Рабство цыган в Румынии с 1385 по 1856

Заранее предвижу удивление читателей. «Как же можно удержать цыган в рабстве? Нет более вольнолюбивого народа!»

Верно. Но любой народ, даже самый вольнолюбивый, можно закабалить, опираясь на страх и жёсткие смирительные меры. И то и другое в данном случае присутствовало. Для того чтобы отбить охоту к побегам, румынские бояре приговаривали к смерти смельчаков, причём выбирали самые мучительные формы казни. Особенно часто сажали на кол. Такая расправа заставляла призадуматься оставшихся.

Первое письменное упоминание о рабах цыганской национальности в Дунайских княжествах датируется 3 октября 1385 года. В итоге сложилась устойчивая система: по сути, действовал принцип «все цыгане — рабы с рождения», и статус передавался по наследству

Многих невольников держали в цепях. Вот как описывает в начале XIX века француз Ж.-А. Вайян свою встречу с цыганами, которых заставляли промывать золотой песок:

«Что за зверей я разглядел вчера сквозь туман? Они возникают и движутся – иногда на четвереньках, подобно крысам, иногда на двух ногах, подобно обезьянам… конечно, это не люди, они животные. Боже мой, это – люди! Цыгане! Их шестеро, а вот и надсмотрщик, который следит за ними. Вы видите? Они голые, как Адам, а их тела вымазаны густым слоем дёгтя. На ногах у них кандалы, на шеях ярмо, и они таскают песок из русла реки. Они носят рогатки – отвратительные ошейники вроде тех, которые одевают свиньям, дабы они не пролезли сквозь плетень – три длинных прута, не дают цыганам преклонить головы для отдыха… Они надрывались здесь с раннего утра, и им не дали ничего, кроме куска испечённого на углях хлеба, который приправлен варёным луком и щепоткой соли. Несмотря на риск, что отберёт охранник, я дал каждому из них монету и продолжил свой путь…»

Если вы думаете, что такое творилось только на берегах рек, вдали от посторонних глаз, то вы ошибаетесь. В городах было то же самое. «Я видел на улицах города Яссы человеческие создания с цепями на руках и ногах, иногда в железных ошейниках, – вспоминал румынский классик Михаил Когэлничану – Их секли, морили голодом, коптили в дыму, бросали голыми на снег или на речной лёд; таково было обращение с цыганами».

Сходные впечатления оставались у гостей из Западной Европы. Мистер Сэмюэль Гарднер занимал должность консула в тех же Яссах.

«Цыгане, – писал он, – разумная и деятельная раса, и в основном их положение – это рабство (ибо немногие реально свободны)… Дети в возрасте 10-12 лет совершенно голые, но мужчины и женщины – из коих последние часто обладают совершенством форм и женской прелестью – носят грубые одеяния… Они и в самом деле способны к ремёслам и труду, искусны и деятельны, но с ними обращаются жестоко и варварски. В хозяйских домах на них взваливают самую грязную работу, держат их в погребах, непрестанно секут плетьми; по сию пору за малейшую провинность на них – в наказание и унижения ради – надевают железные ошейники с прутьями и нечто вроде железной маски или шлема».

Почти каждая состоятельная семья держала тогда цыганку-стряпуху, и с точки зрения хозяев запертый на замок намордник был очень выгоден, поскольку мешал невольнице отправлять еду в рот. Что касается ошейников с торчащими в стороны прутьями, которые были очень распространены в княжествах, то они применялись везде, где человек порабощал человека. На Ямайке это орудие наказания именовалось «пот-хук». При попытке лечь прутья упирались в землю и ошейник начинал душить… Цыганская прислуга месяцами, а то и годами не знала нормального сна. Даже если забыть о докучном железе на шее, то как заснуть, когда едва прикрытое лохмотьями тело пробирает до костей подвальный холод?

Публицисты передовых взглядов любили сравнивать рабство цыган в Дунайских княжествах с системой рабовладения за океаном. Румынский просветитель Михаил Когэлничану ещё в 1837 году сравнивал строй своей страны с американским.

«Европейцы, – писал он, – организуют филантропические общества для отмены рабства в Америке, в то время как в самом сердце их континента имеется четыреста тысяч цыганских невольников». В этих словах чувствуется неприкрытая ирония по отношению к двойным стандартам образованной Европы. Возмущаясь заокеанскими зверствами, французы, немцы и англичане предпочитали не замечать их под боком.

Если вспомнить об истории негритянского рабства, не может  не броситься в глаза поразительное сходство этих двух систем. Законы, обычаи и даже орудия наказания часто напоминали близнецов. Намордники и ошейники с торчащими прутьями были схожи в Америке и Дунайских княжествах. Одинаковые задачи породили одинаковую практику.

