8. Расколоть орех

               
Сборник:"на разогреве в Штатах"

                Расколоть орех

                «пекан-орех, который нужно разбивать камнем»
               


           Под клавишей : Леночка задала вопрос: как вы думаете, кто в нашей
                группе стукач. Предложение от Элани отправиться
                пострелять, не просто вызвало удивление: женственная
                леди на перевес с оружием. Как это вынести — в моей
                голове будто не мозг, а два чебурека. Время — тот ещё диктатор: оно урезает, сокращает, и вечно ускользает.
                Понимая, что меня никто не видит, я вытянул ноги на
                правый край стола.  Вошёл вовсе не Аллан.
                — Это был Губернатор штата, его кабинет!?   Не бегите thither – туда, а возьмите лучшее и примените here — здесь.
                — Аллан, мы заблудились. Это тупик?
                Пульс города был стабильным. Пульс подскочил у меня. Передо мной стоял турбовинтовой самолёт.




      Ситуация изменила моё восприятие мира и обернулась изящной обречённостью. Ожидалось, невероятное случится в любой момент — всё же привыкнуть к этой неизвестности было невозможно.

     Жить без плана — всё равно что болтаться в океане без компаса, надеясь, что шторм прибьёт тебя к нужному берегу идей.
 
— Есть идея! — Аллан выплеснул фразу на два оголенных провода моего напряженного мира несогласованности. — Я в курсе, что ваша делегация завтра в полдень выезжает в Хьюстон. Дорога проходит через Остин —   в столице штата у меня есть дела. Заедем в Капитолий…   Предлагаю выдвинуться с утра, а к вечеру ты присоединишься к группе. 

     Короткое замыкание. Что я должен был ответить? Внутренний монолог складывался из слов: «А может ну его… Я поеду со всеми в микроавтобусе, высплюсь в дороге».
— Keep Austin Weird, — пусть Остин остаётся странным — так звучит всенародный призыв в поддержку города, — Аллан начал заходить с козыря, —   Мы проедем по Sixth street — дьявольской улице, заглянем к статуе Свободы и …  будем уповать на The Lord: он знает о непредсказуемости жизни и удивительных поворотах судьбы.

    В моей голове ещё со школьной скамьи устойчиво жили призывы, упакованные в одну смысловую форму: «Стать, быть и жить как все».  А тут меня склоняют перевернуть директивную суть и окунуться в свободу быть собой. Держу голову ладонями: она вот-вот разорвётся от познания мироздания в новом свете…  Я опоздал к чему-то?  Или пришёл вовремя!? Бог – The Lord наверняка знает.
— Yes, sir. I’m ready, Allan! — я символизировал пионерский салют — знак братства и единства: поднял правую руку выше головы, сомкнув пальцы ладони. Интересы выше личных. Всегда готов!

      Конечно, в дороге Аллен спросил о моём жесте, я объяснил: он означает мою готовность к прыжку в жизнь с девизом: «Always ready to jump into life».
 Кстати, задумался Аллан — этот жест очень похож на американское приветствие военнослужащих: также правая рука, такой же взмах, только угол наклона у ваших пионеров круче.

    Интересно, я в ответ подумал: небольшой жест и он магнитит к взаимопониманию.
 
    Сравнивать нас по вертикали: кто лучше, а кто хуже – совершенно бессмысленно, лучше по горизонтали: мы смотрим на одни и те же события — по-разному.

     Очередным искушением для меня стал мощный тёмно-зелёный пикап Ford F-150 Raptor с фирменной решёткой радиатора, оранжевыми габаритными огнями и дорожным просветом до небес — явно не для девочек.

Это абсолютный символ техасского признания: из рабочей машины он превратился в статусный кар для топ-менеджеров, чтобы с ветерком гонять между брендами Техаса: Далласом, Остином, Хьюстоном. 

    Я представил, как приклеюсь к основной группе в Остине, подъезжая с Алланом на зелёном хищнике.
      
    Неделю назад мы сидели всей группой, поголовно объединяясь идеей: с чем выступить перед собранием американских бизнесменов. И неожиданно не к месту, Леночка задала вопрос: как вы думаете, кто в нашей группе стукач?
И продолжила, что его присутствие, по сути, очевидно — нам не позволили бы свободно вести себя в стане идеологического противника, — и так пристально уставилась на меня.
Не дождавшись ответа, стала сыпать аргументами: ты проживаешь один, но, когда тебя отправили к английским мигрантам, ты срочно загасился и напросился поселиться с парнями вместе — наверняка контролировать ситуацию; тебя лично возят, в отличие от нас, в неизвестные места. Тем более ты сам нам рассказал, как в частном оружейном тире ты выбрал пистолет Макарова и выбил 50 из 50, чем шокировал её.

