем руки. Позвольте мне самому разобраться с этим монахом, а теперь — прошу прощения, я откланиваюсь. Монах, пойдем со мной.
С этими словами он протянул левую руку, пытаясь схватить Цзяо Му за запястье, но тот дернул рукой и отвел захват.
Увидев, что между ними завязалась схватка, Хань Баоцзюй, известный как «Бог повелителей лошадей», воскликнул:
— Эй, даос! У тебя хоть капля здравого смысла есть?
Цю Чуцзи парировал:
— А если и нет — что тогда, третий мастер Хань?
Хань Баоцзюй ответил:
— Мы доверяем мастеру Цзяо Му; если он говорит, что это не так, значит, так оно и есть. Разве человек, обладающий истинным благородством в мире боевых искусств, станет опускаться до лжи?
Цю Чуцзи парировал:
— Если он не лжет, то, по-вашему, выходит, что я, Цю Чуцзи, выдумал эту историю, чтобы его оклеветать? Я собственными глазами видел, как та женщина вошла в его храм. Если я ошибся и принял за нее кого-то другого, то готов вырвать себе глаза и отдать их вам! Я намерен разобраться с этим монахом — а вы семеро, похоже, твердо решили мне помешать, не так ли?
— Именно так, — в один голос ответили «Семеро странных героев с Юга».
Цю Чуцзи произнес:
— Что ж, хорошо. Предлагаю каждому из вас выпить — давайте пропустим по чарке, прежде чем пустить в ход кулаки.
Он опустил медный чан, сделал из него добрый глоток вина и воскликнул:
— Угощайтесь!» — после чего легким движением руки отправил чан в сторону Чжан Ашэна.
Чжан Ашэн подумал:
— Если я буду держать бронзовый чан над головой, как сейчас, то как же мне из него напиться?
Он тут же отступил на два шага назад, прикрыв грудь руками. Когда чан подлетел к нему, он развел руки в стороны, позволив сосуду удариться о грудь. Чжан был человеком плотного телосложения, и его грудь, покрытая толстым слоем плоти — словно мягкой подушкой, — приняла на себя удар. Направив туда внутреннюю энергию, он заставил грудные мышцы напрячься и выпятиться вперед, погасив инерцию движения чана. Обхватив сосуд руками, он крепко прижал его к груди, наклонил голову и сделал глубокий глоток вина.
— Отличное вино! — воскликнул он.
Внезапно он резко отвел руки к груди и, не дав чану упасть, выполнил прием под названием «Сдвинуть горы обеими ладонями», с силой оттолкнув сосуд от себя. Движение было исполнено с невероятной мощью и молниеносной быстротой — настоящий образец мастерства во внешних школах боевых искусств. Наблюдавший за этим со стороны Ваньянь Хунле ощутил невольную тревогу.
Цю Чуцзи подхватил чан, сам сделал добрый глоток и воскликнул:
— Этим чаном вина я угощаю брата Кэ!
Легким движением кисти он отправил бронзовый сосуд в сторону Кэ Чжэньэ.
Ваньянь Хунле подумал:
«Этот человек слеп — как же он сможет его поймать?»
Он не знал, что Кэ Чжэньэ, глава «Семи странных героев с Юга», обладал самым высоким мастерством среди них. Слух Кэ был настолько острым, что он мог с предельной точностью определить траекторию полета даже крошечного метательного оружия; а уж мощный поток воздуха, создаваемый летящим на него огромным бронзовым треножником, позволял ему без труда отследить его путь. Он продолжал сидеть совершенно невозмутимо — казалось, он вовсе ничего не заметил, — пока чан не оказался прямо над его головой. И лишь тогда он резко выбросил правую руку вверх, подхватив основание чана концом своего железного посоха. Чан стремительно вращался на верхушке посоха — совсем как фарфоровая тарелка, которую артист удерживает в равновесии на бамбуковой палке. Внезапно посох слегка наклонился, и чан тоже накренился; казалось, он вот-вот рухнет прямо на голову человеку — удар такой тяжести неминуемо размозжил бы ему череп. Однако, несмотря на наклон, чан не упал, а вино из него полилось ровной, непрерывной струей. Кэ Чжэньэ подставил открытый рот под струю и принялся жадно пить, с громким бульканьем. Сделав три-четыре глубоких глотка — при этом часть вина пролилась ему на одежду, — он переместил железный посох точно под центр дна чана и резко толкнул его вверх, подбросив медный сосуд в воздух. Затем он нанес посохом стремительный горизонтальный удар: раздался оглушительный, гулкий звон, и чан, стремительно вращаясь, полетел в сторону Цю Чуцзи, оставляя после себя долгий, вибрирующий гул.
Цю Чуцзи рассмеялся и заметил:
— Мастер Кэ, должно быть, вы большой любитель баланса и мастерства жонглирования, которым вы, безусловно, овладели в совершенстве!
Говоря это, он подхватил медный чан. Кэ Чжэньэ холодно ответил:
— В юности моя семья жила в крайней нищете; я использовал этот трюк, чтобы выпрашивать еду.
Цю Чуцзи произнес:
— Не позволить бедности или низкому положению сломить свой дух — вот признак настоящего мужчины. Пью за ваше здоровье, четвертый брат Нань Сижэнь!
Он сделал глубокий глоток из чана, а затем швырнул его в сторону Наня Сижэня, прозванного «Дровосеком с Южных гор».
Нань Сижэнь, не проронив ни слова, дождался приближения чана и перехватил его своим коромыслом. Раздался резкий лязг — инерция чана была погашена, и он устремился к земле. Нань Сижэнь зачерпнул из чана вина и выпил. Затем он расположил коромысло горизонтально, опустился на правое колено и положил коромысло на левое колено. Надавив на один конец, он поддел другим основание чана и подбросил его обратно в воздух.
В тот момент, когда он уже собирался с помощью коромысла отправить чан обратно к Цю Чуцзи, Цюань Цзиньфа, известный как «Тайный рыцарь шумных рынков», рассмеялся и воскликнул:
— Как мелкий купец, я всегда ищу выгоду — дайте-ка и мне испить, не прилагая лишних усилий!
Он метнулся к Нань Сижэню, зачерпнул вина из падающего чана и внезапно подпрыгнул. Уперевшись ногами в край сосуда, он с силой оттолкнулся: его тело стрелой полетело назад, а чан — в противоположную сторону, прямо к Цю Чуцзи. Цюань Цзиньфа врезался в деревянную перегородку, по которой плавно соскользнул вниз.
Чжу Цун, «Ученый с ловкими руками», принялся энергично обмахиваться веером, восклицая:
— Чудесно! Просто чудесно!»
Цю Чуцзи подхватил медный чан, сделал еще один добрый глоток вина и воскликнул:
— Превосходно, просто превосходно! Позвольте мне предложить целый чан брату Чжу!
Чжу Цун притворно испугался:
— Ой, помилуйте! Я же слаб, как цыпленок, и совсем не умею пить — если меня не раздавит тяжесть чана, то уж вино точно погубит!
Не успел он договорить, как медный чан полетел прямо к его голове.
— Спасите! Раздавит! Помогите-е-е! — завопил он. Ловким движением Чжу Цун окунул складной веер в чан, приложил его к губам, чтобы отпить вина, а затем, перевернув веер, уперся рукояткой в край чана и оттолкнул его. Раздался глухой стук: Чжу Цун с такой силой ударил ногой, что проломил доски пола и провалился вниз. Из образовавшегося отверстия доносились его призывы о помощи.
Все знали, что он просто разыгрывает спектакль, поэтому никто ничуть не удивился. Однако Ваньянь Хунле был поражен: ведь Чжу Цун одним легким толчком рукоятки веера заставил медный чан отлететь назад. Сила, приложенная с помощью такого изящного, хрупкого веера, оказалась ничуть не меньше той, что мог бы приложить Нань Сижэнь своим тяжелым железным коромыслом.
Хань Сяоин, «Мечница из Юэ», крикнула:
— Теперь моя очередь выпить!
Оттолкнувшись правой ногой, она пронеслась по воздуху, словно ласточка, скользящая над водой. В одно мгновение она оказалась над медным чаном, склонила голову, сделала глоток вина и, легкая, как пушинка, приземлилась на оконную решетку с противоположной стороны. Хотя она была мастером фехтования и искусства «легкого тела» цингун, физическая сила не была ее сильной стороной. Она понимала: если этот громоздкий, тяжёлый чан полетит в её сторону, у неё не хватит сил ни поймать его, ни отбить — не говоря уже о том, чтобы швырнуть обратно в даоса, — поэтому она воспользовалась моментом, чтобы сделать глоток, заодно продемонстрировав свою ловкость.
В этот момент бронзовый чан продолжал стремительно лететь в сторону улицы. Внизу, где было полно людей, его падение неизбежно привело бы к страшной трагедии. Цю Чуцзи, встревожившись, уже приготовился спрыгнуть на улицу, чтобы перехватить чан. Вдруг, издав резкий свист, мимо него промелькнул Хань Баоцзюй; по его знаку желтый конь, ожидавший внизу, подскочил к самому краю улицы. Наблюдавшие сверху люди бросились к окнам: в воздухе человеческая фигура столкнулась с чаном, изменив траекторию его падения — теперь он летел не вниз, а вперед, по диагонали. И человек, и чан приземлились точно на седло желтого коня. Конь проскакал несколько шагов вперед, смягчая удар, затем резко развернулся и помчался прямо вверх по лестнице. Несмотря на то, что под его копытами разлетелись в щепки несколько ступеней, животное даже не споткнулось.
Хань Баоцзюй, прозванный «Божественный Князь лошадей», висел под брюхом коня; зацепившись левой ногой за стремя, он руками и правой ногой удерживал чан, не давая ему опрокинуться. Желтый конь двигался с поразительной скоростью и устойчивостью, взлетая по лестнице так же легко, как если бы скакал по ровной земле. Хань Баоцзюй ловко вскочил на спину коня, наклонился, сделал глубокий глоток вина из чана, а затем, взмахнув левой рукой, столкнул сосуд на пол. Громко рассмеявшись, он дернул за поводья — и желтый конь, словно небесный скакун, выпрыгнул в окно, мягко приземлившись посреди улицы. Хань Баоцзюй соскочил на землю, взял под руку Чжу Цуна, и они вместе направились обратно наверх.
