Небо под кожей фрагмент

Глава 1. Падение
Звенящая и плотная тишина пришла первой.
Ольга открыла глаза.
На приборной панели напротив неё застыли стрелки, а стекло треснуло белой паутиной.
Ремни врезались в плечи, удерживая её в кресле. Ольга чуть повернула голову и поняла, что самолёт был на земле.
Она моргнула. Раз. Второй. Картинка медленно собиралась по кускам.
Сначала она увидела свои руки. Левая — целая, чистая, только сбиты костяшки. Правая была в крови от локтя до пальцев. Футболка на ней порвалась и ткань прилипла к чему-то тёмному и влажному. Крови было много, но боли она не чувствовала — только тепло и ровную пульсацию где-то глубоко внутри раны.
Она повернула голову и увидела пилота.
Он сидел в своём кресле пристёгнутый, но голова была запрокинута, а глаза открыты. На его лбу была ссадина и из неё медленно капала кровь. Он не выглядел разбитым, но не дышал.
Ольга смотрела на него несколько секунд.
Грудная клетка не двигалась, глаза не моргали и она отвернулась.
«Он мёртв», — холодно констатировал мозг.
Ольга работала в фармацевтике восемнадцать лет — достаточно, чтобы отличать живое от мёртвого с одного взгляда.
Она попыталась ремни, но пряжка заела и пальцы скользили от крови. Наконец ремни поддались, она толкнула дверь и буквально вывалилась наружу, упав на колени в мокрую траву.  Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Он пах хвоей и прелой листвой.
Лес.
Вокруг были высокие и молчаливые сосны, а небо просвечивало сквозь кроны серым, будничным и равнодушным светом.
Ольга сидела на земле, прислонившись к фюзеляжу у открытой двери за которой виднелся пилот в кресле. Она не смотрела туда.
Боль вспыхнула в ушибленном боку, Ольга проигнорировала её и попыталась встать, но голова закружилась, к горлу подкатила тошнота заставив её замереть на несколько секунд и дышать ртом, считая про себя: раз, два, три...
— Не сейчас, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужим и почему-то хриплым.
Она осторожно встала на четвереньки и оглядела салон. Самолёт был маленьким — четыре кресла, два передних и два задних. Сзади, за спинкой её кресла белели ручки дорожной сумки, она потянулась левой рукой и с трудом вытянула её наружу. На полу лежал разбитый телефон, она взяла его, но по одному его виду было понятно, что это просто микросхемы в пластике.
Ольга невольно перевела взгляд на пилота и тут же отвернулась. Неожиданно в нос ударил резкий запах горючего.
«Не взорвётся, — сказала она себе, пытаясь успокоится. — Такое бывает только в фильмах».
Но она не была в этом уверена, поэтому отпустила телефон и всё также на четвереньках потащила за собой сумку, медленно отдаляясь от того, что было самолётом. Где-то вдалеке крикнула птица, заставив её замереть.
Она была одна.
Никто не знал, где она. До турбазы, куда она должна была прилететь, неизвестно сколько километров. До города, где её никто не ждал, — и подавно.
Солнце уходило быстро. Сибирь не любит долгих сумерек — час назад было светло, а теперь между стволами сгущались синие тени.
Правая рука пульсировала — боль пришла, когда схлынул адреналин и теперь она чувствовала каждый миллиметр раны. Горячо, глубоко и живо.
Она выудила из сумки блузку и, прислонившись к дереву кое-как замотала руку. Ткань быстро пропиталась кровью.
«Нужно что-то делать, — подумала Ольга. — Нельзя оставаться здесь».
Лес был тёмным, чужим и враждебным. Ни тропинки, ни звука людей, только сосны и тишина.
Она снова посмотрела на самолёт, где в разбитом стекле угадывался силуэт пилота. Ноги тряслись, голова кружилась, кровопотеря давала о себе знать.
Она отползла ещё дальше, нашла место между корнями старой сосны — там было сухо и замерла.
Вокруг сгустилась тьма. Лес жил своей жизнью — где-то ухала сова, в кустах шуршало, ветер качал верхушки и каждый звук заставлял вздрагивать.