    В ответ я не смутился: «Лена, моя разгадка заключалась в том, что я служил в Советской Армии в специализированном батальоне. Если бы в тире у Элани был автомат Калашникова, я бы уложился в норматив на скорость: разобрать и собрать его с закрытыми глазами. Тем более, что в институте, на военной кафедре, все годы был командиром взвода и вот он я — лейтенант запаса танковых войск. В остальном арсенале — кольтов, браунингов, береттах, парабеллумах я – неандерталец».

    Леночка, отчего-то всегда была любознательной, слушай, а если тебе предложат остаться в штатах, ты согласишься?

     Этот вопрос я пропустил мимо ушей… до поры.  Эпизод посещения тира был свежей эмоцией с прошлого выходного дня:
     Предложение от Элани отправиться пострелять, не просто вызвало удивление — это был залп ошеломления: светлая, очаровательная, женственная леди на перевес с оружием.
— Hunting?! — будет охота…  моё восклицание получилось на фальцете - удивленно визгливым.

     Элани искренне рассмеялась. Продолжая хихикать, заверила меня, что она «dove of peace» - голубь мира и не причинила вреда ни насекомым, ни пресмыкающимся, которых на ранчо и на приусадебном участке нет числа.

     Пострелять для каждого мальчишки – это код из детства, который не меняется с годами и откладывается прививка от суеты; абсолютный антистресс — все лишние мысли исчезают в триединстве: пистолет, стрелок, мишень. Меняется только масштаб игрушек.

Конечно, да. Я согласен. Немедленно собрался кинуться к себе в комнату, прикинуть что-то похожее на обмундирование, как услышал:
 — Stop. You need do nothing. Ничего делать не нужно, мы едем в мой частный тир. Аллан пока занят, подъедет позже.

     Дорогу я почти не запомнил. Асфальт, лиственная аллея, изгородь из живого кустарника — и ворота, которые открылись сами. Дом стоял в глубине двора, низкий, длинный, с вытянутыми окнами; к нему примыкала пристройка без окон. Именно к ней Элани и направилась. Я шёл следом и чувствовал себя гостем, которого случайно занесло в чужой, аккуратно обжитой мир.

    Как это вынести — в моей голове будто не мозг, а два чебурека, не способных вообразить личный тир на родной стороне. Так, стоп. Опять накрыло. Похоже, мне нужно просто принять правило: с каждым потрясением я словно собираю пазлы для новой жизни. Один к одному. И лишнего пафоса — не надо.

    Оружейная комната выглядела не просто музейным собранием — анклавом с большим выбором готового к стрельбе короткоствольного оружия. Стрелковая линейка по-мальчишески восхищала широким выбором. Элани разрешила выбрать любое оружие.

    Я не упустил возможности подержать в руках действующие, до поры разряжённые модели. Отчего то не рискнул остановиться на киношных: внутренне понимал, что не знаю, как с ними обращаться. Пусть для меня останутся на экранах.

    Элани смотрела на меня и, думаю, понимала мою неловкость:
— Выбор в моём тире свободный. Как правило, сначала берут то, что гарантирует стрелку успех. Потом, продолжая занятия, пробуют разные модели, словно подбирая гардероб.

— Это похоже на поведение женщины.

— Верно, в моем стрелковом клубе в основном женщины.

— Понятно, значит, здесь точно нет пистолета Макарова, — Я произнёс это с некоторой укоризной: мол нет «земляка Макарова».

     Элани улыбнулась, подвела меня к витрине, открыла створки, из дальнего ряда справа предьявила воронёный пистолет с коричневой рукояткой.

— Он! — мой родной.

— Один, — сказала Элани. — Им редко пользуются посетители, но для меня он любимец. Мне нравится его основательный вес, надёжное соприкосновение с ладонью, точность прицела и… — она помолчала, — результат. Ещё: он простой. Это триумф советской практичности.

    Я с честью принял ПМ: он был в отличном состоянии — чернёная сталь отливала холодным блеском, а угловатый силуэт коричневой рукояти без всякого излишества убеждал в рискованной уверенности.

    Элани поглядывал на часы. Аллан обещал подъехать, но его всё не было.