Цю Чуцзи произнес:
— «Семь странных героев с Юга» — поистине достойны своей славы! Каждый из вас обладает выдающимся мастерством боевых искусств — я глубоко впечатлен. Из уважения к вам, семерым, я больше не буду донимать этого монаха. Пусть только отпустит тех двух несчастных женщин, и на этом мы закончим.
Кэ Чжэньэ произнес:
— Даос Цю, здесь вы неправы. Наставник Цзяому десятилетиями предавался аскезе; это человек великой добродетели, и мы всегда относились к нему с глубоким уважением. Храм Фахуа — прославленная буддийская обитель в округе Цзясин; разве может он служить местом, где против воли удерживают ни в чем не повинных женщин?
Цю Чуцзи ответил:
— В этом огромном мире немало проходимцев, которые создают себе репутацию с помощью обмана.
Хань Баоцзюй, разгневавшись, спросил:
— Выходит, вы не верите нашим словам?
Цю Чуцзи парировал:
— Я предпочитаю доверять собственным глазам.
Хань Баоцзюй осведомился:
— И что же вы намерены предпринять?
Несмотря на невысокий рост, голос его прозвучал властно и грозно.
Цю Чуцзи сказал:
— Это дело вас семерых никак не касается. Раз уж вы решили вмешаться, значит, уверены в своем мастерстве. Хоть я и скромный последователь Дао, готов испытать свои силы против ваших. Если проиграю — целиком полагаюсь на вашу милость.
Кэ Чжэньэ ответил:
— Коли вы тверды в своем решении, извольте озвучить условия.
Поразмыслив немного, Цю Чуцзи произнес:
— У меня нет к вам никаких прежних претензий. Я давно наслышан о благородстве «Семи странных героев Цзяннани» и не хотел бы портить наши отношения схваткой на мечах и кулаках. Давайте поступим так… — после чего громко позвал: — Эй, служитель! Принеси-ка четырнадцать больших чаш!
Служитель, который до этого прятался внизу, услышав зов — а заодно заметив, что шум наверху стих, — поспешил подняться и принес чаши.
Цю Чуцзи распорядился наполнить вином из медного чана большие чаши и расставить их в два ряда наверху. Повернувшись к «Семи странным героям», он предложил:
— А не устроить ли нам состязание в питье? Вы выпьете в общей сложности семь чаш, и я столько же — будем продолжать, пока не определится победитель. Что скажете?
Хань Баоцзюй, Чжан Ашэн и остальные — люди, отличавшиеся невероятной способностью к винопитию, — тут же согласились.
Однако Кэ Чжэньэ возразил:
— Семеро против одного — вряд ли такая победа будет достойной. Может, предложите что-то другое, даос?
Цю Чуцзи парировал:
— А с чего вы взяли, что непременно победите?
Хань Сяоин, прозванная «Мечницей из Юэ», отличалась смелым и прямодушным нравом. — Хорошо! — звонко воскликнула она. — Начнем с питья! Впервые встречаю человека, который так смотрит на нас семерых свысока!
С этими словами она схватила чашу и осушила её одним долгим, непрерывным глотком. От такой поспешности её бледные щеки мгновенно залил яркий румянец.
«Девица Хань, у вас поистине геройский дух, — заметил Цю Чуцзи. — Ну что, уважаемые, начнем? Остальные шестеро тоже подняли свои чаши и выпили.
Что же касается Цю Чуцзи, то он опустошал чаши одну за другой — каждая исчезала у него в горле за один стремительный глоток, без малейшей паузы. Слуга в трактире, придя в восторг от такого зрелища, громко закричал от радости и поспешил вновь наполнить все четырнадцать чаш. И все восемь участников снова выпили.
К началу третьего круга — а всего их было запланировано четырнадцать — Хань Сяоин, не отличавшаяся особой стойкостью к спиртному, почувствовала, что её правая рука слегка дрожит; она успела выпить лишь половину чаши.
Чжан Ашэн забрал у неё недопитую чашу со словами:
— Сестрица, давай я допью за тебя.
Хань Сяоин спросила:
— Даос, позволено ли такое?
Цю Чуцзи ответил:
— Конечно, какая разница, кто выпьет. Вскоре после этого и Цюань Цзиньфа достиг своего предела — ему пришлось выйти из игры.
Видя, что Цю Чуцзи осушил уже двадцать восемь чаш, а его лицо осталось совершенно бесстрастным, «Семь странных героев из Цзяннани» были поражены. Наблюдавший со стороны Ваньянь Хунле был ошеломлён; про себя он подумал:
«Вот бы этот старый даос напился до беспамятства — тогда «Семь странных героев» смогли бы воспользоваться моментом и прикончить его».
Цюань Цзиньфа прикинул: их осталось пятеро, и каждый из них способен перепить обычного человека — значит, они вполне могут осилить ещё по несколько чаш. Неужели этот даос сможет выпить ещё два десятка? Даже если его способность пить поистине бездонна, у человеческого желудка всё же есть предел. Но как раз в тот момент, когда он уже уверился в победе, его взгляд упал на пол: вокруг ног Цю Чуцзи расползалось большое мокрое пятно.
Встревоженный, он прошептал Чжу Цуну:
— Второй брат, посмотри на ноги даоса.
Чжу Цун взглянул и пробормотал:
— Плохи дела — он использует внутреннюю энергию, чтобы выводить вино через ступни.
Цюань Цзиньфа отозвался шёпотом:
— И правда! Не ожидал, что его внутренняя энергия настолько мощна. Что же нам делать?
Чжу Цун задумался:
— Раз он владеет таким мастерством, то может выпить хоть сотню чаш — и глазом не моргнёт. Нужна другая тактика.
Он отступил на шаг и внезапно провалился в отверстие в полу, пробитое ранее, с криком:
— Я пьян! Я пьян! — после чего тут же выпрыгнул обратно через тот же проём.
Когда начался очередной раунд возлияний, пространство вокруг ног Цю Чуцзи насквозь пропиталось влагой — казалось, будто прямо из половиц забил чистый родник. Заметив это, Нань Сижэнь, Хань Баоцзюй и остальные были поражены: осознав, сколь глубока внутренняя энергия этого человека, они прониклись к нему тайным восхищением.
Хань Баоцзюй поставил свою чашу с вином на стол, готовый признать поражение. Чжу Цун многозначительно взглянул на него, а затем обратился к Цю Чуцзи:
— Ваша внутренняя энергия, даос, достигла поистине сверхъестественного уровня — мы искренне восхищены. Однако сражаться впятером против одного — это вряд ли справедливо.
Цю Чуцзи, удивленный такими словами, спросил:
— И как же, брат Чжу, вы предлагаете поступить?
Чжу Цун улыбнулся и ответил:
— Почему бы нам не продолжить состязание так: каждый из нас сразится с вами один на один?
Услышав это, все пришли в недоумение. Раз уж пятерым из них всё равно не светила победа в состязании по выпивке, зачем же одному из них вступать в единоборство? Впрочем, остальные шесть «странных героев» знали: хотя их брат зачастую болтает всякие нелепости, он полон хитроумных замыслов, а его поступки нередко ставят в тупик. Раз уж он выступил с таким предложением — значит, наверняка припас какой-то трюк. И потому все предпочли промолчать.
Цю Чуцзи от души рассмеялся и сказал:
— Ну и упрямцы же вы, «Семеро странных героев с Юга»! Ладно, договоримся так: мы с вами, брат Чжу, допьём то, что осталось в этом чане. Если выйдет ничья — признаю своё поражение. По рукам?
В чане оставалось ещё около трети — добрых несколько десятков больших чаш, хватило бы, чтобы наполнить животы двум статуям Будды Майтрейи. Однако Чжу Цун остался совершенно невозмутим.
Рассмеявшись, он ответил:
— Пусть я и не великий пьяница, но, бывало, во время странствий по южным краям мне доводилось тягаться с весьма серьёзными противниками! Пьём до дна!
Взмахнув правой рукой с обтрёпанным веером — при этом левый рукав его одежды затрепетал в воздухе, — он принялся пить.
Цю Чуцзи, не отставая, выпивал чашу за чашей и спросил:
— Что же это были за серьёзные противники?
Чжу Цун поведал:
— Как-то раз, когда я был в царстве Тяньчжу (Индии), тамошний принц вывел огромного буйвола, чтобы тот состязался со мной в питье. В итоге — ничья: никто из нас не смог перепить другого!
Поняв, что это лишь шутка, призванная поддразнить его, Цю Чуцзи с пренебрежением фыркнул: «Пф-ф!» Но, наблюдая за Чжу Цуном — как тот, размахивая руками и неся всякую околесицу, опрокидывает чашу за чашей, — он заметил, что вино не проступает ни через кожу, ни через конечности. Стало ясно: тот не прибегает к внутренней энергии, чтобы вывести вино из организма. При этом его живот заметно раздулся, превратившись в крупный, выпирающий объем. Неужели он и вправду мог по собственному желанию увеличивать и уменьшать свой живот? Цю Чуцзи нашел это весьма странным. А Чжу Цун продолжал: «В позапрошлом году я побывал в Сиаме — ха! Вот уж где было по-настоящему удивительно. Сиамский премьер-министр вывел огромного белого слона, чтобы бросить мне вызов. Эта безмозглая туша выпила семь чанов — а как думаешь, сколько чанов выпил я?
Цю Чуцзи понимал, что тот лишь шутит, но, впечатленный его яркой и задорной манерой речи, не удержался и спросил:
— Сколько же чанов?
Выражение лица Чжу Цуна внезапно стало серьезным; понизив голос, он торжественно произнес:
— Девять чанов!
А затем, резко повысив тон, воскликнул:
— Пей! Пей же!
Сопровождая свои действия бурными, оживленными жестами — балансируя на грани между сильным опьянением и безумием, — он вместе с Цю Чуцзи в считанные мгновения опустошил медный чан. Хань Баоцзюй и остальные, даже не подозревавшие, что их товарищ обладает столь невероятной способностью к потреблению спиртного, были поражены и пришли в полный восторг.
Цю Чуцзи поднял большой палец вверх и заметил:
— Брат Чжу, вы поистине удивительный человек — снимаю перед вами шляпу!
Чжу Цун рассмеялся:
— Даос, вы справляетесь с вином с помощью внутренней энергии, а я полагаюсь на методы «внешние» — вернее, скажем так, «внетелесные». Смотрите!
