Первый снег

Ноябрь. Первый снег за ночь стёр все краски осени. Впечатление необыкновенное - ещё вчера вечером ветерок играл золотыми и багряными листьями, а сегодня всё белым-бело. Меня, с простудой, оставили дома, и теперь, закутавшись в большой белый пуховый платок, я устроилась в старом кожаном кресле с чашкой маминого горячего отвара шиповника. Кресло большое, глубокое, сядешь и утонешь в нём.

А за окном так красиво. Зима за одну ночь сменила декорации и всё завалила снегом. Позёмка кружит, шлифуя дорожки. Ветки на деревьях забавно наклонились под тяжестью снега, создавая причудливые тени.

А вон около дерева чьи-то следы убегают в сад. Я всматриваюсь, может это наш Васька. Нет, цвет шубки другой. И тут из-под веток выскакивает заяц. Остановился на задних лапах, повертел головой и вдруг уставился прямо на меня своими большими глазами-бусинками. Его чёрные кончики ушей подрагивали, ловя каждый звук.

Я замерла, боясь спугнуть лесного гостя.  Потом осторожно наклонилась ближе к стеклу, забыв про чашку в руке. Горячий отвар выплеснулся и в воздухе запахло шиповником.

Пока я выбиралась из кресла и снимала мокрый носок,  заяц уже исчез в белёсой дымке позёмки. "Трусишка!"

Я переоделась, потом меня позвали обедать. Я суетилась - уронила ложку. И всё поглядывала в окно.

Когда вернулась, вид за окном снова изменился. Белоснежное безмолвие вдруг ожило, наполнилось движением и цветом. На заснеженных ветках старой рябины, как на праздничной ёлке, появились яркие огоньки. Зимняя тишина наполнилась  живой, немного суетливой мелодией. Это были снегири.

Они устроили маленькую оперетту у меня за окном. Птицы, похожие на пушистые шарики, деловито перепрыгивали с ветки на ветку, стряхивая с них снежную пыль. Они не просто прилетели пообедать — они вели оживлённый разговор. Один, важный, с раздутой грудкой, словно во фраке, заскрипел фальшивым тенором — как будто забыл слова на полуслове. Другой, бойкий, тут же отозвался звонким «фьюить», как кавалер, бросающий реплику из-за кулис. Они кланялись, толкались, спорили за рябиновую гроздь, и весь этот снежный дуэт был смешным, трогательным и невыносимо красивым.

Взяв альбом и карандаши, я вернулась к креслу и долго устраивалась в нём, как в гнёздышке, поджав под себя ноги.

Вид за окном опять успел измениться, превратившись в настоящую зимнюю сказку.
Короткий зимний день заканчивался. Солнце, уже готовое скрыться за горизонтом, заливало всё вокруг густым, медовым светом. Каждая снежинка, каждая крошечная льдинка на ветках вспыхивала, словно драгоценный камень. Мир за окном блестел и переливался так, что было больно глазам.

Я раскрыла альбом на чистой странице и замерла с карандашом в руке. В памяти всплыл тот самый момент: заяц на задних лапах, его настороженная поза и взгляд, устремлённый прямо на меня. Я начала делать набросок, а в голове крутилась мысль: "Ведь он что-то хотел мне сказать?" Карандаш тихо шуршал по бумаге, а за окном догорал самый волшебный зимний день.

Я так увлеклась,  что не заметила, как комната погрузилась в сумрак. Только когда мама щёлкнула выключателем и мягкий жёлтый свет лампы залил альбом, я очнулась.
— Задёрни штору, — попросила мама, — на улице уже совсем темно, да и мороз крепчает.

Я нехотя отложила карандаш и подошла к окну. Моё собственное отражение смотрело на меня из тёмного стекла, но за ним, в синеватых сумерках, ещё виднелся заснеженный сад. И тут я замерла.

По нетронутой белизне, которая в свете фонаря казалась синей, как чернила, металась рыжая тень. Лиса. Она двигалась стремительно, но в то же время плавно, словно рыжая лента, вьющаяся по сугробам. Её пушистый хвост с белым кончиком оставлял за собой едва заметный след. Она то замирала, низко опустив острую морду и вынюхивая что-то в снегу, то делала резкий прыжок в сторону, петляя и кружа.
Она описала широкий круг прямо под тем самым деревом, где недавно сидел заяц, и вдруг, словно почуяв след, рванула и скрылась в темноте сада.

"Она ищет зайца!" - вдруг поняла я, и сердце пропустило удар. - "Лиса пришла по его следам." 
Эта мысль наполнила меня тревогой за ушастого беглеца. Я плотно задёрнула штору. Чувство тревоги за маленького зайца, с которым я мысленно уже подружилась, комом встало в горле.

Я не могла усидеть на месте. С наброшенным на голову белым платком и горящими от волнения глазами, я как привидение, бесшумной тенью скользила по дому от окна к окну. Словно надеясь на чудо, я прижималась лбом к ледяному стеклу, всматриваясь в непроглядную тьму, но снаружи была сплошная, чернильная темень. Фонарь у крыльца выхватывал из мрака лишь небольшой круг света, в котором кружились редкие снежинки. Всё остальное — деревья, кусты, сугробы — тонуло в безмолвной мгле.

Я ничего не могла разглядеть. Не было видно ни следов на снегу, ни рыжего всполоха, ни серой тени. Только моё собственное отражение с бледным лицом и широко распахнутыми, полными слёз глазами смотрело на меня из каждого окна.

Я вернулась к любимому креслу и, удобно устроившись с ногами в тёплых вязаных носках, попыталась снова сделать зарисовки, но не смогла сосредоточиться. Перед глазами стоял заяц, и я всё твердила, убеждая себя, что он убежал и лиса его не поймала.