Боль в руке не утихала, а кровь медленно пропитывала самодельную повязку.
«Не спать, — приказала она себе. — Нельзя спать».
Но тело не слушалось, глаза слипались и она проваливалась в тяжёлую, липкую дремоту где-то на грани между сном и явью.
Ольга не знала, сколько прошло времени и очнулась оттого, что правая рука онемела. Повязка промокла насквозь, а по телу бежала дрожь от холода.
Ольга попыталась встать — голова закружилась так сильно, что пришлось сесть обратно.
«Слишком много крови... — подумала она равнодушно. — Глупо. Так глупо...».
Она уже не чувствовала страха, только бесконечную усталость, которая пробирала до последней клеточки. Ольга закрыла глаза и опять провалилась в какую-то дремоту, а пришла в себя от того, что кто-то взял её за подбородок и повернул лицо к свету.
— Сколько ты здесь сидишь? — спросил её низкий ровный голос.
Она не знала, потому что потеряла счёт времени.
— Не... я не знаю..., — выдавила она и заставила себя разлепить веки.
Перед ней на корточках сидел мужчина. Он не выглядел старым, но его лицо носило следы прожитых лет. Тёмные коротко стриженные волосы, с ранней сединой на висках. Высокий лоб, прямые тёмные брови и внимательные изучающие глаза.
Жёсткая линия рта, сжатые губы. Тяжёлая челюсть, которую перечёркивала тонкая белая полоска старого шрама, теряющаяся в густой, чёрной с проседью щетине, которая скрывала нижнюю половину лица, делая его ещё более суровым. Широкие плечи, руки, которые спокойно лежали на коленях, — в нём было что-то сбитое, мощное, привыкшее к нагрузкам.
Он посмотрел на самолёт, на пилота в разбитом стекле, на её руку, залитую кровью и встал.
Ольга подумала, что такие лица бывают у военных и у людей, которые видели смерть достаточно близко, чтобы перестать её бояться.
— Всю ночь тут? — спросил он и в его голосе промелькнуло что-то вроде уважения. — Живучая...
Она хотела ответить что-то колкое, но не нашла сил.
— Я - Саша. Встать сможешь?
Она попыталась, но ноги не держали, мир качнулся и Ольга судорожно вздохнула.
— Понятно, — сказал он. — Не сможешь.
Он присел, закинул её левую руку себе на плечо, обхватил за талию.
— Держись и не отключайся. Поняла?
— Поняла, — прошептала она.
Они медленно пошли, шаг за шагом. Лес качался вокруг, земля уходила из-под ног, но его рука держала крепко.
Она не помнила, как дошла. Только вспышку: маленький домик, дверь, тепло, запах дыма и сухой травы, потом узкая кровать, на которую её опустили.
— Не спи, — услышала она сквозь вату в голове. — Сначала рану зашью, а потом будешь спать сколько хочешь.
Ольга с трудом открыла глаза, думая, что ослышалась.
- Что сделаешь?
Он сидел напротив, разворачивая на столе чёрный футляр. Блеснули инструменты. Игла. Нить. Пинцет. Она смотрела на его руки — грубые, в мозолях и старых шрамах, они двигались уверенно.
— Ты врач? — спросила она.
— Нет. Военный лётчик.
— Откуда тогда...
— Приходилось... — Он взял флакон, поболтал и подошёл к ней.
— Давай руку.
Она протянула правую руку, он осторожно снял пропитанную кровью тряпку. Рана открылась — длинная, неровная, от локтя вниз по внутренней стороне предплечья. Её края разошлись, обнажая  глубину.
Он тихо присвистнул.
— Глубоко. Хорошо, что сухожилия не задеты. — Он посмотрел на неё. — Будет больно. Очень. Анестезии нет. Водку пьёшь?
— Не пью.
— Сейчас придётся.
Он взял флягу, протянул ей. Она сделала глоток — обжигающе, горько, слёзы навернулись на глаза, но она проглотила. Он ждал. Она сделала ещё два глотка, больших, почти захлебнулась, но выпила. В голове зашумело, но боль никуда не ушла — только стала какой-то далёкой, будто чужой.