Тем не менее есть одно отличие психологического свойства, на котором почему-то не заостряли внимания исследователи. Речь об открытости чернокожих рабов и замкнутости цыган-невольников. И те и другие были неграмотны (в американских южных штатах даже полагался тюремный срок тем белым, которые вздумают учить цветных читать и писать). И всё же негры оставили огромное количество мемуарной литературы. Библиография невольничьих воспоминаний XIX века содержит сотни книг. Беглые рабы всеми правдами и неправдами обучались грамоте, чтобы поведать миру о страданиях своего народа, или просто находили людей, которые записывали и печатали их рассказы. Одним словом, негры активно взывали к общественному мнению.

Иначе было в Дунайских княжествах. Цыгане бежали из неволи поодиночке и целыми таборами. Часть скрывалась в Карпатских горах – этих беглецов называли нетоци. Часть ушла в Венгрию. Часть – на Украину (ныне – сэрвы). Большинство побегов имело своей целью Османскую империю, где вольготно жилось под покровительством исламских законов. Смельчаков разбросало по множеству государств. Им было что рассказать, но ни один из них не надиктовал книгу. Рассказы рабов подчинялись законам устной, а не письменной традиции. Они западали в память детям, внукам и правнукам с тем, чтобы, спустя столетие, начисто изгладиться из сознания новых цыганских поколений. Кастовая ментальность выходцев из Индии сыграла с ними злую шутку. Трагедия колоссальных масштабов укрыта от потомков (и даже профессиональных историков) из-за того, что жертвам боярского гнёта было безразлично мнение чужаков-гаже. Исследователям приходится довольствоваться беглыми отрывками из книг европейских путешественников, которые не отражают и тысячной доли будничного кошмара, именуемого «цыганским рабством».

Возьмём, к примеру, свадьбу. У любого народа это самая праздничная церемония, о которой помнят всю жизнь. А что вы скажете, если новобрачных приведут в церковь в кандалах?

Законы Дунайских княжеств не позволяли рабам жениться без хозяйского разрешения. Если бы господа ограничивались только запретами, это было бы ещё полбеды. К несчастью, владельцы порой брались диктовать, кому и с кем венчаться, причём возражений со стороны своего двуногого имущества они не терпели. Насильственные браки шокировали гостей из-за границы, они справедливо считали такую практику надругательством над христианской верой. Французский журналист Феликс Кольсон описывает, как под своды храма заволокли отчаянно отбивающуюся цыганскую пару. И жених, и невеста были закованы в цепи, однако священник посчитал, что это не противоречит таинству обряда. Невольничье венчание прошло под лязг железа, в тщетных попытках новобрачных вырваться из крепких рук.

Хотя в XIX веке законы Дунайских княжеств не давали хозяевам права убивать своих рабов, в записках Кольсона отмечается как нечто само собой разумеющееся то, что ни одного боярина не наказали за убийство цыгана. Ещё одно описание гласит: «Цыгану гонцу или вестнику часто простреливают голову насквозь, или засекают его до смерти – по поводу и без повода – сие не считается убийством, ибо "это всего лишь цыган"»… Румынские бояре взяли в мусульманском образе жизни самое худшее. Насмотревшись на восточные гаремы, они кастрировали цыган-слуг, а «фаланга» – то есть сечение по пяткам – стала в княжествах излюбленным наказанием.

Феликс Кольсон изображает типичный визит иностранца в боярский дом: «Когда наш путешественник прибыл, его ведут к дивану, где возникают шесть молодых женщин. Одни осторожно и заботливо омывают ему руки, в то время как прочие подносят ему закуски. Их кожа слегка золотиста; некоторые из них светловолосы и очаровательны. Симпатичны и мальчишки, которые втроём зажигают ему сигару. Нет, прислуга не измотана до полусмерти, ибо в порядке вещей сотня или даже более слуг в одном доме… так, может быть, такая жизнь для них – рай на земле?»

Гость недолго будет размышлять на эту тему – вскоре всё станет и без расспросов ясно. Вот служанки суетятся, подавая на обеденный стол. «Печаль столь явно разлита по лицам этих рабынь, что едва взгляд упадёт на одну, кусок в горло не лезет». Между тем хозяева покрикивают на невольниц, используя вместо имён обидные клички:

– Поди сюда, шлюха.

– Пошевеливайся, корова.