    Мы прошли в стрелковую галерею. Здесь Элани покорила своей педантичностью и чёткими движениями: подготовила стрелковую позицию и огневой рубеж — прикрепила мишени для себя и для меня, выдала наушники и   три пробных патрона каждому. Попросила показать изготовку к стрельбе с пустым магазином.

     Стойка и пистолет пробудили во мне армейский автоматизм. Тело — вполоборота к мишени, правым боком. Рука с пистолетом от бедра идёт медленно вверх, стремясь совпасть с линией взгляда в центр мишени, коррекция мушки на центр. Дыхание — на половине выдоха. Выравнивание мушки, мягкий холостой щелчок курка — и вот он, хлопок-выстрел.

     Хозяйка тира, мне показалось, с удивлением и одобрением кивнула головой, добавила ещё по два боевых и сказала, что нечего зря тратить патроны на пристрелку.

     Мишень была, на мой взгляд совсем не пацифистской, поскольку представляла проекцию человека выше пояса. В центре груди несколько кругов с числительными. Десять — в самое «яблочко», промахов — «молока», в нашем понятии белого пространства — не было. Итак, арифметика цели: пять патронов, пять раз по десять — пятьдесят очков и двадцать пять метров до мишени.

     По сигналу я снарядил магазин «девятью граммами сердца» и установил плотно наушники. Кивнул о готовности. Пять раз опускал и, как стрелу крана, вновь поднимал руку, не замечая, что Элани уже опустошила обойму кольта очередью выстрелов.

     Я снял наушники, развернулся — увидел Аллана. Как было приятно его лицезреть и в то же время осознавать, что он свидетель моего вероятного позора: не набрать статуса в очках.

     Элани возвращалась с мишенями, похоже слегка подпрыгивая. От волнения у меня зачесались ладони: можно сказать международные соревнования. Она подняла мой лист к свету, перевела взгляд на Аллана, потом на меня:
— Are you KGB?!
— No, I’m Soviet Army, — выправился я и приложил руку к «пустой голове».

     Все пять пулевых отверстий лежали в центре.
     Аллан оценивающе пожал мне руку, видимо с прицелом: «что от вас русских ещё ожидать». Я, прощаясь, поблагодарил Элани за «мирную стрельбу» и высказал убойное восхищение её хобби и гостеприимством.
Подарки тоже ранее были: павловопосадская шаль, расписная 16-местная матрёшка с матрюшатами, баночка чёрной икры и душа нараспашку.

       Мы с Алланом лихо домчались в центр Остина.
       Вот он — Капитолий. Лицом к лицу фасада не увидать — если перефразировать великого Есенина. Время — тот ещё диктатор: оно урезает, сокращает, и вечно ускользает; мы как раз попали под его прессинг, как сказал Аллан: «Time is short» - нет времени разглядывать!

     Оставив машину на парковке, мы стремительно выскочили из салона, я не успел осмотреться, как сразу вошли в монументальное здание в стиле неоренессанса. В центре Ротонды спешно отпечатали свои следы на гигантской круглой печати Техаса, а затем по коридору второго этажа, уходившему в южную часть здания, попали в административную ветвь власти.

     Аллан завёл меня в кабинет и сказал, что он скоро вернётся.

     Кабинет оказался небольшим и уютным. На стенах висели портреты великих — почти как у нас. Рабочий стол среднего размера был прибран; на левом краю бережно выставлены несколько личных фотографий.

     Организм перестал реагировать на лавину событий и непривычностей. Не погружаясь в заумные размышления, я сел в кожаное кресло — и тут организм отреагировал на комфорт: мысли остановились, перешли в холостой ход. Понимая, что меня никто не видит, я, вспомнив киношные сцены по-американски, вытянул ноги на правый край стола. Покачиваясь в кресле, стал внимательно оглядывать кабинет. На стенах выставлены несколько личных фотографий.

     На мне была чёрная плотная футболка с цветной атласной вышивкой пяти внушительных техасских сапог на груди – память о «пыльном следе Далласа», Пять, не парно. Тёмно-серые джинсы и улыбка упоительного блаженства.
Кажется, уже наигрался в стиль американского янки-дудла — Yankee Doodle — и собирался сесть по-людски.
     И в этот момент дверь по-хозяйски распахнулась.  Вошёл вовсе не Аллан.
 
     Я вскочил и вытянулся, как гитарная струна, ожидая, каким будет для меня следующий аккорд.

— Hi, how are you? — посетитель уверенно подошёл к столу, извинился, что потревожил, открыл ящик справа и стал искать что-то среди документов.