Громко расхохотавшись, он внезапно сделал сальто назад, и в руках у него оказался деревянный бочонок. Он слегка встряхнул его — в воздухе разлился насыщенный винный аромат: бочонок был наполовину полон отменного вина. И хотя все присутствующие были искусными мастерами боевых искусств — причем, за исключением Кэ Чжэньэ, все обладали необычайно зорким взглядом, — никто из них так и не заметил, откуда взялся этот бочонок. Если взглянуть на живот Чжу Цуна, то он оставался таким же плоским, как и прежде; очевидно, бочонок был спрятан под его просторными одеждами. «Семь странных героев из Цзяннани» разразились шумным смехом, а вот выражение лица Цю Чуцзи изменилось — он помрачнел.
Чжу Цун был мастером мелких краж — пробираться куда-то тайком, что-то умыкнуть, влезть в чужой дом — за что и получил прозвище «Ученый ловких рук». Прием, который он использовал — прятать ведро под одеждой, — дошел и до наших дней. В современных цирковых номерах иллюзионист может выйти на сцену с пустыми руками, а через мгновение, сделав сальто, уже держит в руках чашу с золотыми рыбками. Еще один кувырок — и на сцене появляется чаша с чистой водой. Вскоре вся сцена оказывается заставлена десятками таких чаш, в каждой из которых плавает рыбка, — зрелище, приводящее зрителей в полный восторг и изумление. Именно этим искусством владел Чжу Цун. После того, как он во второй раз «свалился» с верхнего этажа, у него под одеждой уже было припрятано деревянное ведро. Его бессвязная болтовня и картинные взмахи веером во время «питья» — всё это было лишь уловкой, чтобы отвлечь внимание Цю Чуцзи. Раз уж фокусники способны проделывать подобные трюки на глазах у сотен людей, не раскрывая своего секрета, то неудивительно, что Цю Чуцзи, даже не заподозрив подвоха, не заметил, как Чжу Цун выливал чашу за чашей в спрятанное под одеждой ведро.
— Хм, — насмешливо фыркнул Цю Чуцзи, — и это ты называешь «пить»?
Чжу Цун рассмеялся:
— А то, что делал ты, — разве это питье? Мое вино попало в ведро, а твое — на пол. Какая разница?
Говоря это, он прохаживался туда-сюда, а затем «случайно» наступил в лужу пролитого вина рядом с ногами Цю Чуцзи. Он поскользнулся и повалился в сторону даоса, который инстинктивно протянул руки, чтобы поддержать его. Чжу Цун отпрыгнул назад, описал круг и затянул нараспев, громким и звучным голосом:
— Прекрасное стихотворение, поистине прекрасное! С древних времен луна в праздник Середины осени... сияет ярче всего; веет прохладный ветерок... и ночь становится всё безмятежнее. В бескрайнем небе... серебром мерцает Небесная река; во всех четырех морях... в кристально чистых водах резвятся рыбы и драконы...
Цю Чуцзи остолбенел:
«Это же незаконченное стихотворение, которое я сочинил в прошлый праздник Середины осени! Я носил его с собой, собираясь дописать еще четыре строки. Я никому его не показывал — откуда же он мог о нем узнать?»
Он полез за пазуху — и точно: бумажки с отрывком стихотворения там не оказалось.
Чжу Цун с сияющей улыбкой разложил лист бумаги на столе и заметил: «Кто бы мог подумать, даосский наставник, что вы не только владеете непревзойденным боевым мастерством, но и столь одарены в литературном искусстве! Я искренне восхищен — поистине восхищен!» Как выяснилось, его недавнее «падение» было лишь ловкой уловкой: воспользовавшись своим мастерством карманника, он сумел вытащить записку из рукава халата Цю Чуцзи.
Цю Чуцзи подумал про себя:
«Он залез ко мне в одежду, а я даже не заметил! Если бы вместо бумаги у него в руке был кинжал — остался бы я сейчас в живых? Очевидно, он сдержался».
Осознав это, он перестал сердиться.
— Раз уж вы, герой Чжу, составили мне компанию и мы вместе осушили этот чан с вином, — сказал он, — то я сдержу свое слово: признаю поражение. Сегодня здесь, в ресторане «Павильон Пьяного Бессмертного», я, Цю Чуцзи, оказался побежденным «Семью странными героями с Юга».
«Семь странных героев с Юга» дружно рассмеялись:
— Да что вы, вовсе нет! Это была просто дружеская забава, не стоит принимать всерьез!
Чжу Цун добавил:
— Ваша внутренняя энергия, даосский наставник, поистине глубока — нам до вашего уровня еще очень далеко.
Цю Чуцзи ответил:
— Хотя в состязании ничтожный даос признал поражение, всё же не может оставить в беде вдов двух моих друзей.
Он сложил руки в приветственном жесте, подхватил медный чан и заявил:
— Ничтожный даос отправляется в храм Фахуа, чтобы добиться их освобождения.
Кэ Чжэньэ сердито спросил:
— Вы же уже признали поражение — зачем снова вмешиваться в дела настоятеля Цзяому?
Цю Чуцзи парировал:
— Помощь тем, кто попал в беду, не имеет ничего общего с победой или поражением. Скажите, герой Кэ: если бы ваш друг попал в беду, а его вдову начали притеснять — разве вы не пришли бы ей на помощь?
Внезапно выражение его лица изменилось, и он воскликнул:
— Ого! Похоже, ты привел подкрепление! Но даже если ты собрал целую армию, я — твой дедушка — готов скорее расстаться с жизнью, чем отступить сейчас!
Чжан Ашэн заметил:
— Нас семеро братьев, неужели нам еще нужны посторонние?
Кэ Чжэньэ, который уже расслышал шум приближающихся к трактиру нескольких десятков человек — а также лязг оружия и звон тетив, — резко вскочил и крикнул:
— Всем отступить, хватайте оружие!
Едва Чжан Ашэн и остальные схватили свое снаряжение, как по лестнице раздался тяжелый топот, и на этаж ворвались десятки людей.
Обернувшись, они увидели несколько десятков крепких мужчин в форме солдат империи Цзинь. Цю Чуцзи, который до этого момента еще сохранял некоторое уважение к «Семи странным героям Цзяннани» — полагая, что их просто ввел в заблуждение монах Цзяому, — старался оставлять возможность для примирения. Но, увидев целый отряд цзиньских солдат, он пришел в ярость:
— Монах Цзяому! «Семь странных героев с Юга»! — взревел он. — Выходит, вы привели сюда захватчиков-цзиньцев? Как у вас хватает совести называть себя людьми чести и рыцарства?!
Хань Баоцзюй сердито парировал:
— Кто вообще привел сюда этих цзиньских солдат?
На самом деле эти люди были приближенными Ваньянь Хунле. Заметив, что их принц долго не возвращается, они пошли по его следам. Узнав о жестокой схватке в трактире «Цзуйсянь» и испугавшись за безопасность принца, они поспешили на место событий.
Цю Чуцзи холодно фыркнул:
— Хорошо, очень хорошо! С меня хватит — но это еще не конец!
Подхватив бронзовый чан, он решительно зашагал к лестнице.
Кэ Чжэньэ поднялся и окликнул его:
— Даос Цю, постойте! Здесь вышло недоразумение!
Не останавливаясь, Цю Чуцзи бросил в ответ:
— Недоразумение? Если вы такие уж «герои и люди чести», зачем же звать цзиньских солдат в драку?
— Кэ Чжэньэ возразил:
— Мы никого не звали!
Цю Чуцзи парировал:
— Я ведь не слепой, верно?
Кэ Чжэньэ, который как раз был слеп, крайне болезненно относился к своему недугу; задетый этими словами, он взмахнул железным посохом и бросился вперед с криком:
— Ну и что, что я слеп?!
Не говоря больше ни слова, Цю Чуцзи вскинул левую руку и нанес удар прямо по макушке одного из солдат армии Цзинь. Череп того размозжило, и он скончался на месте.
— Вот вам и пример! — бросил Цю Чуцзи. Взмахнув полами своего халата, он прямиком направился вниз по лестнице.
Увидев, что их товарищ убит, воины чжурчжэней пришли в замешательство; несколько человек тут же метнули копья в спину Цю Чуцзи. Даже не обернувшись — словно у него были глаза на затылке, — Цю Чуцзи протянул руку и отбил все копья.
В тот момент, когда солдаты уже собирались броситься в атаку, Ваньянь Хунле поспешно приказал им остановиться. Повернувшись к Кэ Чжэнь’э, он произнёс:
— Этот дерзкий даос совершенно неисправим. Может, выпьем вместе и обсудим, как с ним поступить?
Услышав, как тот отдаёт приказы воинам, Кэ Чжэньэ понял, что перед ним их предводитель, и рявкнул:
— Проваливай к чертям!
Ваньянь Хунле опешил.
Хань Баоцзюй добавил:
— Наш старший брат велел тебе проваливать! — и, резко дернув правым плечом, с силой толкнул Ваньянь Хунле в левый бок, отчего тот попятился на несколько шагов.
Семь странных героев с Юга» вместе с монахом Цзяому спрыгнули вниз с верхнего этажа.
Чжу Цун, замыкавший группу, проходя мимо Ваньянь Хунле, похлопал его веером по плечу:
— Скажи-ка, — усмехнулся он, — ты уже продал ту женщину, которую похитил? Может, продашь её мне? Ха-ха-ха!
С этими словами он поспешил вниз по лестнице. Хотя раньше Чжу Цун не знал, кто такой Ваньянь Хунле на самом деле, он видел, как тот обращался с Бао Сижо в постоялом дворе, и понял, что они вовсе не супруги. А услышав, как этот человек хвастается своим несметным богатством, Чжу Цун решил преподать ему небольшой урок — прихватил немного его золота и серебра. Теперь же, узнав, что этот человек — один из предводителей чжурчжэней, Чжу Цун счёл бы просто несправедливостью не забрать у него всё золото и серебро!