— Ещё, — сказал он. — Надо.
Она послушалась и сделала ещё два глотка. Мир поплыл, но рана пульсировала по-прежнему — горячо, как будто внутри горело.
— Теперь смотри, — сказал он. — Я залью рану водкой. Это будет очень больно, но если не промыть — начнётся заражение, и тогда я вряд ли помогу тебе. Держись.
Она кивнула, не в силах говорить.
Он полил водку на рану.
У неё потемнело в глазах, мир схлопнулся до одной точки — этой раны, этого огня и крика, который застрял в горле. Ольга закусила губы до крови. Он ждал, давая ей отдышаться.
— Молодец, — сказал он. — Можешь кричать.
— Я не закричу, — выдохнула она.
Он усмехнулся краешком губ.
— Увидим.
Он взял иглу, его пальцы двигались точно, как у хирурга, хотя он и говорил, что не врач.
— Только не молчи, — вдруг попросила она, — говори что угодно...
— Я летал на штурмовике, — сказал Саша, не глядя на неё. — Су-25.
Мужчина сделал первый укол и игла вошла в кожу. — Знаешь, что такое Су-25?
— Нет, — выдохнула она сквозь зубы. Слова давались с трудом и каждое — через невыносимую боль.
— Броня. Лётчик сидит, как в танке.
Он сделал второй укол и нить потянула кожу, стягивая края раны. Ольга почувствовала, как мир снова начинает плыть, пот выступил на лбу, а во рту пересохло. Ещё немного — и она отключится.
— Смотри на меня!  — сказал он жёстко, внимательно наблюдая за ней краем глаза. — Дыши!
Она открыла глаза и он посмотрел на неё спокойно, этот взгляд держал её, не давал провалиться в темноту.
— Су-25 некрасивый, — продолжал он, снова глядя на рану. — Грубый. Тупая серая утка. Никто не смотрит на него и не говорит «вау», но он может такое, что многим не снилось.
Ольга чувствовала, как боль накатывала волнами, но она дышала, смотрела на его руки, на иглу и на нить, которая входила в её кожу и выходила, оставляя за собой ровные стежки.
— Взлёт. Ты жмёшь ручку на себя и эта почти двадцатитонная машина отрывается от земли, а ты чувствуешь, как она не хочет, как земля тянет её обратно, но ты тянешь сильнее.
Он сделал паузу, затягивая узел. Она замерла,, потому что каждое движение иглы отзывалось в позвоночнике, в затылке и в кончиках пальцев.
— А потом, на высоте, она становится другой. Лёгкой. Послушной. Ты двигаешь ручку на миллиметр — машина отвечает. Ты дышишь — она будто дышит с тобой.
Ольга чуть повернула голову и посмотрела на его руки. Они не дрожали.
— Говорят, истребители красивые. Стремительные. А штурмовик — рабочая лошадь. Но знаешь, в чём разница? Истребитель летает высоко. Он смотрит вверх. Он ищет врага в небе. А Су-25 летает над самой землёй. Он смотрит вниз. Там танки, колонны, укрепления. По нему стреляют из всего, что есть на земле. Поэтому у него броня, а ты просто делаешь своё дело. И когда ты ведёшь его домой, после задания, и садишься — вылезаешь из кабины и кланяешься в копыта этой "лошадке" потому что она сохранила тебе жизнь.
Он завязал узел и аккуратно обрезал нить. Ольга смотрела, как пинцет сверкнул в свете лампы.
— Я любил эту машину, — сказал он просто. — До сих пор люблю.
Ольга не могла ответить, язык стал ватным.
— Всё, — сказал он. — Не красиво, зато не умрёшь.
Она с трудом перевела взгляд на него. Его лицо было почти равнодушным, только в глазах — что-то неуловимое, что она не могла прочитать.
— Ты скучаешь по небу? — спросила она едва шевеля губами.
Он поднял глаза.
— Каждый день, — сказал он. — Но небо не всегда пускает обратно.
Он встал, подошёл к печке и подбросил дрова.
— Спи, — сказал он, не оборачиваясь. — Отдыхай, пока есть время.