    Он повторил вопрос, продолжая перебирать бумаги.

— I’m fine, — глупо улыбаясь от своей выходки, коротко, но неожиданно громко, ответил я. — У меня всё в порядке.

    Видимо, я окрашивал ответ акцентом с примесью русских лесов и «бегающих по городам медведей». Он выпрямился, внимательно посмотрел на меня, на футболку. На непарность сапог.

     Потом опять на меня.

     Спросил, откуда я родом, искренне улыбнулся в ответ. Собрался было выходить. и вдруг, заметив мой фотоаппарат, предложил сделать фото. Пригласил выйти из-за стола к портрету с фотографией двух Президентов – предыдущего и действующего. Я послушно встал.

    Вспышка! И вот снимок на века.
    Ну отчего же тогда ещё никто не догадался сделать опцию селфи для фотоаппарата?!

    Присесть было негде: кабинет явно не был предусмотрен для совещаний. Возвращаться в кресло не хотелось. Подошёл к портрету, чтобы ближе разглядеть знаменитые личности и познакомиться с фотогалерей. Везде на групповых фотографиях был 41-й Президент: он стоит перед микрофоном и одухотворенно что-то доносит до публики, которую я достроил для себя.
Или другая, постановочная цветная фотография, где среди пятерых мужчин и гипсового бюста кого-то великого стоит в центре он же — Джордж Буш-старший  рядом с женщиной в «power suit»: в голубом с серым подтоном юбочном костюме.
Стильность не в том, как одета группа на фотографии, а в том, как она держит себя.

    Аллан застал меня за этим занятием:
— Ну, как тебе Governor of Texas?

— Это был Губернатор штата, его кабинет!?

     Я был, в прямом смысле — в ажитации: ни разу не мог представить, что такое может случиться. В интерьере кабинета не было признаков высокого статуса — внушительного размера помещения с массивной мебелью и отдельным столом для совещаний, приёмной с секретарем и помощником.

       Признался Аллану, что губернатор застал меня с задранными ногами на его столе и мне крайне стыдно. И — какое наказание последует? Хотя кроссовки были новые, идеально чистые. Ещё он по своей инициативе моим фотоаппаратом сделал снимок…

— Узнаю Джорджа, — прервал меня Аллан, не дождавшись моего заикания на английском, — это его свободный стиль.  Он сфотографировал тебя рядом с его папой: President George Herbert Walker Bush — и Биллом Клинтоном, который впоследствии по хронологии в этой семье оказался ровно посередине. 

— Да?!!!

—  Yes! He’s the Governor George W. Bush — Джордж Буш-младший.

      Раздался звонок. Аллан снял трубку. Я не вслушивался в его разговор, охлаждая мозг, подошёл к портрету — но уже с приобретенной новой ценностью. Пристально рассматривая, ловил волну вдохновенного взгляда лидеров огромной страны.

      Аллан, похоже, что-то обсуждал, стоя спиной, то и дело поворачивался и поглядывал на меня. Реакция была дружелюбной — возможно, буду помилован. Он положил трубку:
 — The Chief’s inviting you, — Аллан показал пальцем вверх (я замер), — Губернатор приглашает посетить уникальный city, вернее — пожить тебе несколько дней в городе «Пекан».

     Далее мне предложили на выбор: либо сейчас, как было запланировано, меня доставляют в группу для поездки в Хьюстон — в ночную прогулку с массой развлечений по набережной «Buffalo Bayou Park» — либо в «закрытый» город-орех, с проживанием в новой семье. Если я выберу второй вариант, у нас появится возможность прошвырнуться по центру Остина и к вечеру попасть в неизвестный город.

    Вот и сленг в голове: «называется… думай и решай». Вроде выбор очевидный, вроде равноценный. Куда «навострить родные лыжи»? Здесь вспоминается парадокс буриданова осла, погибшего от выбора между двух стогов с сеном.

     Видимо не зря пришло это в голову: оказывается, из года в год жители Остина празднуют день рождения ослика Иа — Eeyore's Birthday Party.

     Куда всё же …  Здешний формат choice-выбора наставляет: не бегите thither – туда, а возьмите лучшее и примените here — здесь.

     Продолжаю думать — и начинает электризоваться опция: важно или не важно. Если мне важно, я «переверну горы», а если неважно – начнется «жёлтая пресса» оправданий.   Приехал на разогрев в Штаты — для чего?..  Не для туризма.
   