Ваньянь Хунле полез за пазуху — и обнаружил, что золото и серебро, которые были при нём, снова исчезли. Поняв, что эти люди обладают выдающимися боевыми навыками, он благоразумно решил даже не заикаться о том, чтобы нанять невысокого коренастого мужчину в качестве наставника по верховой езде. Более того, если бы они узнали, что с ним находится Бао Сижо, это привело бы к полнейшей катастрофе. К счастью, Цю Чуцзи и «Семь странных героев» были по-прежнему заняты выяснением отношений между собой; если бы он не ушел немедленно, то вполне мог бы здесь погибнуть. Он поспешил обратно на постоялый двор, забрал Бао Сижо и в ту же ночь бежал на север, направляясь в область Дасин — центральную столицу империи Цзинь.
Незадолго до этого Цю Чуцзи расправился с предателем Ван Даоцянем, а во время пребывания в деревне Нюцзя познакомился с Го Сяотянем и Ян Тесинем. Расправившись с преследовавшими его солдатами империи Цзинь и правительственными агентами — что заметно подняло ему настроение, — он отправился в Линьань, где несколько дней наслаждался видами у озера. На холме Гэлин, возвышающемся над Западным озером Сиху, когда-то занимался алхимией Гэ Хун, живший в эпоху династии Цзинь; это место было прославленной даосской обителью. По утрам Цю Чуцзи обычно гулял в окрестностях, а после полудня в одном из местных даосских храмов предавался упражнениям по совершенствованию внутренней энергии и изучению даосских канонов.
Однажды, проходя через квартал Цинхэфан, он заметил несколько десятков солдат, бредущих по улице в крайне жалком виде: шлемы отброшены в сторону, доспехи смяты, луки и копья переломаны — было очевидно, что это остатки разгромленного отряда.
Озадаченный, он подумал:
«Мы сейчас не воюем с империей Цзинь, да и о разбойниках в этих краях ничего не слышно. Где же эти воины потерпели такое поражение?»
Он расспросил местных жителей, но те тоже ничего не знали. Движимый любопытством, он стал издалека следить за солдатами и увидел, как они вошли в казармы Шестого батальона гарнизона Вэйго.
Той же ночью он тихо пробрался в казармы, схватил одного из солдат и, оттащив его в ближайший переулок, принялся допрашивать. Солдат, который крепко спал, внезапно ощутил у своего горла острое лезвие; охваченный ужасом, он не посмел ничего утаить и в подробностях рассказал о том, что произошло в деревне Нюцзя, где была предпринята попытка схватить Го Сяотяня и Ян Тесиня. Цю Чуцзи тяжко застонал от горя, узнав из рассказа солдата, что Го Сяотянь был убит на месте, а Ян Тесинь — тяжело раненный и пропавший без вести — почти наверняка тоже погиб. Солдат добавил, что жен обоих мужчин захватили живыми, но во время их перевозки внезапно появилась таинственная группа вооруженных людей и атаковала конвой, в результате чего солдаты потерпели сокрушительное поражение. Цю Чуцзи охватили скорбь и возмущение.
Понимая, что молодой солдат лишь выполнял приказ и у него не было иного выбора, он не стал срывать на нем гнев.
Вместо этого он спросил:
— Кто ваш командир?
Солдат, запинаясь, ответил:
— Командир… его… его фамилия Дуань… а зовут его… Дуань Тяньдэ.
Цю Чуцзи отпустил солдата и пробрался в командный пункт, чтобы найти Дуань Тяньдэ, но того нигде не оказалось.
Рано утром следующего дня перед командным пунктом на шесте была выставлена отрубленная голова — в назидание всем окружающим. Присмотревшись, Цю Чуцзи с ужасом узнал голову своего нового знакомого — Го Сяотяня.
Охваченный глубокой скорбью и яростью, он подумал:
«Цю Чуцзи, о Цю Чуцзи! Эти люди были потомками верных и праведных патриотов; они из чистого радушия пригласили тебя выпить, а из-за тебя их семьи погибли, а жизни — разрушены. Если ты не отомстишь за них, разве можно после этого называть себя мужчиной?»
В порыве ярости он схватил камень и ударил им по основанию шеста — каменные осколки разлетелись во все стороны.
С большим трудом дождавшись полуночи, он взобрался на высокий шест, снял отрубленную голову Го Сяотяня и поспешил к берегу Западного озера. Там он вырыл яму и предал голову земле.
Отдав дань уважения несколькими поклонами, он со слезами на глазах произнес:
— Я когда-то обещал обучить ваших потомков боевым искусствам — и долг чести обязывает меня сдержать это слово. Если мне не удастся воспитать из ваших детей настоящих героев, то как я смогу взглянуть вам в глаза в загробном мире?
Он твердо решил сначала найти Дуань Тяньдэ и убить его, отомстив за Го и Яна, а затем спасти их жен и обеспечить их безопасность — надеясь, что по милости Небес женщины носят во чреве детей героев, и род их не прервется.
Две ночи подряд он пробирался на шестой пост гарнизона Вэйго, но так и не смог обнаружить его командира, Дуань Тяньдэ. Похоже, тот был слишком привязан к собственному комфорту, чтобы соблюдать воинскую дисциплину, и предпочитал не делить с солдатами тяготы походной жизни.
На утро третьего дня он прямиком направился к главным воротам поста и громогласно потребовал:
— Где Дуань Тяньдэ? Выходи немедленно!
Внутри казармы Дуань Тяньдэ допрашивал Ли Пин — жену Го Сяотяня, — пытаясь выведать, с кем из подозрительных людей мог быть связан ее муж. Внезапно снаружи поднялся страшный шум. Выглянув в окно, Дуань увидел высокого, внушительного вида даосского монаха: тот использовал двух солдат, словно дубины, размахивая ими во все стороны, отчего гарнизонные воины кричали от боли.
Один из офицеров истошно вопил:
— Стреляйте! Пускайте стрелы!
Но в возникшей неразберихе одни солдаты находили луки, но не могли отыскать стрелы, а другие держали стрелы, но не находили луков.
В ярости Дуань Тяньдэ выхватил саблю и выскочил наружу с криком:
— Вы что, вздумали поднять мятеж?
Он с силой рубанул по горизонтали, целясь в пояс Цю Чуцзи. Поняв, что перед ним офицер, Цю Чуцзи отшвырнул солдата, которого до этого держал в руках. Даже не попытавшись уклониться или парировать удар, он рванулся вперёд, схватил офицера за запястье и потребовал:
— Где этот негодяй Дуань Тяньдэ?
Ощущая невыносимую боль в руке и онемение, расползающееся по всему телу, Дуань Тяньдэ поспешно спросил:
— Даос, вы ищете командира Дуаня? Он... он сейчас пьет вино на лодке на Западном озере; не уверен даже, вернется ли он сегодня.
Цю Чуцзи, поверив ему, ослабил хватку. Дуань Тяньдэ обернулся к двум своим солдатам и скомандовал:
— Живо, отведите этого даоса к озеру, найдите командира Дуаня!
Солдаты, еще не поняв, в чем дело, замешкались, но Дуань Тяньдэ рявкнул:
— Идите! Сейчас же! Не злите даоса!
Поняв, чего от них хотят, солдаты развернулись и ушли, а следом за ними — Цю Чуцзи.
Дуань Тяньдэ не осмелился оставаться на месте ни секунды дольше. Он быстро собрал несколько солдат, взял под стражу Ли Пин и бросился наутек — в сторону восьмой роты батальона Сюнцзе. Командир этой роты был его близким собутыльником; узнав о случившемся, он пришел в ярость и начал спешно собирать отряд, чтобы выследить и убить «проклятого даоса». Внезапно снаружи поднялся шум — доложили, что какой-то даос с боем прорвался в лагерь. Похоже, солдаты, которым поручили «сопровождать» его, не выдержали давления и выдали места, где обычно бывал Дуань Тяньдэ.
Испуганный до смерти — словно птица, вздрагивающая от одного лишь звука тетивы, — Дуань Тяньдэ не стал терять ни слова.
Он снова схватил своих людей, прихватил Ли Пин и пустился в бега — на этот раз к расположению второй роты батальона Цюаньцзе, находившейся за городской стеной. Поскольку этот пост располагался в глухом месте, Цю Чуцзи не смог сразу выйти на его след. Когда паника немного улеглась, Дуань Тяньдэ вспомнил, как этот даос на глазах у сотен солдат прорвался сквозь строй, — и по спине его пробежала дрожь. Тем временем запястье начало пульсировать от острой боли и стремительно опухать. Прибывший военный лекарь осмотрел руку и обнаружил, что от хватки даоса две кости в запястье оказались раздроблены. После того как ему наложили шину и перевязали запястье, Дуань Тяньдэ — слишком напуганный, чтобы возвращаться домой, — остался ночевать в казарме Второй роты. Среди ночи снаружи поднялся шум; дежурные часовые внезапно исчезли.
Дуань Тяньдэ вскочил на ноги, осознав, что солдаты, должно быть, попал в руки даоса и были допрошены. В какой бы военный лагерь он ни сбежал, даос непременно его выследит. В честном бою ему с даосом не тягаться, а бегство тоже кажется невозможным — что же делать? Даос уже вычислил его и явно преследует именно его; даже если в лагере полно солдат, они вряд ли смогут гарантировать ему безопасность.
В панике он вспомнил, что его дядя принял монашеский постриг в храме Юньси. Дядя славился своим грозным боевым мастерством — быть может, удастся найти у него убежище? К тому же, Дуань Тяньдэ догадался, что преследование со стороны даоса наверняка связано с делом Го Сяотяня. Если оставить Ли Пин при себе, в критический момент её можно будет использовать как заложницу, вынудив злобного даоса отступить. Не теряя ни минуты, он заставил Ли Пин облачиться в солдатскую форму, вывел её через задние ворота казармы и глубокой ночью направился к храму Юньси, пробираясь по пересеченной, неровной местности.
Его дядя, давно ставший монахом, носил имя Куму «Сухое дерево» и был настоятелем храма Юньси. В миру он был военным офицером, а его боевое искусство восходило к подлинной традиции школы Сянься — ответвлению шаолиньской школы, зародившемуся в приграничном районе провинций Чжэцзян и Фуцзянь. Он всегда презирал Дуань Тяньдэ и старался не иметь с ним никаких дел, поэтому, увидев его глубокой ночью — растрепанного и доведенного до отчаяния, — был немало удивлен.
— Зачем ты пришел? — холодно спросил он.