Во многих боярских домах было принято называть девушек не иначе, как «ведьмами» или «оборванками». Впрочем, и к слугам мужского пола обращались по кличкам вроде «фараон», «черномазый» или «копуша». Но вернёмся к впечатлениям Феликса Кольсона: «Ближе к вечеру хозяин приступает к выбору из девушек-красавиц – возможно, некоторых из них он предложит гостю (так вот откуда берутся такие светлокожие цыганки с каштановыми волосами!). Следующим утром на рассвете француза будят жалобные крики. Самое расхожее наказание – это сотня плетей за разбитую чашку или плохо завитый локон… отвратительное наказание фалангой сейчас, наконец, поставлено вне закона, а в те времена рабынь ещё подвешивали в воздухе и кромсали им босые ноги кнутом из бычьих жил».

Очень многих цыган заставляли заниматься земледелием. Иностранцев больше всего поражала пассивность рабов. Восстаний не было, хотя зачастую три или четыре сотни невольников трудились в поместье под надзором всего лишь десятка надсмотрщиков. Цыгане, приученные с детства к мысли о своём рабском состоянии, были до такой степени деморализованы, что порой даже вслух бранили беглецов… Нетоци скрывались в горах и лесах – полуголые или совсем голые, загорелые дочерна. Румыны часто обвиняли в людоедстве тех, кого не могли поймать. Рабы в поместьях перешёптывались, что, если бы не дикари-беглецы, хозяева относились бы ко всем цыганам гораздо добрее. Между тем нетоци были настоящими героями. Они жили охотой и, не имея ничего кроме ножей, ухитрялись отбиваться от княжеских войск, которые со зловещей регулярностью отправлялись в горы Трансильвании на их поимку.

Французский «Иллюстрированный журнал» описывал жизнь в поместье в таких выражениях: «Приниженные рабством, обречённые на невежество и побои, они не получают ничего взамен. Они – скот, который боярин подкармливает с наименьшими для себя издержками; он даёт им мамалыгу – нечто вроде густой каши из кукурузы. Летом они одеты в грубое полотно, которое донашивают, пока то не сгниёт. Дождь – их омовение; дети же ходят совсем голые. Зимою они заворачиваются в тряпьё и разные обноски; одеждою им служат старое платье, ветхие покрывала, вытертые пледы. Что касается жилья, им даже не дозволена роскошь мечтать о нём. Они устраиваются, где придётся. Поутру "ватав", хозяйский надсмотрщик, в одежде, отороченной мехом, и с плетью в руке собирает их вместе, чтобы назначить каждому работу на весь день. Неприятное это зрелище – источающие затхлый запах, полуголые люди, вылезающие из конюшен, из кухонь и из-под навесов. Надзиратель – всегда суровый и непреклонный – бьёт их как ради забавы, так и с целью лишний раз показать свою власть».

Наряду с домашними рабами и земледельцами существовали и кочевые цыгане. Им позволяли странствовать с одним непременным условием – регулярная выплата оброка. В современной Молдавии живут потомки таких кочевых цыган. Одни из них – урсары – водили медведей, устраивая представления по городам и сёлам. Другие – лингурары – вырезали на продажу ложки, ковши, корыта – словом, изделия из дерева. Были также лэяши – скитающиеся ремесленники. Они кузнечили, делали гребни, корыта и кирпичи. Впрочем, по первому требованию господина кочевые цыгане должны были явиться и выполнять ту работу, которую прикажут. Например, их часто заставляли строить здания.

Кочевые цыгане жили под вечным страхом перевода в состояние домашних рабов. Как это происходило, описывает румынский писатель Василе Александри, который выпустил в первой половине XIX века книгу «История одного червонца». Героиню повести зовут Замфира – почти как пушкинскую Земфиру. Её – родившуюся в кочевье – продают с аукциона в боярский дом:

«Однажды (Замфире было тогда не более семи лет) к её отцу явился жандарм и приказал вместе со всеми цыганами следовать за ним в управу. Он погнал их всех в Крайову где их действительно ждало великое несчастье. Хозяин их обеднел и, будучи вынужден уплатить долги, в которые влез, решил продать своих рабов с торгов.

В день торгов площадь управы представляла собой зрелище, достойное времён самого жестокого варварства. Она была забита лежавшими на земле цыганами, цыганками и детьми; все эти люди плакали и убивались, словно воистину приговорённые к смертной казни. Толпа дворян и купцов сновала среди них, топтала их сапогами и тыкала в них пальцами, как при покупке скота. Один говорил: "Этот стоит десять золотых". Другой отвечал: "Я бы не дал за него и горсти муки". Третий кричал своё: "Дядя, дядя, не впутывайся ты в торговлю цыганами, на волах наживёшь больше". Со всех сторон неслись стоны, смешанные со смехом, ударами бича, воплями, руганью и проклятьями…

В это время какой-то боярин в ишлике и красных сапожках подошёл к Замфире и стал вертеть её налево и направо, окидывая с ног до головы пристальным взглядом. Он приказал ей пройтись немного, желая убедиться, не хрома ли, заглянул в зубы, затем быстрым шагом направился к глашатаю и изрёк: "Даю десять золотых за дочь вожака". Глашатай тут же выкрикнул: "Десять золотых за дочь вожака! Кто больше? Раз, два, три, готово! В добрый час, боярин!".