     Вот оно here:
— Аллан, я согласен ехать в Пекан, хочу «to crack the nut» — «расколоть» орех.

    Он в ответ поощрительно улыбнулся и показал жест левой ладонью — круг из большого и указательного, остальные три выпрямлены. Однозначно, думаю, воодушевился нашим пионерским салютом. Я тогда увидел этот знак впервые, и ему пришлось объяснить, что это исковерканное «oll korrect» — шуточная аббревиатура бостонских газетчиков, — а   вовсе не «all correct». Написал на листке, взятом со стола: «oll korrect» - OK! В дальнейшем это упростило нам общение на расстоянии.

     Я убедился: что нужно общаться с теми, кто тебя развивает.

     Мы промчались по центральным улицам Остина, расчерченным архитектором на квадраты, как рубашка в клеточку. Он разложил и передал карту, проговаривая, где мы проезжаем. Обещанная дьявольская улица явилась мне стилем двух- и трехэтажных каменных зданий викторианской коммерческой архитектуры. На ней в барах, клубах, кафе, музыкальных площадках звучала живая музыка — как оказалось не только на Sixth street-дьявольской улице, а повсюду, оправдывая звание «Live Music Capital of the World». Он решил, что не будем заезжать к уменьшенной копии статуи Свободы: уверен, что мне придётся встретить настоящую в Нью-Йорке.

     Я, признаться не особенно вникал в гротеск каменной музыки, мне чудовищно захотелось закурить от пережитых эмоций моего растяпства в кабинете — даже хотел попросить Аллана остановиться и стрельнуть сигаретку у неформальных джазменов.

     Но, это для себя стало невозможным, я бросил курить две недели назад:

     Уму непостижимо. Дома это казалось абсолютно нормальным — делегацией выгрузились из шаттла на парковке. Из девяти делегатов семеро, выходя, прикуривают. Из них две девочки. Дальше пешеходная улица, и где-то на середине её, в метрах ста пятидесяти — финансовое управление, где нас ожидали на умную встречу.
      Мы двигаемся за переводчиком и ловим удивленные взгляды редких прохожих.  Спрашиваем у него — он говорит, что на улице не курят, и советует затушить сигареты. 
      Озираясь, не обнаружили ни одной урны. Незаметно бросить окурки на землю: на пустой улице это выглядело бы как потеря лица или провал статуса.

       У меня был блокнот. Я вырвал лист, свернул в кулёк — и автопилотом стал дежурным по окуркам. Выбросить свёрток было некуда, я запаковал его и положил в карман пиджака.

       Зашли в управление.  Служба безопасности предупредила, что с сигаретами вход запрещён. Каково было удивление охраны, когда мы вывернули карманы и выложили семь пачек американских сигарет. А эксклюзивный кулёк с окурками сыграл роль реквизита трагикомедии: статс-дама финансового отдела вдруг стала принюхиваться и пошла на запах… ко мне.

    Я постиг всю глубину моего нового амплуа: от меня разило, как от затхлой пепельницы. Она указующим тоном сказала, что очень сожалеет, но у неё аллергия на никотин и мне не нужно так много курить.  Дежурный по окуркам элегантно был низвергнут из финансового управления.

    Здание позади.  Рука нервически прошлась по карманам — пачку сигарет я забыл у секьюрити. Кулёк в кармане терзал душу.  Я ходил с ним по улице, приглядываясь, куда бы его закинуть. Полдень. Солнце в зените. Сити-центр. Ни одного тёмного закутка, ни одного бара или кафе. Перейти куда-то — не знаю, когда делегация выйдет, телефонов нет, где мне их искать и где они меня найдут.

     Решил вернуться к парковке: минивэн будет под контролем. Недалеко от паркинга из здания с колоннами вышла пара афроамериканцев. Меня неудержимо дёрнуло в их направлении. Я ускорил шаг и стал конструировать вступительный текст. Они подошли к авто премиум-класса, дама достала из клатча сигареты, её спутник — муж, брат или водитель, я не разбирал — заискрил зажигалкой.  Леди прикурила и вкусно затянулась.

     Понял, что у меня есть достаточно времени – пока докурит.
 Спешил темпом, но направления не менял. Пара обратила на меня внимание: вокруг было пусто, мужчина интенсивно двигался в их сторону, затем сбавил ход и, подходя ближе, заменжевался. Afroman, видимо с целью предупреждения безопасности, спросил, чем мне помочь.

 Я поприветствовал их, лучезарно улыбаясь, и запустил в ход следующую конструкцию:

— There's no trash can anywhere. Would you mind putting your cigarette out in this? I'll quit smoking, I swear! — Здесь нет ни одной мусорной корзины. Если вы затушите сигарету в этом кульке и выбросите свёрток с окурками, я брошу курить!
Я развернул кулёк-пепельницу и предъявил окурки во всей их картинности. Леди, оценив, на мой взгляд, нелепость просьбы, рассмеялась. Затем огляделась вокруг, кивнула, протянула руку за кульком, взяла и затушила сигарету. Во мне зазвучал Гимн России.

     Кулёк прошёл интернациональную утилизацию.

     Решение бросить курить в дальнейшем спасло меня от множества неудобных ситуаций: я, словно отбросил отгоревшую табаком ступень моей ракеты, и уже не терзался никотиновым психозом.

     Мы уверенно мчались с Алланом в неизведанный город. Почти через три часа, в наступивших сумерках, упёрлись в густую стену высоких деревьев. Сплошная стена мощных изогнутых стволов и переплетения тонких ветвей.

— Аллан, мы заблудились. Это тупик?

     Он засомневался — похоже, сам не ожидал. Развернул карту, повертел, что-то разглядел. Сказал, чтобы я оставался, и вышел из машины сверить местность с картой.
     Вернулся быстро, показал знак “OK” и вырулил вправо:
— Мы у цели. Это она — знаменитая ореховая роща.

    Примерно через тридцать метров мы узрели ворота: высокие, двустворчатые. Они плавно распахнулись, и мы въехали, как будто в шлюз. Перед нами, метров в десяти, стояли вторые ворота. Они начали открываться только после того, как закрылись первые — за спиной. Напомнило таможенный пост, однако документы предъявить не просили. Стало ясно, что моим международным паспортом был Аллан.

     Далее было загадочнее: в форме секьюрити вышла навстречу женщина невысокая, энергичная, приветливая в очень элегантном возрасте. Она, улыбаясь, указала на паркинг, где нас ожидала гольф-машина, и, продолжая лучиться сказала:
— В городе движение токсичного транспорта запрещено.

      По всей видимости мы проверку прошли. Если бы машина была грязной, её не пустили бы на за вторые ворота, подсказал мне Аллан.

     Он, в ответ попросил у леди-секьюрити сопровождающего… для меня. На мой удивленный взгляд он ответил, что возвращается домой, завтра ответственный день. Я ощутил себя первоклассником, которого привели в школу и оставили одного.
 
     Никогда я ещё не ездил на гольф-каре: низкая посадка, без привычного надрыва мотора, без запаха гари. Мягким электрическим вздохом он бесшумно тронулся с места и зашуршал покрышками по гладкой дороге в неизведанность будущего.

      Зажглись дорожные фонари, деревья стояли в чутком полусне, когда почки уже набухли от соков, но ещё не выпустили первую зелень. В открытом электрокаре чувствовался лёгкий терпкий аромат орехового сада, разбуженного южным теплым ветром. Во всей незнакомой атмосфере было что-то, не имеющее образа, и это что-то успокаивало доверием и благостью.

     Несколько поворотов — и мы попали в разноцветье улиц. А потом наш гольф-кар выбрал самое праздничное бунгало. Тихий выдох мотора — и мы остановились.

    Одноэтажный дом, вытянутый по земле, а не в высоту, широкая терраса перед домом, панорамные окна искрились внутренним свечением. Меня встречала пара, излучающая доброжелательность. Удивительно: мы встретились так, как будто раньше были знакомы. Генри и Маргарет — так они представились — обняли меня по очереди. Мэгги сразу взяла меня под руку, Генри — мою сумку. Меня завели в гостеприимную обитель.

       Экскурсии по дому не было, поскольку всё было предельно открыто: гостиная с кухонной зоной и барной стойкой, помещения, без которых никак нельзя, и спальни, одна из которых была приготовлена для меня.
Мэгги заботливо ознакомила с преимуществами бытовых условий, Генри распахнул дверь-окно мастер-спальни, из которого на меня влетело необузданное счастье.  Тишину я услышал сразу, а что там — не увидел. 
Маргарет предложила встретиться через полчаса за ужином.