Дуань Тяньдэ знал, что его дядя люто ненавидит захватчиков-цзиньцев. Если он признается, что вступил в ряды армии Цзинь, чтобы схватить или убить Го и Яна, дядя, скорее всего, прикончит его на месте. Предугадав такой поворот событий, Дуань Тяньдэ еще по дороге сочинил подходящую историю. Увидев враждебное выражение лица дяди, он поспешно опустился на колени и принялся бить поклоны, умоляя:
— Дядюшка, меня обидели — прошу, помогите мне добиться справедливости!
— Ты ведь занимаешь должность в гарнизоне, — парировал даос Куму. — Люди должны благодарить Небо и Земли, пока ты до них не добрался, — кто же посмеет обидеть тебя?
Понимая, что чем жалостливее он будет выглядеть, тем правдоподобнее прозвучит его рассказ, Дуань Тяньдэ воскликнул:
— Я заслуживаю смерти, поистине заслуживаю смерти! На днях я отправился с приятелями в увеселительный квартал к западу от моста Цинлэн...
Куму резко фыркнул, и его лицо мгновенно помрачнело. В эпоху династии Сун кварталы с весёлыми домами часто называли «вашэ» или «вацзы» — эти термины восходят к образу «черепицы, что сходится, а затем рассыпается», намекая на мимолетный, преходящий союз, который так же легко возникает, как и распадается.
Дуань Тяньдэ продолжил:
— Есть у меня одна знакомая — куртизанка. Сидели мы, выпивали, она мне пела, как вдруг заявился даосский монах. Услышал её пение и давай настаивать, чтобы она бросила меня и пошла развлекать его...
Куму, явно недовольный, резко бросил:
— Чушь! С чего бы человеку духовного сана оказаться в таком грязном месте?
Дуань Тяньдэ ответил:
— Вот именно! Я тут же посмеялся над ним и велел убираться. Но этот даос оказался до крайности злобным: проклял меня, заявил, что скоро я лишусь головы — мол, время сейчас такое, а я всё дурью маюсь.
Куму переспросил:
— Лишишься головы?
Дуань Тяньдэ пояснил:
— Он сказал, что войска чжурчжэней из империи Цзинь вот-вот переправятся через реку на юг и перебьют всех до единого солдат нашей династии Сун.
Куму вспыхнул от гнева:
— Он правда так сказал?
— Именно так, — подтвердил Дуань Тяньдэ. — У меня, знаете, характер горячий — я начал с ним спорить: мол, даже если цзиньцы переправятся, мы будем биться насмерть, и ещё неизвестно, кто победит.
Эти слова пришлись Куму по душе, он принялся энергично кивать — пожалуй, впервые с момента рождения племянник сказал что-то действительно толковое. Заметив, что Куму кивает, Дуань Тяньдэ внутренне ликовал, но продолжил:
— Слово за слово — завязалась драка. Одолеть этого мерзкого даоса мне было не под силу. Он погнался за мной, и, не видя иного выхода, я прибежал к вам, дядюшка, за помощью.
Куму покачал головой:
— Я монах, мне нет дела до твоих низкопробных разборок из-за женщин.
Дуань Тяньдэ взмолился:
— Дядюшка, умоляю, спасите мне жизнь! Клянусь, больше никогда подобным заниматься не буду.
Вспомнив о прежней связи с братом — и ощутив гнев из-за дерзких слов даоса, — Куму произнёс:
— Что ж, хорошо. Можешь остаться в храмовом гостевом доме на несколько дней, переждать здесь. Но запомни: никаких глупостей.
Дуань Тяньдэ охотно согласился, то и дело кивая.
— Подумать только, военный офицер — а такой совершенно никчёмный человек, — вздохнул Куму,— Если войска Цзинь переправятся через реку и пойдут в наступление, что с нами будет? Увы... в былое время я...»
Ли Пин, которую Дуань Тяньдэ удерживал в плену, угрожая ей, стояла в стороне; она слушала его наглую ложь, но не смела вымолвить ни слова.
Во второй половине дня монах, отвечающий за прием гостей, поспешно вошел к Ку Му и доложил:
— Там снаружи даос — шумит, безобразничает, ведет себя крайне агрессивно. Требует... требует, чтобы вышел чиновник Дуань.
Ку Му позвал Дуань Тяньдэ.
— Это он! — в испуге воскликнул тот. — Точно он!
— Этот даос ведет себя крайне вызывающе, — спросил Ку Му, — к какой школе или направлению он принадлежит?
— Понятия не имею, откуда взялся этот бродячий даос, — ответил Дуань Тяньдэ, — боевые искусства у него, похоже, не особо выдающиеся, зато физическая сила — невероятная. Я оказался бессилен его удержать.
— Хорошо, — сказал Ку Му. — Я сам с ним поговорю.
С этими словами он направился в главный зал.
Цю Чуцзи уже собирался силой прорваться во внутренние покои; настоятель храма отчаянно пытался его остановить, но безуспешно. Ку Му подошел ближе и слегка толкнул Цю Чуцзи в руку, направив туда свою внутреннюю энергию, чтобы вытолкнуть незваного гостя из зала. К своему ужасу, он почувствовал, будто толкнул не человека, а груду ваты. Поняв, что дело неладно, он попытался отвести силу, но было уже поздно — его самого отбросило назад. С глухим стуком он врезался спиной в алтарный стол; дерево треснуло и разлетелось в щепки, стол накренился, а курильница и подсвечники с грохотом рухнули на пол.
Потрясенный, Ку Му спросил:
— Даос, что привело вас в нашу скромную обитель? Чем я могу вам помочь?
— Я пришел за негодяем по фамилии Дуань, — ответил Цю Чуцзи.
Понимая, что не сможет одолеть этого человека, Ку Му произнес:
— Мы, отрекшиеся от мира, следуем принципу сострадания. К чему же последователю Пути опускаться до уровня обычного мирянина?
Не обращая на него внимания, Цю Чуцзи широкими шагами направился вглубь зала. К тому времени Дуань Тяньдэ уже взял Ли Пин под стражу и спрятал её в тайной комнате. Храм Юньци был популярным местом паломничества, а поскольку стояла весна — пора самого оживлённого посещения храмов, — верующие со всех сторон прибывали сюда непрерывным потоком. Понимая, что проводить силовой обыск будет неудобно, Цю Чуцзи издал холодный, насмешливый смешок и отступил.
Дуань Тяньдэ выбрался из своего укрытия.
Ку Му возмущённо спросил:
— Что значит «какой-то бродячий даос»? Если бы он не проявил милосердия, моя никчемная жизнь давно бы оборвалась!
Дуань Тяньдэ ответил:
— Этот злобный даос, скорее всего, шпион, подосланный чжурчжэнями из империи Цзинь — иначе с чего бы ему так упорно досаждать чиновнику нашей Великой Сун?
Монах, отвечающий за приём гостей, вернулся и доложил, что даос уже ушёл.
— Что он сказал? — спросил Ку Му.
Монах ответил:
— Он сказал, что если храм не выдаст... того самого чиновника Дуаня, то он непременно добьётся своего.
Пристально посмотрев на Дуань Тяньдэ, Ку Му произнёс:
— Ты рассказал далеко не всё, но я не стану допытываться. Однако мастерство этого даоса пугающе велико; если попадёшься ему в руки — считай, что ты покойник.
Подумав немного, он продолжил:
— Тебе здесь больше оставаться нельзя. Мой младший соученик, мастер дзэн Цзяо Му, обладает гораздо более высоким уровнем мастерства, чем я, — пожалуй, только он один и сможет противостоять этому человеку. Отправляйся к нему и попроси об убежище.
Дуань Тяньдэ получил рекомендательное письмо, в ту же ночь нанял лодку и отправился в Цзясин, чтобы найти приют у мастера дзэн Цзяо Му — настоятеля храма Фахуа.
Цзяо Му не знал, что спутницей мужчины была женщина, но, поскольку тот предъявил письмо от своего шисюна старшего соученика, Цзяо Му позволил им остановиться в храме. Тем временем Цю Чуцзи, выследивший их, тоже прибыл на место. Заглянув в задний двор через стену храма Фахуа, он увидел, как Дуань Тяньдэ тащит за собой Ли Пин; та, вне себя от ярости, бранилась и отчаянно сопротивлялась.
Узнав в женщине вдову Го Сяотяня, Цю Чуцзи перемахнул через стену, чтобы вмешаться, но Дуань Тяньдэ к тому моменту уже успел затащить Ли Пин в погреб. Полагая, что Бао Сижо тоже прячут где-то в храме, Цю Чуцзи обыскал всё, однако никого не нашел, после чего потребовал, чтобы Цзяо Му выдал женщину. Став свидетелем происходящего, он наотрез отказался верить любым объяснениям Цзяо Му. Конфликт обострился, и Цю Чуцзи продемонстрировал свое мастерство, дав понять Цзяо Му, что тот не может тягаться с ним в боевых искусствах. Зная, что Цзяо Му поддерживает добрые отношения с «Семи странными героями с Юга», Цю Чуцзи предложил встретиться в ресторане «Цзуйсянь». Большой медный чан, который Цю Чуцзи позже принес с собой, был как раз взят из храма Фахуа. Когда же впоследствии в ресторане «Цзуйсянь» они столкнулись с солдатами чжурчжэньской империи Цзинь, подозрения Цю Чуцзи лишь укрепились. Сам же Цзяо Му имел весьма смутное представление о том, что происходит на самом деле. Покинув трактир вместе с «Семи чудаками из Цзяннани», он отправился вместе с ними в храм Фахуа. Он пояснил, что его старший соученик, мастер чань Ку Му, порекомендовал ему обратить внимание на кое-кого, и добавил:
— Я давно слышал, что семь мастеров школы Цюаньчжэнь владеют выдающимся боевым искусством, унаследовав подлинное учение покойного наставника Чунъяна. Среди них особенно выделяется Чанчунь-цзы — он полностью оправдывает свою славу. Хотя человек он, возможно, и вспыльчивый, вряд ли он станет затевать ссору без причины. Поскольку у него нет ко мне никакой неприязни, значит, здесь кроется какое-то серьезное недоразумение.
Цюань Цзиньфа предложил:
— Может быть, стоит привести тех двоих, о которых говорил ваш старший соученик, и как следует их допросить?
Цзяо Му ответил:
— Верно, я ведь еще толком их не расспросил.