Ольга закрыла глаза. Всё тело дрожало — от напряжения, от водки, которая наконец начала действовать, разливаясь по венам тяжёлым теплом. Она лежала, смотрела в потолок, чувствовала, как пульсирует рука, как каждый шов напоминает о себе.
Печка потрескивала, за стеной шумел лес, а она всё смотрела в потолок, пока сон не накрыл её — тяжёлый и без снов.
-----
Сознание возвращалось медленно пульсацией в правой руке. Боль была тянущая, как будто внутри предплечья кто-то медленно ворочал раскалённый прут.
Ольга открыла глаза.
Над ней — потолок. Тёмные, маслянистые от времени брёвна, с глубокими продольными трещинами, в которых забилась пыль, а между брёвнами — пучки сухого мха, жёлто-зелёного, как старая губка.
Она повернула голову влево. В маленьком окне серело утро.
Пахло печным дымом, горьковатым, с примесью разогретого металла. Запах был густым, въевшимся в ткань одежды и шерсть одеяла. Ещё пахло едой — кажется, кашей, и этот запах заставлял желудок сокращаться от голода, хотя тошнота всё ещё стояла в горле.
Она попыталась пошевелить правой рукой. Пальцы сгибались. Большой палец коснулся указательного — простое движение, которое вдруг стало подвигом.
«Жива, — подумала Ольга и приподнялась опираясь на здоровую руку. Голова закружилась — в глазах потемнело и ей пришлось замереть, дыша ртом, пока мир не перестал плыть.
Она огляделась.
Комната была маленькой, в углу печь - буржуйка, чёрная, с дверцей, из-под которой пробивался слабый оранжевый свет — внутри ещё тлели угли. На печи — закопчённый чайник и чугунная сковорода. От печи тянуло ровным, ненавязчивым теплом.
Вдоль стены — грубо сколоченный стол из не струганных досок, они были тёмными, в потёртостях и пятнах. На столе — жестяная кружка, алюминиевая ложка и нож с  деревянной рукояткой, замотанной синей изолентой. Рядом — раскрытая книга в мягкой обложке.
Ольга не могла разобрать название — буквы расплывались. Ещё фляга — серая, поцарапанная и свеча в лужице застывшего воска — белая, оплывшая, с чёрным фитилём.
У стены, в левом углу, прислонено двуствольное с  потёртым деревянным прикладом ружьё. Рядом с ним — связка сухих трав, подвешенная к потолку на бечёвке, а чуть дальше стоял рюкзак.
На полу — домотканый половик.
Над столом, на стене, приколота кнопками старая карта. Ольга не могла разобрать, что там изображено — мелкие значки, линии, названия посёлков, стёртые до нечитаемости, она различила только синее пятно в левом верхнем углу — наверное, озеро.
Ольга перевела взгляд на себя. На ней была чужая рубашка. Мужская, клетчатая, из мягкой ткани, с закатанными в несколько оборотов рукавами. Своей футболки, белой, дорогой, теперь пропитанной кровью и где-то затерявшейся, нигде не было видно. Рубашка была велика на несколько размеров — воротник сползал с плеча, открывая ключицу, подол доходил почти до колен. Ткань пахла дымом.
«Он меня переодевал, — мелькнула мысль. — Пока я спала».
Она не знала, что чувствовать по этому поводу. Стыд, злость или благодарность?
Саша сидел за столом. Он точил нож — проводил лезвием по точильному бруску, неторопливо, со вкусом и металл тихо звенел.
— Проснулась, — сказал он, не отрываясь от ножа.
Ольга все-таки села и всё смешалось в одно серое пятно. Она замерла и заставила себя дышать. Раз... два...три... Мир встал на место.
— Сколько времени? — спросила она.
— Ты проспала почти сутки, — ответил Саша, он отложил нож и посмотрел на неё так же спокойно, как на погоду за окном.
Ольга опустила глаза на свою правую руку. Повязка была свежей — белый бинт, чистая марля, ровные края. Значит, он менял повязку, пока она спала.
— Ты меня переодевал? — спросила она, дёрнув плечом.
— Да, — сказал он. — Твоя одежда была в крови.
Ольга хотела сказать что-то колкое — про то, что это вторжение в личное пространство. Язык уже приготовил фразу, но она проглотила её. Не до того.
— Слушай, — она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, её голос стал твёрже и собраннее. Это деловая хватка, годами отточенная на переговорах, включилась сама собой, как автопилот. — Спасибо, что ты меня вытащил. Я ценю. Правда.
Она набрала воздух в грудь.
— Но мне нужно в город. Ты не мог бы показать дорогу?
Он встал, налил из чайника в кружку горячую воду.
— Не мог бы.
Ольга сжала зубы от того, что внутри всё закипело — она не привыкла слышать слово «нет».
— Почему?
— Река разлилась. Дожди были три дня. Ты не перейдёшь.
— Я найду брод.
— Брод, который был неделю назад, сейчас — три метра глубины. Течение снесёт тебя за минуту.
Ольга осторожно спустила ноги с кровати и встала. Колени подгибались, голова снова закружилась, но она устояла.
— Но я не могу здесь сидеть. У меня работа. Люди. Отчёты.
— Отчёты подождут, — спокойно возразил Саша. Он уже насыпал в кипяток растворимый кофе.
— Ты не понимаешь, у меня контракт!
— Это ты не понимаешь, — Саша подошел и оказался выше неё на голову. Тень от него упала на стол, на карту, на её перевязанную руку. — Река не подписывала твой контракт. Ей всё равно, кто ты.
Она смотрела на него снизу вверх.
— Тогда объясни мне, что делать? —Её голос стал командным. — Сидеть и ждать, пока вода уйдёт? А если не уйдёт?
— Уйдёт. Через неделю. Может, две.
— Две недели?!
— Или месяц, если дожди не кончатся.
Ольга закрыла глаза и прижала левую руку к лицу — ладонь была холодной, а пальцы дрожали. Она еле сдерживала всё, что рвалось наружу: отчаяние и желание действовать.
— Это не лезет ни в какие ворота, — наконец сказала она.
— Наверное, — спокойно ответил мужчина.
Она открыла глаза, развернулась и пошла к двери. Каждый шаг отдавался болью в правой руке.
— Ты куда? — спросил мужчина.
— К реке. Посмотрю сама, — бросила она через плечо, не оборачиваясь.
— Знаешь дорогу? — с нотками издёвки спросил её он.
— Разберусь!
— Смотри, — спокойно согласился он, — Я не держу.
Ольга толкнула дверь и вышла.
Лес встретил её сыростью и птичьим гомоном. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло прелой листвой и мокрой корой.
На крыльце она остановилась. Рядом с порогом стояли её кроссовки — белоснежные, с идеальной подошвой и логотипом бренда, который стоил две зарплаты её секретаря.
Она села на край крыльца, стянула шерстяные носки. Ноги были бледными и непривычно голыми после тепла. Швырнула носки в сторону — пусть валяются. Натянула кроссовки на босу ногу и затянула шнурки. Ольга сошла с крыльца и быстро пошла, сжав левую руку в кулак. Чужая клетчатая рубашка хлопала по бёдрам.
Трава под ногами была мокрой и уже через десять шагов белоснежные кроссовки превратились в мокро-серые тряпки. Холодная вода просачивалась через сетчатые вставки и обхватывала голые ступни ледяными пальцами.
Река нашлась быстро. Она гудела ещё издалека — тяжёлый, ровный гул, который заполнял всё пространство между деревьями.
Ольга вышла на берег и остановилась.
Её глазам открылся бурый, бешеный поток, который ревел между стволами, ломал кусты, подмывал корни. Вода была мутной, а пена взлетала выше человеческого роста. Ветер бросал в лицо мелкие холодные брызги.
Её спаситель был прав, перейти нельзя, но она просто не могла вот так запросто сдаться, поэтому пошла вдоль берега вверх по течению. Ольга переступала через корни, обходила кусты, цеплялась здоровой рукой за стволы. Река гудела справа. Минут через двадцать ноги стали подкашиваться. Она почувствовала, как рука стала пульсировать и посмотрела на повязку, которая потемнела. Она уже хотела развернуться — и тут заметила, что река, которая всё это время была справа, начала уходить влево. Плавно, неспешно, но неумолимо. Ольга остановилась, проводила её взглядом. Лес был слишком густым, чтобы видеть дальше, но в голове сама собой сложилась картинка: вода идёт дугой, возвращается и замыкает круг. Это был остров...
Она развернулась и пошла обратно, гораздо медленнее, чем бежала сюда.
В избу она вошла молча, стянула кроссовки у порога — из них вылилась вода. Прошла к лавке и села.
Саша встал, взял с печки чайник, налил в кружку горячей воды, насыпал туда кофе и поставил перед ней. Потом посмотрел на её руку. Повязка уже пропиталась кровью.
— Прогулялась? — жёстко спросил он и взяв её запястье, начал быстро разматывать бинт, а когда снял последний слой, стало видно: швы разошлись. Края раны покраснели, из одного стежка сочилась кровь.
Он поднял на неё глаза.
— Ты что, бегала? — спросил он, разглядывая рану.
— Я не бегала.
— А что ты делала?
— Шла вдоль берега...
Он встал, открыл ящик стола и достал чёрный футляр — потёртую кожаную коробку с застёжкой, которая щёлкнула, когда он нажал, открывая крышку.
Он взял флакон, открыл, налил на марлю. Пахнуло спиртом — резко, горько и по-больничному.
— Клади руку на стол, — сказал он и, пододвинув табурет, сел рядом.
Ольга протянула. Он быстро и осторожно протёр края раны. Жжение было мгновенным, она закусила губу, но не дёрнулась.
Затем он взял пинцет, зажал иглу и капнул спирт прямо из флакона на иглу, на нить, на пинцет.
— Терпи, — сказал он, не глядя на неё. — Не хватало ещё заражения.
Она смотрела, как капли спирта стекают с инструментов. Потом он взял со стола флягу.
— Будешь?
Ольга посмотрела на флягу. Вспомнила, как пила тогда — обжигающе, почти захлёбываясь и как мир поплыл, но боль никуда не ушла.
— Нет, — сказала она.
— Зря, — сказал он.
Она покачала головой. Он поставил флягу и взял иглу.
— Смотри на меня, — сказал он.
Она подняла глаза.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — выдавила она.
— Врёшь, — сказал он.
Она почувствовала его дыхание на своей руке — тёплое, ровное. Он наклонялся близко, когда затягивал узлы, и в эти секунды мир исчезал. Оставались только его пальцы, нить, её кожа и тишина между ними.
Он работал молча, но его молчание не давило. Последний укол. Узел. Он отрезал нить ножом — лезвие сверкнуло.
— Готово, — сказал он.
Но не отпустил её руку. Подержал ещё секунду большой палец — на пульсе. Её пульс — частый, его — ровный. Она чувствовала разницу и от этого почему-то становилось спокойно.
Он посмотрел на неё и прищурился.
— Я понял, — сказал он.
— Что?
— Тебе просто нравится, — он кивнул на её руку. — Когда я тебя шью. Такой вид мазохизма придумала, молодец.
В её глазах мелькнули злость.
— Не смешно, — сказала она тихо. — Ни капли.
Он пожал плечами.
— А я не шучу, а констатирую факт. Первый раз — после крушения. Второй раз — сейчас. Если будет третий — буду знать точно, что ты специально.
— Я не специально, — сказала она.
Он аккуратно наложил повязку и убрал бинты.
— Слушай меня, — сказал он ровным голосом. — Я не хочу, чтобы ты погибла на моей территории. Поняла? Не надо на меня перекладывать ответственность за твою безрассудность.
Ольга сжала губы.
— Я не собираюсь умирать.
— А выглядит так, будто собираешься. — Он посмотрел на неё. — Ты не в городе. Здесь нельзя просто взять и пойти куда глаза глядят.
Она молчала.
— Ты прав, — сказала она наконец.  — Я не в городе, но это не значит, что я буду сидеть здесь и смотреть в стену. Мне надо выбраться. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказал он.
— Тогда придумай что-нибудь!
Он спокойно посмотрел на неё.
— Что именно?
— Что-нибудь! — выпалила она. — Я не знаю. Сделай плот...
Он не засмеялся, хотя по его взгляду было понятно, что она сказала что-то глупое.
— Ну давай, расскажи, как сделать плот, — сказал он и, скрестив руки на груди, приготовился слушать.
Она опешила.
— Что?
— Расскажи. Мне интересно. — В его голосе не было насмешки. — Ты похоже умная женщина. Вот и придумай. С чего начнём?
Ольга открыла рот и закрыла.
Из чего делают плоты? Из брёвен. Где взять брёвна? В лесу. Как их срубить? Топором. А дальше? Как связать? Как сделать, чтобы не развалился? Как не перевернуться?
Она понятия не имела. Он смотрел на неё и ждал.
— Ну? — сказал он. — Я слушаю.
— Я не знаю, — выдавила она.
— Вот и я не знаю. — Он встал. — Потому что никогда не строил плоты и не собирался. А если бы и собрался — с одной твоей рукой и с моими понятиями о судостроении мы бы уплыли метров на десять, а потом нас бы перевернуло течением и утопило.
Она молчала.
— Хочешь рискнуть? — спросил он.
— Нет, — сказала она тихо.
— Вот и я нет.
Он подошёл к печке и подбросил дрова.
— Я понимаю, что тебе страшно, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты злишься ты не на меня, а на ситуацию, но требовать невозможного — это не поможет.
Ольга смотрела на его спину.
— Тут что, правда нет никакого выхода? — спросила она.
Он обернулся.
— Правда, — сказал он. — Пока нет.
Она закрыла глаза.
— Я не могу здесь сидеть, — сказала она тихо. — Я сойду с ума.
— Не сойдёшь, — отозвался Саша — Лес лечит.
— Лес? — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, злой. — Он пытался меня убить этот твой лес. Он разбил самолёт, убил пилота, чуть не оторвал мне руку. И теперь, по-твоему, он меня лечит?
Она ждала, что он начнёт спорить.
— Выжила же, — сказал он просто. Поднял на неё глаза — серые, спокойные, без тени сочувствия. — Значит, договоритесь.
Ольга хотела возразить. Сказать, что ни с кем она договариваться не собирается, тем более с лесом, но слова застряли в горле и она отвернулась к окну.
За мутным стеклом стоял лес. Серый, утренний, бесконечный. Сосны уходили вдаль, сливаясь с небом на горизонте. Где-то там, за ними, была река, которую нельзя перейти, а за рекой наверное дорога, а за дорогой — город, офис, контракты, люди, которые её боятся и не любят.
Никто из них не знал, где она.
— Две недели, — сказала она тихо.
— Как минимум, — ответил он.
Она взяла кружку, горячий кофе грел ладони, прогоняя утренний холод. Ольга поднесла кружку к губам и сделала глоток. Кофе был крепким и горьким. Не тот, который она пила в Москве из фарфоровых тонких чашек за переговорами — этот был другим.
— И что мне делать?
Саша пожал плечами.
— Делай что хочешь.
Ольга подняла глаза. Он сидел напротив, спокойный и отстранённый и она поняла: ему действительно было всё равно, будет она что-то делать или будет сидеть и смотреть в стену. Он не ждал от неё ничего.
Она хотела сказать что-то колкое — про то, что она топ-менеджер, что её час стоит целого месяца его жизни, но язык не повернулся, потому что здесь это ничего не значило.
Он встал, надел куртку, взял ружьё и рюкзак.
— Я в лес. Вернусь к вечеру. Еда на сковороде, с голода не умрёшь.
— А если я уйду? — спросила она.
Он посмотрел на неё с порога и в его взгляде не было ни тени беспокойства, ни тени сомнения.
— Не уйдёшь.
Дверь закрылась. Щёлкнула задвижка. Шаги заскрипели по крыльцу, потом по земле — тише, тише, тише и исчезли.
Ольга осталась одна.
Она сидела и смотрела на огонь в печке. Красные, тлеющие угли пульсировали слабым оранжевым светом. Иногда один из них проваливался глубже, высекая сноп искр, и на секунду в комнате становилось светлее.
Правая рука ныла, тягуче, как зубная боль, которая не даёт забыть о себе ни на минуту. Ольга опустила взгляд на повязку. Белый бинт в тусклом свете казался серым. Она села на кровать, голова коснулась бревенчатой стены, и холод тотчас пополз по затылку, спустился на шею, забрался под воротник чужой рубашки.
В голове крутились отчёты.
Она видела их почти физически — страницы отчетов, столбцы цифр, красные ячейки, где план не выполнен. Она помнила каждый контракт, который ждал её подписи, письма, на которые не ответила, звонки, которые не приняла.
И всё это было далёким, как чужой сон, который рассказывают за завтраком — вроде интересно, но очень далеко. Ольга попыталась представить свой кабинет. Стеклянные стены, кресло из чёрной кожи, но в голову лезла только эта комната. Бревенчатые стены, окно с мутным стеклом и печка, пахнущая дымом и железом.
Ольга закрыла глаза.
В ушах всё ещё стоял гул реки. Он был прав, она никуда не уйдёт.
Ольга открыла глаза и посмотрела на свои ноги — босые, в чужих шерстяных носках, которые она натянула обратно, когда вернулась с реки. Носки были серыми, с вытертыми пятками. На левом — дырка, из которой выглядывал палец.
Ольга смотрела на эту дырку и не могла отвести взгляд.
В её мире носки с дырками выбрасывали. В её мире вообще ничего не чинили — меняли, покупали новое, забывали старое, а здесь палец торчал из дыры, и ей почему-то казалось, что это самый важный знак. Знак того, что она не здесь, что этот мир не её, но она почему-то в нём.
Печка щёлкнула — уголёк провалился, высек искры. Ольга вздрогнула.
Тишина давила, она была густой и плотной, как смола и она заполняла лёгкие, уши и голову.
Ольга встала, подошла к окну и заглянула наружу.
Тайга. Серая, безбрежная, безучастная. Стволы сосен уходили вдаль, теряясь в пелене неба на горизонте. Она смотрела и не понимала, что чувствует. Страх? Тоску? Облегчение?
Рядом с окном, на полке, стояла книга. Старая, в мягкой обложке, её страницы пожелтели, а корешок треснул. Ольга взяла её левой рукой, прочитала название.
«Мартин Иден». Джек Лондон.
Она не читала Джека Лондона. Зато читала бизнес -литературу, мемуары миллиардеров и отраслевые отчёты.
Ольга открыла книгу. Страницы были шершавыми, пахли старой бумагой и сухим клеем. Она наугад ткнула пальцем и прочитала абзац.
«Он был весь в синяках и ссадинах, но не чувствовал боли. Он видел только её. Она стояла на пороге, и свет падал на её волосы так, что они казались нимбом. И он знал: ради этого мгновения стоит умереть».
Ольга замерла от ощущения, что читала будто про себя.
И память живо показала ей картинку из прошлого.
Она увидела стеклянный стол. Холодный, прозрачный и на нём ни пятнышка, ни отпечатка пальца. В центре — контракт. Сорок семь страниц, которые она читала три ночи подряд, вычёркивая пункты, переписывая условия, дожимая до последней цифры.
Напротив — мужчина в дорогом костюме. Тёмно-синий, идеальная посадка, запонки с инициалами. Лет сорока пяти, волосы с проседью, ухоженная борода. Он смотрит на неё с тем уважением, которое мужчины её уровня оказывают друг другу. Как равный на равного.
Она улыбается. Холодно и профессионально. Уголки губ поднимаются ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать недружелюбием, но и дружелюбием — тоже. Тонкий расчёт. Она вкладывает в эту улыбку ровно столько тепла, сколько нужно для подписания контракта, и ни градусом больше.
Протягивает руку.
Кисть сухая, тёплая — она только что вытерла ладонь о салфетку под столом, незаметно, пока он переворачивал последнюю страницу. Мелочь, но она продумывает такие мелочи, потому что в её мире мелочей не бывает.
Он пожимает её ладонь. