Витки одной спирали 36

Оливия

- А вот мне это странно, - сказала я, хорошенько подумав, когда уже почти все разошлись, и мальчишки тоже потащили куда-то Чейза, а мы сошлись втроём на том месте, которое в зале заседаний "ПП" традиционно именуют "лобным"- между возвышением трибуны и первым рядом кресел. - Почему вы все считаете, что страх перед приговором пациенту - признак профнепригодности , а лень и ротозейство как раз не то, что должно интерну помешать стать хорошим врачом? У вас, доктора, какие-то вывихнутые представления о ценностях и врачебном долге.
- Это у тебя вывихнутое представление, - отозвался Экампане. - Хотя, может быть, в этой незамутнённости как раз твоя сексуальная привлекательность для Уилсона. Врубись: привычка врача прятать голову в песок и уходить от напрашивающейся догадки просто потому, что она пахнет смертью, а не ванильным кремом, может укорениться, и он будет проделывать это снова и снова, и в сложной ситуации вместо действия жать на паузу. В онкодиагностике... да нет, вообще в любой диагностике поступать так - это значит отнимать время у больного, фактически убивать его. Ты слушала эту гарпию Берту? Она, по-моему, всё разжевала предельно ясно. Разгильдяйство и лень - преходящи, их легко выбить парой затрещин или парой угроз, особенно из такого типа, как тёзка, А это... Ну, сама подумай: кем будет врач, постоянно стоящий раком с башкой в песке ?
- Ну- у..., - протянула я. - Например... например доктором Малером. Вы ведь так про него думаете?
- Нет, Лав, не клевщи на Малера, - запротестовал Джеймс. - Он далеко не тютя.
- Ещё какой тютя! Просто он опытный, и, когда суёт голову в песок, ставит основной стратегической задачей прикрытие задницы, - проворчал Экампане – Ураган этому ещё не научился, но если научится, из него выйдет классный администратор и дерьмовый врач. Вряд ли он этого хочет, и хорошо, что старуха Берта ковырнула эту тему. Конечно, нет там никакой непригодности – просто недопонимание, самое время для сифонной внутримозговой клизмы. И хотя я видел, как тебя, амиго, перекосило, на самом деле ты старухе «спасибо» должен сказать.
"Врач, не осуществляющий немедленную проверку своих худших подозрений, трус и вор, - процитировал он по памяти. - Трус, потому что боится поглядеть в глаза тяжёлой болезни, боится вступить с ней в единоборство, хотя для чего он вообще здесь как не для этого? А вор, потому что крадёт у больного драгоценное время, которое тот мог бы потратить на лечение и диагностику». Ну, красава же! Сам бы лучше не сказал. «Иногда за такое промедление судьба нас не наказывает, - продолжил он, голосом подражая старческому дисканту Берты, - Но вам и вашему пациенту в этом не повезло. Зато вы получите наглядный урок. А поскольку, по общему убеждению коллег, вы - мальчик умный, очень надеюсь, что вы обойдётесь без повторений. И то, что вы боялись признаться в своих мотивах, опасаясь заключения о профнепригодности, меня лично успокаивает, как лишнее доказательство того, что материал осмыслен и усвоен. Именно поэтому я не настаиваю на вашем исключении из интернатуры".
- Ты записывал, что ли? - неласково спросил Джеймс. – Или у тебя диктофон, а сейчас он суфлирует в наушник?
- Не-а, у меня память хорошая, хоть ты и пытался мне её выжечь ради своей любовницы. Речь не о тебе, Лав, ты тогда ещё его не знала - на своё счастье, тютя был похлеще Малера и ревнивый, как бешеный носорог.
- Ты границу переходишь, - сказал Джеймс довольно мягко.
- А кто в Эл-Сол де Тарде говорил, что для меня границ больше не будет? Или ты врал? - он спросил вроде бы с шутливой наглостью, но в глазах мелькнуло что- то по- настоящему обеспокоенное.
Джеймс вздохнул:
- Видимо, нет, если я тебе ещё не вмазал... Лав, мы, наверное, задержимся сегодня...
- У вас что-то случилось?
- Да. Я ведь тебе говорил о Рэйчел?
- Не ты. Мне Лиза говорила.
Это была правда. Лиза Кадди, действительно, звонила мне поделиться проблемами дочери - наша хрупкая дружба по большей части в этом и состояла - она делилась со мной, потому что делиться с Экампане означало с вероятностью фифти-фифти нарваться отнюдь не на сочувствие.
- Ну, всё равно, пусть Лиза, - как от незначащего, отмахнулся Джеймс. - Там, понимаешь, надо что-то делать, и быстро, а она от аборта отказывается наотрез. Тут ещё, видишь ли, дополнительное обстоятельство: резус. У неё резус отрицательный, у её мужа – положительный, с каждой беременностью, особенно прерванной, вероятность резус-конфликта возрастает.
- Но ведь Рэй же может и гетерогенным быть, - сказал я, старательно демонстрируя свои какие-никакие знания. - Вдруг в следующий раз получится и у ребёночка отрицательный?
- Если мы её сейчас не уломаем на аборт и лечение, ребёночка в следующий раз не будет, - жёстко сказал Экампане. - Вообще ничего не будет, и в девяти из десяти случаев я бы наплевал. Пациенты - идиоты, а на сносях- вдвойне, но именно эта девчонка мне дорога, хотя мои сперматозоиды к ней не имеют ни малейшего отношения. А коль скоро так... Если уж я тебя, Джимми-бой, некогда наизнанку вернул и заставил- таки лечиться, то уж её...
- Вот я с тобой об этом и хотел поговорить, - сказал Джеймс, и в его голосе вдруг прорезалось что-то, чего я в нём раньше не слышала, даже когда он говорил с Грегом. Властность. Патернализм. А Экампане, наоборот, вроде даже как- то присмирел.
- О чём тут ещё говорить? – буркнул он.
- Есть, о чём. Только не здесь, стоя, как идиоты, перед аудиторией пустых стульев.
- Какие тебе для этого особенные условия нужны?
- Нужны. Пойдём куда-нибудь, где можно сесть и не торчать, как три гвоздя в доске.
- За фикус? В кафетерий?
- А ты что, уже проголодался? - удивился Джеймс
- Я бы выпил, - честно признался Экампане. – Не напился, а выпил – понимаешь?
- Мимо. В больничном кафетерии тебе никто ничего не нальёт, кроме, разве что, капли коньяка в кофе. И торчать мы там будем ещё сильнее. Вообще не хочу посторонних ушей.
- Здесь же через дорогу " Китаец", - вспомнила я.
Маленький подвальчик «У китайца», действительно, был рукой подать, сразу у входа в больничный сквер со стороны улицы – Грег часто парковал там своего «буцефала», когда не хотел, чтобы на больничной парковке засекли время его прибытия. Причём, что интересно, не потому что опаздывал, а потому что нередко приезжал раньше времени, но считал это проявлением слабости. Хорошее место. Имитация китайской кухни, но имитация неплохая, и алкоголь, который хозяин - маленький киргиз из России-гордо именовал "саке", но который, по-моему, был русской водкой или тем, что Экампане, немного освоивший русский язык при общении со своей фиктивной женой-украинкой, называл «замоконка».
Как-то я зашла туда с Уилсоном, а потом и сама заходила. В тесном помещении за маленькими столами было удивительно уютно. Настольные лампы оранжево-розового оттенка освещали только сам стол, создавая иллюзию уединённости, курилось что-то восточное - длинные розоватые палочки - и всегда немного, самую капельку, клонило в сон от приглушенной музыки - классической, не китайской - да и вообще от какой-то общей приглушенности этого места. Словно мы, действительно. находились в гостях у какого-то китайца в его маленьком бумажном домике.
Так вот, я предложила «Китайца», и они послушались. А поскольку совет исходил от меня, я тоже как-то незаметно увязалась с ними, и меня не прогнали – не то постеснялись, не то не сочли мои уши посторонними.
Миссию свою я рассматривала при этом, как миссию шпиона без конкретной аккредитации - то, чего они сами не скажут никому больше, я, по крайней мере, буду знать, а уж как распорядиться этой информацией, решу сама.
Притом, я шла рядом, а они меня словно не видели. И когда мы сели за столик, никто не выдвинул мне стул. Ну, как "никто" - Джеймс не выдвинул, Экампане до такого вообще не снисходит.
Но всё-таки, когда луноликая официантка – видимо, дочка киргиза - подошла к нам, Джеймс сквозь зубы процедил : "Что будешь?"
- Якисоба, - быстро сказала я, вспомнив хотя бы одно название. - И зелёный чай.
Джеймс кивнул и заказал. Себе он взял какую-то мудреную рыбу - надеюсь, не ту, которой можно насмерть отравиться, если повар плох, потому что в искушённость киргиза в высокой китайской кухне мне как-то не верилось, а Хаусу - куриные палочки в остром соусе, очень похожие на те морковные палочки, которыми он кормит своего крыса. И пресловутое "саке" обоим.
- Я вот, о чём подумал, - заговорил Джеймс, гоняя палочками кусочки рыбы, словно решил не есть, а в бильярд ею играть. – Если Рэйчел так категорически против аборта, можно её на него и не уговаривать.
- Блестящая мысль! – восхитился Экампане. – Долго думал?
- Можно начать лечить прямо так.
- Проводить химиотерапию беременной?
На самом деле в вопросе Экампане прозвучало другое: "ты белены объелся?"
- Не проводить химиотерапию, - сказал Джеймс.
Несколько мгновений Экампане молчал, потом спросил - негромко и как бы между прочим:
- Думаешь, у меня найдётся парочка запасных дочерей?
Вот тут Джеймс оставил рыбу в покое и вскинул свой глубоко коричневый , густой, как расплавленный шоколад, и немного, как всегда, расфокусированным взгляд - взгляд, за который я влюбилась в него, как школьница,  двадцать лет назад.
- А о какой химии ты говоришь? – спросил он и наклонил голову набок, как собака. – О цитостатиках или всё-таки о таргетной? Ну, раз уж у тебя проблема с запасными дочерьми? Опухоль тринегативная, если ты забыл, плевать она хотела на твою химию. Хочешь тактику выжженной земли попробовать на девчонке моложе тридцати? Я сам провёл иммунные анализ только что, вот перед этим судилищем. Хаус, щадящая химиотерапия тут совершенно бесполезна, а назначать схему три-плюс и надеяться, что большинство нужных ей клеток выживет… да ну нафиг! – это последнее он почти рявкнул.
Экампане снова помолчал и спросил легко, как будто они так, трепались после трудного дня за рюмочкой и под телик:
- Значит, ничего не делать, и в игру опять-таки вступают запасные дочери?
Но я заметила, какой особенно чёрной сделалась вдруг его привычная щетина. Оттого, что кожа под ней побелела.
- Не делать химиотерапию, - повторил Джеймс. - Сразу провести радикальную операцию, не дожидаясь третьего триместра. Прямо сейчас.
- Так нельзя, - не выдержав, вмешалась я. - Никто не разрешит. В первом триместре операции проводятся только по экстренным показаниям.
- У неё вполне себе экстренное, - сказал Джеймс. - Если мы не сделаем операцию сейчас, а химиотерапии опухоль, как тринегативная и  иммунодискомпетентная  не поддастся, она умрёт. Ещё до того, как доносит свою беременность. Мне после Реми хотя бы Грег остался, после неё не останется ничего.
- Пусть делает аборт, и мы её прооперируем хоть завтра. Хоть прямо одновременно!
- Но она отказывается делать аборт, - упёрся Джеймс.
- Так убеди её в этом, чёрт!
- Как?
- Но без аборта оперировать нельзя, - снова влезла я со своим «ценным» мнением.  - При введении наркоза плод будет повреждён.
- При аборте он тоже будет повреждён, - сказал Джеймс. - Так какая разница?
Снова повисла короткая пауза.
- Ты дурак? - наконец, спросил Экампане. - Тебе обьяснить?
- Объясни.
- Так вот, дурак, объясняю: при аборте нет опасности что через шесть-семь месяцев у неё родится урод или недоумок.
- А для этого, - сказал Джеймс, - существует пренатальная диагностика. Если получится удалить опухоль радикально, она продолжит вынашивание, а мы - наблюдение, и если только заметим что-то, тогда и сделаем аборт. И вот в этом случае, кстати, она не будет возражать.
Я смотрела на моего любимого во все глаза - никогда за ним ничего подобного не водилось: махровая наинаглейшая манипуляция, и кем? Пациенткой. Близкой ему девочкой, которую он водил некогда в планетарий и задаривал куклами. Дочерью Кадди и Хауса - тоже самых близких ему людей. Ну, и Хаусом заодно уж.
Но игра, наверное, стоила свеч - ему, как онкологу, это было виднее.
- Ты же понимаешь, - медленно проговорил Экампане, - что в случае неудачи мы тебе этого тур-де-форса не простим - ни я, ни Рэйчел, ни Рэй. И ни Кадди.
Он уже обдумывал, уже принимал другую точку зрения, уже привыкал к этой мысли.
- В случае неудачи? - переспросил Джеймс. - В смысле, если кто-то из них умрёт или оба? Простите - куда вы денетесь. Самый смак в том, что если она откажется от аборта и операции до третьего триместра, вряд ли в третьем триместре получится сделать её радикально, время будет упущено. И тогда она, действительно умрёт. Не сразу. Года через два или три. Второй вариант: если она согласится на аборт и операцию прямо сейчас, а мы ничего не нарушим и, возможно, всё сделаем радикально, плод погибнет, Рэйчел останется жить с сознанием того, что выбрала из них двоих себя и позволила убить своего ребёнка, чтобы выжить самой. Если же мы поступим по-моему, мы, возможно, всё сделаем радикально, и она останется жить. Плод, возможно, тоже останется жить, но более вероятно, что умрёт. И тогда мы сделаем аборт, но Рэйчел не будет думать, что приложила к этому руку. И Рэй этого тоже не будет думать. Ей не придётся выбирать между собой и своим ребёнком, ей не придётся нести ответственности за этот выбор…
- Чушь, - отрезал Экампане. - Она всё равно сделает этот выбор, когда будет подписывать согласие на операцию.
- Только если мы объясним ей риски, - хладнокровно возразил Джеймс. - А мы этого делать не будем. Наоборот, мы скажем, что операция практически безопасна для плода.
Нам обоим показалось, что мы слышались.
- Ты... - наконец, проговорил Хаус.- Ты собираешься ввести в заблуждение пациентку? Соврать?
- Да, - спокойно подтвердил Джеймс.
Я подумала, что где-то сейчас началось землетрясение или извержение вулкана. А мой любимый выпил рюмку «замоконки» и стал есть рыбу, сосредоточив всё внимание на ней.