В тот момент, когда он уже собирался послать кого-нибудь за Дуань Тяньдэ, Кэ Чжэньэ вмешался:
— У этого Цю Чуцзи характер — хуже некуда. Примчался такой бешеный, ни во что нас, мастеров Цзяннани, не ставит! Пусть его школа Цюаньчжэнь и верховодит на Севере, но здесь, на Юге, ему не позволено вести себя как вздумается — это никуда не годится! Если недоразумение не удастся уладить миром и дело дойдет до драки, то в поединке один на один никто из нас ему не ровня. Ясно же, что пришел он сюда явно не с добрыми намерениями…
Чжу Цун предложил:
— А что, если нам всем вместе на него навалиться?
Хань Баоцзюй возразил:
— Восьмером на одного? Разве так подобает поступать настоящим героям?
Цюань Цзиньфа парировал:
— Мы же не собираемся его убивать — просто заставим успокоиться и выслушать объяснения мастера Цзяо Му.
Хань Сяоин добавила:
— Если в мире боевых искусств узнают, что мастер Цзяо Му и «Семь странных героев из Цзяннани» сообща напали на одного человека, разве это не погубит нашу репутацию?
Не успели они прийти к единому мнению, как из главного зала донесся оглушительный грохот — словно столкнулись два огромных колокола, — отчего в ушах у всех зазвенело.
Кэ Чжэньэ вскочил на ноги и воскликнул:
— Он здесь!
Когда все восемь бросились в главный зал, раздался еще один громоподобный удар, сопровождаемый резким треском ломающегося металла. Они увидели Цю Чуцзи: он держал медный чан и с силой колотил им по большому железному колоколу, висевшему в зале. После нескольких ударов сам чан начал трескаться.
Борода даоса топорщилась, глаза вылезли из орбит — он был охвачен неудержимой яростью. «Семь странных героев с Юга» не знали, что Цю Чуцзи обычно вовсе не отличается подобной несдержанностью; они не догадывались, что его гнев копился несколько дней, пока он безуспешно пытался выследить Дуань Тяньдэ, — к тому же, это чувство усугублялось его глубокой ненавистью к захватчикам-цзиньцам. Приняв его действия за произвол сильного по отношению к слабым, «Семь странных героев» решили вступить с ним в ожесточенный бой. Чем громче была слава «Семи мастеров Цюаньчжэня», тем меньше «Семь странных героев» были склонны уступать; будь Цю Чуцзи кем-то менее значительным, конфликт, возможно, удалось бы легко разрешить путем переговоров.
— Сестренка, в бой! — крикнул Хань Баоцзюй. Будучи двоюродным братом Хань Сяоин и самым вспыльчивым из всей компании, он мгновенно выхватил висевший у него на поясе «золотой драконий кнут».
Применив прием «Ветер сметает разрозненные облака», он хлестнул кнутом, стремясь обвить его вокруг правого запястья Цю Чуцзи, державшего медный чан. В тот же миг Хань Сяоин обнажила длинный меч и направила его прямо в середину спины Цю Чуцзи.
Столкнувшись с атаками спереди и сзади, Цю Чуцзи резко взмахнул правой рукой назад — раздался звон: «Дзынь!» — это «золотой драконий кнут» ударился о медный чан. В то же время он слегка сместил тело, без усилий уклонившись от направленного ему в спину удара мечом.
В глубокой древности царства У и Юэ были заклятыми врагами. Гоуцзянь, правитель Юэ, претерпел тяжкие лишения — как гласит предание, он «спал на хворосте и вкушал желчь», — вынашивая планы погубить царство У.
Благодаря полководцу У Цзысюю и стратегу Сунь У, армия У превратилась в первоклассную военную силу; их превосходная тактика оказалась непреодолимым препятствием для войск Юэ. Однажды в Юэ прибыла прекрасная девушка, мастерски владевшая мечом. Фань Ли, высокопоставленный сановник, привлек её к обучению юэских воинов, и именно благодаря этой подготовке они в конечном итоге одержали победу над царством У. В окрестностях Цзясина произошло немало сражений между этими двумя государствами, и именно здесь сохранилось искусство «фехтования девы из Юэ». Техники, которым обучала эта дева, были предназначены для поля боя — они отлично подходили для того, чтобы сразить вражеского военачальника или повалить боевого коня, — однако им недоставало той гибкости и плавности движений, которые требовались в поединках с мастерами боевых искусств из мира цзянху.
К концу эпохи династии Тан один из мастеров меча в Цзясине усовершенствовал эти древние приемы, наполнив их большей сложностью и тонкостью. Хань Сяоин переняла этот стиль у своего наставника; хотя она еще не достигла вершин мастерства, её владение мечом было поистине выдающимся — за что она и получила прозвище «Дева-мечник из Юэ».
После нескольких обменов ударами Цю Чуцзи разгадал все тонкости её стиля и в ответ резко ускорил темп боя. И хотя движения Хань Сяоин были стремительны, Цю Чуцзи двигался еще быстрее. Правой рукой он с помощью медного чана парировал удар «Золотого драконьего хлыста» Хань Баоцзюя, а левой ладонью нанес молниеносный удар, переходя в яростное наступление — он стремился выбить меч из рук Хань Сяоин.
В одно мгновение Хань Сяоин оказалась в критическом положении: отступая под натиском противника, она в конце концов прижалась спиной к статуе Будды.
Нань Сижэнь, «Дровосек с Южных гор», и Чжан Ашэн, «Смеющийся Майтрея», вступили в схватку: первый — со стальным коромыслом в руках, второй — с острым мясницким ножом. В разгар ожесточенного боя Цю Чуцзи внезапно выбросил левую ладонь в сторону лица Чжан Ашэна. Тот откинулся назад, уходя от удара, но это оказалось лишь уловкой: противник тут же нанес резкий удар ногой. Почувствовав острую боль в запястье, Чжан Ашэн выпустил нож, и тот отлетел в сторону. Впрочем, поскольку в рукопашном бою он был куда сильнее, чем в фехтовании, потеря оружия ничуть его не смутила. Перенеся вес тела на левую ногу, он сделал обманное движение правой ладонью, а затем — с резким свистом — нанес мощный, молниеносный удар левым кулаком.
Цю Чуцзи воскликнул:
— Хорошо! — и, ловко уклонившись от удара, добавил с сожалением:
— Как жаль, как же жаль!
Чжан Ашэн спросил:
— Что же тут такого прискорбного?
Цю Чуцзи ответил:
— Жаль, что человек, обладающий столь выдающимся мастерством, опустился до того, что связался с порочными монахами и стал прислужником захватчиков-цзиньцев!
В ярости Чжан Ашэн закричал:
— Ах ты, бесстыдный даос-разбойник! Это ты — прислужник цзиньцев! — и нанес три стремительных удара кулаком.
Цю Чуцзи отступил, наклонив свой медный чан; раздался резкий металлический лязг — следующие два удара Чжан Ашэна пришлись прямо по сосуду.
Поняв, что даже объединив усилия, они по-прежнему остаются в невыгодном положении, Чжу Цун подал знак Цюань Цзиньфа, и оба атаковали с разных сторон.
Цюань Цзиньфа сражался с помощью больших железных весов-безмена: длинный стержень служил копьем или посохом, крюк можно было метнуть, словно абордажную «кошку», а гирю — использовать как кистень на цепи; одно оружие — три способа применения.
Чжу Цун, мастер воздействия на жизненно важные точки, использовал веер из промасленной бумаги со стальными спицами — он проскальзывал сквозь град ударов, нацеливаясь на уязвимые точки противника.
Медный чан в руках Цю Чуцзи вращался и перемещался, словно огромный щит, — разве могло хоть какое-то оружие пробить такую защиту? Пока левая рука даоса проводила захваты и наносила удары, он при любой возможности переходил в контратаку. И хотя тяжелый чан несколько сковывал его движения, в бою против нескольких противников он оказался скорее подспорьем, чем помехой, позволяя отражать любые выпады.
Видя, что схватка становится всё более ожесточенной, Цзяо Му, опасаясь, что затяжной бой неизбежно приведет к жертвам с обеих сторон, в отчаянии воскликнул:
— Остановитесь! Прошу вас, выслушайте меня!
Но бойцы были уже настолько захвачены пылом сражения, что не могли себя сдержать.
Цю Чуцзи рявкнул:
— Мерзавец! Кто станет слушать твой бред? Получай!
Внезапно, применив сложную, постоянно меняющуюся комбинацию ударов кулаками и ладонями, он обрушил на противника серию смертоносных атак.
В разгар схватки он резко нанес удар ладонью, яростно целясь в плечо Чжан Ашэна. Этот прием — «Гора, нисходящая с небес» — отличался причудливой, непредсказуемой траекторией и такой невероятной скоростью, что уклониться от него Чжан Ашэну казалось совершенно невозможно.
Цзяо Му вскрикнул:
— Даос, остановись! Не наноси смертельный удар!
Цю Чуцзи становилось всё труднее противостоять шестерым противникам, каждый из которых был весьма искусен. Он опасался, что если схватка затянется, то в конечном итоге он будет подавлен — тем более что двое других оставались в стороне, наблюдая, словно тигры, готовые к прыжку. Если бы и они вступили в бой, Цю Чуцзи вполне мог найти свою погибель здесь, в древнем южном храме. Заметив наконец брешь в обороне врага, он, не колеблясь, вложил всю свою мощь в один удар ладонью.
Чжан Ашэн, практиковавший технику закалки тела «железная рубашка» — для чего он нередко, обнажившись по пояс, боролся с быками, — обладал невероятно крепким телосложением, а его кожа была прочной, словно воловья шкура. Поняв, сколь опасен приближающийся удар, но не успев уклониться, он направил свою внутреннюю энергию ци в плечо и издал громогласный крик:
— Хорошо! — жёстко приняв удар на себя.
Раздался резкий хруст: мощь удара, усиленная превосходной внутренней энергией школы Цюаньчжэнь, начисто переломила ему кость в плече.
Встревоженный Чжу Цун стремительно выбросил вперёд свой веер с железными спицами, целясь в акупунктурную точку «Сюаньцзи» на теле Цю Чуцзи. Это был приём «защита через нападение», продиктованный опасением, что Цю может воспользоваться преимуществом и добить раненого пятого брата.
