Глава 20 Анна

В конце июля Анна решилась разобрать сундук до конца.
Причина была самая будничная. Живот ещё мало что выдавал, но спина уже начала напоминать о себе, и ей захотелось привести в порядок хоть что-то в этом доме, который всё ещё казался чужим. Она вынесла вещи из сундука на чердачный стол — платье, письма, фотографию, шкатулку, — аккуратно разложила их на чистой простыне и склонилась над опустевшим ящиком с влажной тряпкой.
Дно было выстлано старой газетой. Листы пожелтели, потрескались, шрифт выцвел почти до серого, но заголовок ещё угадывался: «Беднота», двадцать девятый год. Анна осторожно потянула за край, чтобы убрать пыль, и бумага не поддалась — она держалась на чём-то вроде клея, засохшего до каменной твёрдости, но в одном месте, у самого угла, лист оторвался сам, обнажив зазор между досками.
Она заглянула в щель и увидела что-то мягкое, светлое.
Пальцы, привыкшие к осторожности за эти месяцы, подцепили краешек ткани и потянули. Из зазора выскользнул небольшой свёрток, завёрнутый в льняной платок с вышитым в уголке цветком. Платок был тяжёлым на ощупь, а внутри, чувствовалось, лежало что-то твёрдое.
Анна развернула его на колене.
Брошь. Небольшая, с ладонь, в форме рябиновой веточки: золотые листья, тончайшей работы, и россыпь мелких гранатов, тёмно-красных, как капли застывшей крови, а в центре, между ягодами, — крупная жемчужина, чуть желтоватая от времени. Камни не потускнели, как будто их только что вынули из шкатулки. Анна повернула её к свету, и в луче пыльного солнца брошь вспыхнула разом всем своим золотом и всеми гранатами.
Сердце у неё стукнуло и замерло.
На обороте, мелкой, затейливой гравировкой, была выбита дата: 14.IX.1899.
Она сидела не двигаясь, держа на ладони вещь, которая весила, наверное, не больше пары монет, а чувствовалась как целая жизнь. Металл был холодным, но быстро нагрелся от кожи, и казалось, будто он принадлежал её руке всегда.
Мысли шли медленно, одна за другой. Чья это? Бабушкина? Вера в дневнике о ней не упоминала ни слова. Анна лихорадочно перебирала в памяти строчки, записи, письма — нет, ни разу, ни намёка на ценную вещь. Но она всё это время оставалась здесь — спрятанная с удивительной предусмотрительностью, не в спешке и не в страхе, а бережно уложенная под газетой, в узком зазоре между досками. Так прячут не то, что боятся потерять сегодня, а то, что надеются сохранить на долгие годы, возможно, на целую жизнь.
«Если прятали — значит, боялись», - подумала Анна. «А если оставили — значит, надеялись».
Она подумала о деньгах — впервые за всё это время холодно, трезво, как привыкла думать на работе. Квартиры нет. Брак висит где-то в бумагах. Скоро декрет, потом ребёнок. Рябиновая веточка в её руке сейчас значила не только память, но и уверенность — реальную, осязаемую, какой у неё не было с весны.
И тут же, следом, пришёл стыд, как к человеку, который заглянул в чужое письмо.
— Это не мне, — прошептала Анна. — Или всё-таки мне?
Чердак молчал. В круглом окошке под крышей ласточка чертила в воздухе свои быстрые дуги, а где-то внизу тикали часы, которые она так и не завела.
Она аккуратно завернула брошь обратно в платок и, подумав, не стала класть в сундук. Опустила в карман домашнего платья, как кладут что-то, что хочется держать ближе к сердцу. Потом собрала вещи и вернула их на прежние места — все, кроме платка с цветком в уголке.
Уже спускаясь по лестнице, на самой нижней ступеньке Анна вдруг замерла. За спиной ей почудился тихий, едва различимый голос — словно кто-то произнёс одно-единственное слово, почти выдохнул его в самую тишину:
«Твоя…»
Анна резко обернулась. Позади никого не было. Только полумрак чердака, неподвижный воздух и тишина старого дома. Но слово продолжало звучать у неё в ушах, отчётливое и тревожное, будто его произнесли совсем рядом.