Боярин уплатил деньги и вернулся к Замфире, чтоб забрать её. Но отец и мать, слышавшие торг, подскочили, словно укушенные змеёй, и бросились в ноги боярину, целуя полы его одежды и осыпая отчаянными мольбами не разлучать их с дочерью.

Но боярин пнул их ногой и начал наносить им сапогом удары по головам.

Отец в отчаянии попробовал бунтовать, но жандармы приковали его к столбу и стали стегать плетьми. Боярин же, «схватив девочку за волосы, силой потащил с площади управы, оглашаемой воплями её отца и причитаниями матери».

Архивы сохранили следующую историю. Помещик Ясского уезда Бузня славился жестоким обращением с рабами. Молодой цыган Матвей, кормивший ремеслом всю свою семью, узнал, что помещик хочет забрать его для дворовой работы. Постоянно находиться на барских глазах, сносить пинки и зуботычины Матвей не захотел. Он бежал, но был пойман. Вначале цыгана по приказу помещика пытали огнём. Потом привязали к лошади и гоняли, избивая арапником. Его мать не могла снести этого зрелища – она попыталась зарезаться, потому что и дальше видеть расправу была не в силах.

Вот другое барское поместье. Хозяина зовут Стырча. Он как раз наказывает рабыню-цыганку – сечёт её розгами по ладоням и по пяткам босых ног.  В своём родовом поместье Бешены помещик – полновластный хозяин. Наступит зима – и он точно так же, как в Яссах, будет выгонять прислугу голую на мороз и обливать холодной водой.

Истязания были введены в обычай в селении Цыплешты. Его хозяйка, грозная госпожа Кассандра Паллади, приказывала «ватавам» бить рабов. Часто сама не могла удержаться: стегала их плетью, топтала ногами. От наказаний умерли Иван Гайсан, молодой цыганский парень, и мальчишка Яков Лапотуши. У замученного мальчика были двоюродные сёстры. Этих дворовых девушек тоже ежедневно могли засечь до смерти, и они, конечно же, мечтали о побеге. Подозрительная помещица на всякий случай приняла меры: цыганки спали крепко связанные, в запертом чулане. Кончилось это трагически. Однажды вечером двух сестёр, как всегда, прикрутили к столбу. Девушки, утомлённые дневной работой, обвисли на верёвках, и их сморил сон… Вдруг среди ночи послышался шум и топот. Невольницы встрепенулись. Потянуло гарью. Сквозь щели в досках пробивался дым. Они закричали от ужаса. Напрасно – их не слышали. Барский дом наполнился треском огня и торопливыми возгласами убегающих. В суматохе о юных цыганках забыли; никто не догадался спасти несчастных. Их вопли были заглушены общей суматохой. Сгорая заживо, узницы извивались и рвались от столба – но не для того «ватавы» затягивали узлы, чтобы можно было освободиться без посторонней помощи…

На помещицу за двух погибших от огня служанок и двоих замученных слуг наложили церковное покаяние. Имение взяли в опеку. Это значило, что она по-прежнему получала с него доход, но потеряла право лично заправлять своим хозяйством.

Процесс отмены рабства растянулся почти на столетие. Отдельные шаги предпринимались раньше: в 1783 году отменили рабство в Буковине, спустя два года — в трансильванском Ардяле. В 1837–1838 годах появились первые требования об эмансипации, а во время революции 1848 года это стало одним из ключевых лозунгов. 

Активную роль сыграли румынские интеллектуалы и прогрессивные политики. Среди них — Михаил Когэлничеану и Ион Кымпиняну (последний в 1837 году стал первым бояром, добровольно освободившим своих рабов). Поскольку среди владельцев идея отмены встречала сопротивление, аболиционисты делали акцент не только на гуманизме, но и на экономике: они показывали, что содержание больших «армий» рабов обходилось дороже, чем приносило дохода. 

Государство пошло на хитрый шаг: оно выкупало рабов у частных владельцев и монастырей по рыночной цене, а затем освобождало, давая статус свободных людей. В 1844–1847 годах специальными законами обязали церковные учреждения освободить своих цыган. Государственных рабов освободили раньше (1843–1844), а с частными и монастырскими процесс шёл сложнее. Последние акты подписали в 1861 году, а окончательно институт исчез к середине 1860-х. Законодательный запрет оформили в феврале 1856 года.