Ранив одного из противников, Цю Чуцзи воодушевился. Среди мелькающих клинков и оружия его ладонь двигалась с яростью железного когтя. Раздался возглас: «Ай-я!» — Цю Чуцзи ухватил гирю от безмена, которую держал Цюань Цзиньфа. Цю резко дёрнул её на себя, и Цюань, не удержавшись, подался вперёд на два фута.
Затем Цю Чуцзи сдвинул массивный бронзовый чан, преграждая путь Нань Сижэню и Чжу Цуну, и одновременно нанёс удар левой ладонью в макушку Цюань Цзиньфа.
Хань Баоцзюй и Хань Сяоин, охваченные ужасом, подпрыгнули в воздух и обрушили своё оружие на голову Цю Чуцзи. Вынужденный уклониться, Цю отступил в сторону. Цюань Цзиньфа воспользовался моментом и поспешил отступить. Хотя ему удалось чудом избежать гибели — отчего он весь покрылся холодным потом, — он всё же получил мощный удар ногой в поясницу. Боль пронзила его до самых костей, и он рухнул на землю, не в силах подняться.
Цзяо Му изначально надеялся избежать драки и разрешить недоразумение с Цю Чуцзи мирным путём. Однако, видя, как его друзья, пришедшие ему на помощь, один за другим получают ранения, он понял, что как главный участник конфликта больше не может оставаться в стороне. Засучив рукава, он резко выбросил вперёд короткую, обугленную дочерна деревянную палку, целясь в пространство под мышкой Цю Чуцзи.
«Значит, этот монах — ещё и мастер воздействия на жизненно важные точки; его техника поистине поразительна», — подумал про себя Цю Чуцзи, всецело сосредоточившись на поединке.
Услышав, что его пятый и шестой младшие братья получили серьезные ранения, Кэ Чжэньэ поднял свой железный посох, готовясь вступить в бой.
Цюань Цзиньфа крикнул:
— Старший брат, используй железные шипы! Целься в позицию «Цзинь», а затем — в «Сяо Го»!
[Слепой метатель на слух опознаёт направление, и получает точные координаты от «наводчика». В качестве координат используется пространственная схема гексаграмм из «Книги Перемен». ]
Не успел он договорить, как в воздухе со свистом пронеслись два снаряда, направляясь прямо в центр лба и правое бедро Цю Чуцзи.
Цю Чуцзи был поражен. Ему еще не доводилось встречать слепого, способного с такой невероятной точностью метать скрытое оружие. Даже если кто-то другой подсказывает цели, опираясь на систему шестидесяти четырех гексаграмм Фуси, совершить подобное — задача исключительной сложности.
Цю Чуцзи наклонил свой медный чан, и с двумя резкими металлическими лязгами оба шипа угодили внутрь. Эти шипы были фирменным оружием Кэ Чжэньэ: четырехконечные, напоминающие плоды водяного ореха из его родных краев — озера Наньху, — но гораздо более острые. Этим мастерством он овладел еще до того, как потерял зрение: оно сочетало в себе использование тяжелых метательных снарядов с безупречной меткостью. От ударов шипов чан заметно качнулся, заставив Цю Чуцзи изумленно подумать:
«А этот слепец обладает поистине огромной силой!»
Тем временем семейство Хань, Чжу Цун, Нань Сижэнь и остальные отступили в сторону.
Цюань Цзиньфа продолжал выкрикивать указания: «Бей в «Чжун-фу»! Теперь — в «Ли»! ...Хорошо! Даос только что ступил на позицию «Мин-и»...
Они с Кэ Чжэньэ годами оттачивали это взаимодействие: Цюань Цзиньфа служил глазами своему побратиму — редкий дар среди шестерых братьев и сестер. Ориентируясь на голос, Кэ Чжэньэ метал свои железные шипы с такой точностью, словно и впрямь видел цель. В одно мгновение в воздухе засвистели больше десятка снарядов, вынуждая Цю Чуцзи отступать шаг за шагом и одновременно отбиваться — у него не оставалось ни малейшего шанса перейти в контратаку, хотя сами снаряды в итоге так и не смогли причинить ему никакого вреда.
В голове Кэ Чжэньэ промелькнула мысль:
— Услышав крик шестого брата, он насторожился — неудивительно, что моя атака не достигла цели.
Голос Цюань Цзиньфа становился всё слабее; его крики перемежались стонами — было ясно, что он испытывает невыносимую боль.
Чжан Ашэн же хранил полное молчание — его участь оставалась неизвестной.
Цюань Цзиньфа с трудом выдавил:
— Бей... бей... в точку «Тунжэнь»!
Однако на этот раз Кэ Чжэньэ не последовал совету. Резким движением рук он метнул четыре железных шипа: два — в сторону точек «Цзе» и «Сунь», справа от зоны «Тунжэнь», а еще два — в точки «Фэн» и «Ли» — слева от неё.
Цю Чуцзи сделал широкий шаг влево, избегая зоны «Тунжэнь», — он и предположить не мог, что Кэ Чжэньэ прибегнет к хитрости. Раздались два одновременных возгласа удивления.
Один из шипов вонзился в правое плечо Цю Чуцзи, а другой — предназначавшийся для точки «Сунь» — угодил прямо в спину Хань Сяоин.
Охваченный одновременно тревогой и радостью, Кэ Чжэньэ воскликнул:
— Седьмая сестра, скорее сюда!
Зная, что скрытое оружие старшего брата смазано ядом, Хань Сяоин поспешила к нему. Кэ Чжэньэ достал из мешочка желтую пилюлю, вложил ей в рот и велел:
— Иди в задний сад, ляг прямо на землю — и ни с места! Жди там, пока я не приду, чтобы заняться твоей раной.
Цю Чуцзи был ранен метательным шипом. Боль оказалась незначительной, но вскоре он почувствовал, как от раны начало распространяться онемение. Поняв с ужасом, что шип отравлен, он осознал, что медлить нельзя. Собрав все свои силы, он нанес яростный удар кулаком в лицо Нань Сижэню.
Заметив свирепость атаки, Нань Сижэнь твердо уперся ногами в землю, горизонтально выставил свой стальной шест и применил прием «Железный засов через реку», чтобы заблокировать удар. Не отводя кулака, Цю Чуцзи издал резкий, мощный возглас и ударил в середину шеста. Сильнейший толчок пронзил все тело Нань Сижэня: кожа между большим и указательным пальцами лопнула, хлынула кровь, а стальной шест с грохотом упал на землю. Сражаясь не на жизнь, а на смерть, Цю Чуцзи вложил в этот удар всю свою мощь. Нань Сижэнь получил серьезные внутренние повреждения — его ноги подкосились, в глазах потемнело, замелькали золотые искры, а во рту появился привкус крови; издав крик, он выплюнул целый фонтан алой крови.
Ранив еще одного противника, Цю Чуцзи почувствовал, что онемение в плече усиливается, из-за чего ему становилось все труднее удерживать тяжелый бронзовый чан. Издав громогласный крик, он сделал резкий взмах левой ногой.
Хань Баоцзюй подпрыгнул, чтобы уклониться.
— Куда же ты собрался? — воскликнул Цю Чуцзи, резко выбросив правую руку вперед и отправив бронзовый чан в полет. Оказавшись в воздухе без точки опоры, Хань Баоцзюй успел лишь частично перевернуться, прежде чем массивный сосуд накрыл его. Опасаясь тяжелых травм, он сгруппировался, прикрыв голову руками, — раздался оглушительный лязг, и бронзовый чан накрыл его, заперев внутри.
Избавившись от чана, Цю Чуцзи тут же выхватил меч. Взмыв вверх, он одним движением перерубил толстую веревку, на которой висел огромный колокол. Одним толчком левой ладони он обрушил массивный, весящий тысячу фунтов колокол — с оглушительным грохотом тот рухнул прямо на бронзовый чан. Какой бы сверхчеловеческой силой ни обладал Хань Баоцзюй, выбраться оттуда ему было уже не суждено. Огромное напряжение лишило Цю Чуцзи сил: на его лбу выступили капли пота размером с соевые бобы.
Кэ Чжэньэ крикнул:
— Бросай меч и сдавайся! Если продолжишь упорствовать — лишишься жизни.
Цю Чуцзи рассудил так: раз уж этот нечестивый монах вступил в сговор с чжурчжэньскими воинами и правительственными войсками — к тому же прячет в храме женщин, — то поведение его поистине гнусно.
Если «Семь странных героев Цзяннани» заодно с таким мерзавцем, значит, их слава благородных рыцарей в мире боевых искусств — не более чем пустой звук. Предпочитая смерть унижению перед злодеем, Цю Чуцзи взмахнул длинным мечом, пытаясь прорваться наружу.
Из «Семи странных героев» лишь Кэ Чжэньэ и Чжу Цун остались невредимы — судьба остальных была неизвестна, — так могли ли они позволить ему покинуть храм? Кэ Чжэньэ взмахнул своим железным посохом, преграждая путь в дверном проеме.
Цю Чуцзи бросился вперед; его меч, сопровождаемый яростным порывом ветра, устремился прямо к лицу Кэ Чжэньэ. Полагаясь на свой острый слух, позволявший точно определять местоположение противника, «Небесная Летучая мышь» Кэ Чжэньэ поднял посох для отражения удара. При столкновении оружия Цю Чуцзи едва не выронил свой меч.
Пораженный, он подумал:
«Этот слепец обладает столь глубокой внутренней энергией — неужели его мастерство превосходит мое?»
После второго удара о железный посох Цю понял, что его сила ослабла из-за раны в правом плече: дело было вовсе не в исключительной мощи противника, а в том, что его собственные силы иссякали. Он тут же переложил меч в левую руку и применил технику, известную как «Меч взаимной гибели» — прием, которым он овладел, но прежде никогда не использовал в реальном бою. Клинок сверкнул: каждый удар был нацелен прямо в жизненно важные точки Кэ Чжэньэ, Чжу Цуна и монаха Цзяому. Отбросив всякую защиту, он перешел в беспощадную, неистовую атаку.
В основе этого «Меча взаимной гибели» лежала концепция «совместной гибели» с врагом. Каждый выпад был жестоким ударом по уязвимому месту — беспощадным и бескомпромиссным; по сути, это был стиль, в котором на кон ставилась собственная жизнь. Хотя это была весьма изощренная техника владения мечом, в ее основе лежала логика, мало чем отличающаяся от бесцеремонных, грязных приемов уличного хулигана.
По правде говоря, перед школой Цюаньчжэнь возник грозный противник — человек невероятной жестокости и выдающегося мастерства, значительно превосходящего уровень любого из «Семи мастеров Цюаньчжэнь».
Этот враг обосновался в Западных землях. Прежде лишь основатель школы мог сдерживать его, но теперь, когда учитель скончался, возвращение этого человека в Центральные земли могло обернуться для школы Цюаньчжэнь полным уничтожением. У школы Цюаньчжэнь имеется боевое построение — «Массив Тяньган: Большой Ковш», — способное одолеть столь опасного недруга, однако для его применения требуются семь человек. Если же встреча с врагом произойдет внезапно, собрать такое количество бойцов может оказаться невозможно.
Именно для противостояния этому заклятому врагу был создан «Метод меча: Взаимная гибель». Его может использовать один человек, готовый пожертвовать своей жизнью — или жизнями одного-двух собратьев по школе, — чтобы утянуть противника за собой в могилу и тем самым спасти остальных. В данный момент Цю Чуцзи, пораженный сильным ядом и окруженный тремя опасными мастерами, находится на волосок от смерти; у него не остается иного выбора, кроме как прибегнуть к этому отчаянному приему, где на кон поставлено всё.
После дюжины с лишним обменов ударами меч Цю Чуцзи поразил Кэ Чжэньэ в ногу.
Цзяо Му вскрикнул:
— Брат Кэ, брат Чжу — отпустите этого даоса!
В этот момент, отвлекшись, он пропустил выпад длинного меча Цю Чуцзи, который вонзился ему в правый бок. Цзяо Му издал возглас изумления и рухнул на землю.
Сам Цю Чуцзи к тому времени уже пошатывался, едва удерживаясь на ногах. Чжу Цун, чьи глаза покраснели от ярости, а с губ срывались проклятия, кружил вокруг противника, то приближаясь, то отступая. В ходе продолжавшейся схватки Кэ Чжэньэ — из-за своей слепоты оказавшийся в невыгодном положении — стал жертвой обманных маневров Цю Чуцзи. Совершив серию из семи-восьми стремительных ударов, траекторию которых было невозможно предугадать, Цю Чуцзи снова ранил Кэ Чжэньэ в правую ногу, отчего тот повалился вперед.
— Ах ты, пес-даос, монах-вор! — закричал Чжу Цун, — Яд уже добрался до твоего сердца! Ну же, попробуй нанести еще хотя бы три удара!
С насупленными бровями, топорщащейся бородой и глазами, широко раскрытыми от ярости, Цю Чуцзи, сжимая меч в левой руке, нетвердой походкой бросился в погоню. Чжу Цун, мастерски владеющий искусством легкого передвижения, замелькал вокруг статуй Будды в главном зале. Поняв, что больше не в силах продолжать бой, Цю Чуцзи тяжело вздохнул и остановился. Его зрение затуманилось; пытаясь собраться с мыслями и найти выход из храма, он внезапно получил удар в спину — в него прилетел матерчатый башмак, сброшенный с ноги Чжу Цуна. Несмотря на то что обувь была мягкой, в бросок была вложена мощная внутренняя сила.
Цю Чуцзи пошатнулся, перед глазами все поплыло, словно в густом дыму, а сознание начало меркнуть. Едва он попытался прийти в себя, как последовал новый удар — на этот раз по затылку. Его ударила деревянная рыба «муюй» — храмовый резонатор, который Чжу Цун успел подхватить перед одной из статуй Будды. Будь на его месте обычный человек, такой удар стал бы смертельным; Благодаря своей мощной внутренней энергии Цю Чуцзи выжил, хотя в глазах у него совсем потемнело.
«Пусть будет так, пусть будет так», — подумал он. — «Значит, Чанчунь-цзы суждено сегодня погибнуть от рук таких бесстыдных негодяев!»
Ноги его подкосились, и он рухнул на пол.
Опасаясь, что противник может вскочить после падения, Чжу Цун подался вперед, держа в руке веер и целясь в акупунктурную точку на груди врага. Внезапно он заметил едва заметное движение левой руки противника. Поняв, что что-то не так, Чжу поспешно поднял правую руку, чтобы прикрыть грудь, но мощный удар пришелся ему в нижнюю часть живота, отбросив далеко назад. Еще до того, как он коснулся земли, из его рта хлынул поток крови. Внутренняя энергия, которую практиковал Цю Чуцзи, была подлинным боевым искусством школы Цюаньчжэнь, переданным ему наставником; хотя тело даоса было обездвижено, его колоссальный запас внутренней силы, вложенный в один-единственный удар ладонью, обладал поистине сокрушительной мощью.
Монахи храма Фахуа, не владевшие боевыми искусствами, даже не подозревали, что их настоятель — мастер, скрывающий свое истинное мастерство. Охваченные ужасом из-за хаотичной, сотрясающей землю битвы, разгоревшейся в главном зале, они в страхе разбежались кто куда. Спустя долгое время, когда шум в зале наконец утих, несколько смелых послушников заглянули внутрь. Увидев пол, усеянный телами, и повсюду брызги крови, они вскрикнули от испуга и бросились на поиски Дуань Тяньдэ.
Дуань Тяньдэ все это время прятался в погребе. Узнав от монахов, что все участники схватки пали — кто погиб, а кто был ранен, — он пришел в неописуемый восторг. Однако, все еще опасаясь, не оказался ли среди пострадавших Цю Чуцзи, он приказал одному из послушников вернуться и проверить, мертв ли даос. Когда тот доложил, что даос лежит ничком с закрытыми глазами, Дуань Тяньдэ наконец успокоился. Схватив Ли Пин, он поспешил в главный зал.
Он пнул Цю Чуцзи ногой. Даос был еще жив — дыхание его было слабым, но искра жизни в нем еще теплилась.
Выхватив саблю, Дуань Тяньдэ рявкнул:
— Ах ты, проклятый даос! Долго же ты меня преследовал! Пришло время отправить тебя на тот свет!
Несмотря на тяжелые ранения, Цзяо Му понял, что Дуань Тяньдэ намерен совершить убийство, и, собрав последние силы, воскликнул:
— Нет... не трогай его!
Дуань Тяньдэ спросил:
— Почему это?
Цзяо Му ответил:
— Он хороший человек... просто... просто немного вспыльчивый — всё это лишь недоразумение...
Дуань Тяньдэ разразился резким смехом, поднял саблю и обрушил её на голову Цю Чуцзи. Понимая, что спасения нет, Цю Чуцзи сосредоточил свою внутреннюю энергию и нанес удар ладонью — точно по правой руке Дуань Тяньдэ. Раздался сухой хруст: кость сломалась, и стальной клинок упал на землю.
Вне себя от ярости, Цзяо Му собрал все оставшиеся у него силы и швырнул в Дуань Тяньдэ обугленный кусок дерева, который держал в руке. Дуань Тяньдэ резко уклонился, но невыносимая боль от отсеченной руки помешала ему — деревяшка угодила прямо в угол рта, выбив три зуба.
Обезумев от боли и собственной злобной натуры — а также не осмеливаясь бросить вызов Цю Чуцзи, — Дуань Тяньдэ схватил левой рукой саблю и рубанул по куску дерева. Стоявший рядом юный послушник бросился вперед, изо всех сил вцепившись в его левую руку, а другой схватил его за воротник. В приступе ярости Дуань Тяньдэ взмахнул клинком, сразив обоих послушников.
Хотя Цю Чуцзи, Цзяо Му и «Семь странных героев с Юга» были выдающимися мастерами боевых искусств, они получили столь тяжелые ранения, что теперь могли лишь беспомощно наблюдать за тем, как тот продолжает свои бесчинства.
Цю Чуцзи, известный также как «Чанчунь-цзы», обычно отличался проницательностью, но, увидев, что его противник якшается с захватчиками-цзиньцами, принял его за предателя, жаждущего славы ценой измены.
Полагая, что Го и Ян — оба весьма искусные бойцы — погибли от рук этого негодяя, Цю Чуцзи, охваченный горем и возмущением, наносил удары без малейшей жалости. Кэ Чжэньэ и Чжу Цун, предводители «Семи странных героев с Юга», как правило, не отличались опрометчивостью, но, став свидетелями беспощадного натиска Цю Чуцзи — и оказавшись втянутыми в запутанный клубок недоразумений, — они уже не могли отступить, когда схватка началась. В итоге разгорелся губительный бой, в котором все участники получили тяжелейшие ранения.
— Ах ты, мерзавец, немедленно прекрати! — вскричала Ли Пин.
Ее, которую Дуань Тяньдэ таскал повсюду за собой, переполнило возмущение — она больше не могла смотреть, как этот негодяй пытается снова кого-то убить, и бросилась на него, отчаянно сопротивляясь. Потеряв одну руку, Дуань Тяньдэ уже не имел сил, чтобы оказать ей достойное сопротивление.
Увидев её в солдатской форме, остальные приняли её за одного из людей Дуань Тяньдэ и потому совершенно не могли понять, почему она так отчаянно пытается помешать ему причинить вред окружающим. Кэ Чжэньэ, будучи слепым, обладал необычайно острым слухом; едва услышав её голос, он понял, что перед ним женщина.
Он вздохнул:
— Монах Цзяо Му, ты погубил нас всех! Выходит, ты действительно прятал в своём храме женщину!
Цзяо Му опешил, а затем внезапно осознал: его собственная минутная оплошность — из-за которой этот негодяй довел его до полного изнеможения, едва не стоившего ему жизни, — привела к предательству доброго друга. Охваченный яростью и отчаянием, он изо всех сил оттолкнулся от земли, взмыл вверх и, вытянув руки, словно когти, яростно бросился на Дуань Тяньдэ. Увидев столь свирепый натиск, перепуганный Дуань Тяньдэ отпрянул в сторону. Тяжело раненный и ослабевший, Цзяо Му со всего маху врезался в колонну главного зала; его череп размозжился, и он скончался на месте.
Дуань Тяньдэ, обезумев от страха, не решился оставаться здесь ни мгновения дольше. Схватив Ли Пин, он бросился наутек.
— На помощь! Я не пойду! Помогите! — кричала Ли Пин, но ее голос становился все тише и дальше, пока наконец не затих совсем.
Свидетельство о публикации №226110200493