       Признаться, спать хотел больше, чем есть. Однако голод во мне только притворялся — и проснулся мгновенно, как только Мэгги достала из духовки керамическую чашу прямоугольной формы и поставила её на стол.
Запеканка из мясного фарша и овощей, с расплавленной румяной корочкой сыра, выглядела убедительно; прочные стенки формы для запекания держали жар, а вкусный аромат накрыл сразу.
Я был признателен этой милой паре: они не лезли ко мне с вопросами, они хлопотали вокруг меня, словно я был их внуком, которого они давно не видели.

     Сытый и обласканный вниманием, чистый после душа и на белом постельном белье, я уснул мгновенно. Мне ничего не снилось.  Похоже, Техас — стал для меня сном, из которого не хотелось пока просыпаться.

     Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, пробуждая во мне тягу к жизни. Я осознал, где нахожусь, и с любопытством распахнул занавес сцены жизни. Не поверил глазам: явилось диво.  Открыл оконную дверь и вышел на веранду.

     Это как в раю: река сверкала отражённым светом, бесконечные зелёные поля подравнивались под линию горизонта, пение птиц и стрекотание всяких техасских «кузнечиков» радовали слух.  Состояние блаженства, немыслимой радости — хотелось воспарить и рассмотреть с высоты цельность и полноту невообразимой природы.

     Я понял, что жив, и стал практично изучать этакую невидаль.

    Слева — излучина полноводной реки. Возвышение берега за рекой застелено, словно зелёным вельветом, уходящим далеко вдаль. Я ещё не знал, что это поле для гольфа.   Справа — ореховая роща, впечатляющая своими пространственными размерами. Издали деревья выглядели особенно внушительно, и я узнал их: готические изгибы стволов и буйство ещё обнажённых ветвей.
Странно забилось сердце.  Я ощутил внутренний трепет предчувствия — и это было не про пейзаж.

      Я стоял на веранде и понимал, откуда взялось это чувство. Долгая личная дисгармония: родители ушли, решения принимать — не с кем посоветоваться, одному за себя надо решать всё. В такие минуты хорошо бы просто спросить кого-то, по-человечески: «А как бы ты поступил?» — и услышать ответ. Здесь, на этой веранде, я впервые за долгое время не ощущал пустоты рядом.
Тут было на что смотреть и чему учиться: столько уже сделанного, столько реализованных проектов — они вдохновляли решимостью создать и воплотить своё у себя дома.

      Генри и Мэгги уже ожидали меня на завтрак. В гостиной было светло от весеннего солнца, улыбок хозяев и аромата кофе. Всё по-домашнему, как я любил. За столом сидели трое: хозяева, чей опыт уже созрел, устоялся и стал для них тихой гаванью, и я — практикант, с противоположного полушария, с багажом из «сезонных» штормов, просчётов и подавленных иллюзий.

     Подумал, что сейчас расправлюсь с доброй порцией запеканки, и будет вполне корректно спросить, что это за город, почему его назвали в честь ореха — пекан, —в чём секретность въезда…  целый клубок вопросов, который хотелось раскрутить.
 
     Не успел олицетворить свой замысел, как появилось незнакомое лицо: на пороге возник крепкий мужчина среднего роста. Он шумно ввалился в прихожую с бутылками молока. Хозяева радостно встретили его:

 — Эй, Джефри, привет! Какие новости? Давай с нами к столу.

Джефри передал три бутылки молока, подошёл ко мне, протянул руку:
— Я знаю, мне Дороти из охраны сказала, что русские в городе!

    Я поднялся, крепко пожал руку, пригласил присесть рядом. Джефри похлопал меня по плечу, улыбаясь, сказал, что русские — крепкие парни.

    В разговор вступил Генри:
— Слушай, Джефри, может возьмёшь с собой гостя, прокатишь по городу?
—  It’s a great idea! – одобрительно отозвался Джефри.
    А я был готов поработать с ним.

    Он присел за стол; я метнулся в спальню переодеться под стиль молочника. В спортивном костюме, футболке с пятью сапогами и бейсболке с надписью “Dallas” — предстал перед местными рейнджерам городского порядка.  Они в ответ утвердительно закивали.   

     Маргарет было взялась положить в контейнер кусочек запеканки для меня, но Джефри остановил её. Сказал, что я буду обедать у него. Он прихватил на обмен три пустых молочных бутылки и выдал красочный проспект.

    Мы тронулись в молочный путь. Джефри — за рулём небольшого электрокара с грузовым отсеком, уставленным ящиками для выдачи молока и приёма бутылок, я — рядом с ним.

     Он передал пачку брошюр, сказал, что мне нужно будет предлагать их жителям.
— Can I look at these brochures? — можно мне узнать, что вы анонсируете в этих проспектах.

    Из русской фразы в английскую я перебирался с трудом: эпитетов не хватало, чтобы обрисовать конструкцию своего текста. Тогда я перестал мучиться переводом в голове и стал уверенно брать заученные стандартные конструкции — готовые, крепкие, как гвозди.

    Получив разрешение, с удивлением стал знакомиться с анонсом жизни города для пенсионеров на текущий март, постоянно высказывал изумление:

 — У вас заявлена театральная постановка, это значит есть свой театр?

 — Действительно так, у нас труппа из состава бывших артистов, — и стал с пиететом перечислять, наверняка, знаменитые, но незнакомые мне имена. Пояснил, что спектакли проходят по субботам, когда город открывается для родственников и близких. Они могут остаться с ночёвкой до вечера воскресенья. В понедельник город закрывается для посещений и проводится клининг.

   Пока я переваривал эту информацию, мы остановились у частного дома. Джефри подхватил, согласно заказу, две бутылки молока, и мы пошли ко входу. Он постучал в дверь. Постояли. Реакции хозяев не было. Я внутренне этому обрадовался, поскольку поток эмоций ещё прошивал моё тело и никак не смётывался крой моего поведения.
 Мы оставили провиант и брошюру на крыльце, двинулись обратно, как вдруг Джефри хлопнул себя по голове, сказал, что совсем забыл: его предупреждали, что хозяева уедут на три дня из города.
Я развернулся и сбегал за бутылками, переложив проспект в щель двери. Взгляд его одобрения был для меня хорош. Стало как-то свободнее в коммуникации.

     В поездке по озёрному кварталу, заходя в дома, я видел счастливые лица взрослых людей. Джефри был отменным коммуникатором, похоже, ему нравилась его работа.
Меня чрезвычайно удивляло, когда мы сворачивали с основной дороги и попадали под своды переплетённых пеканов: как они могли сплестись ветками сверху, чтобы создать тоннель, в который то и дело выскакивали косули. Это невероятно, но это так прекрасно: мир для всех.

     Я узнал, что в городе для взрослых людей есть всё и гораздо больше, чем я знал: новые для меня спортивные игры, культурные развлечения на любой вкус —и этот вкус создавал каждый житель.
 Местное радио анонсировали дни рождения жителей, городские события, сообщало полезную информацию.
Работала аптека, медицинское учреждение буквально держало руку на пульсе каждого жителя: доктор объезжал тревожных пациентов.  Пульс города был стабильным.

    Пульс подскочил у меня, когда Джефри сказал, что мы отлично поработали и едем к нему обедать:
     Дом был роскошным: одноэтажный, но высокий – три ряда витражей, арочный верхний изгиб каждого окна создавал ансамбль прозрачной стены. Но это была внутренняя сторона дома.  Фасад с улицы выглядел в единой гармонии стиля с другими домами: из камня и покатых крыш.

     Во дворе большой бассейн с четырьмя шезлонгами в зоне отдыха справа, на тыльной стороне бассейна стояли высокие керамические вазоны-клумбы с изумрудным отливом на фоне идеального зелёного газона. В них кустились пышные соцветья лаванды. Солнце играло с листьями двух высоких пеканов, отбрасывая блики и тень на дно бассейна сквозь прозрачную воду. Я искренне восхищался атмосферой этого дома, пока Джефри не подвёл меня к ангару.

    Наверное, у молочника в этом гараже стоит какой-нибудь раритет. Я не собирался подыгрывать удивлением — но подпрыгнул и заорал:

—  Impossible! Не может быть, это невозможно!

    Передо мной стоял турбовинтовой самолёт.

    Оказалось, Джефри — бывший лётчик, и летал он первым классом. Молочником работает бесплатно, для души. А самолёт стоит в ангаре недалеко от взлёта и посадки: можно выехать из ангара и взлететь.
И таких, как он, в городе много — здесь живёт целая диаспора бывших пилотов, и не у одного есть личный самолёт. Отсюда, видимо, и секретность въезда, и закрытые ворота, и невозмутимые рейнджеры порядка.

    Вот тут я для выброса адреналина задал нелепый вопрос: «Можно я полечу домой!»

     Джефри засмеялся и ответил: «Нет, мы сейчас пойдем обедать!» И это было единственное, что в этом городе оказалось невозможно оспорить. И пусть дорогие Маргарет и Генри меня пока подождут.

Пекан – орех долголетия. Я буду строить такой город!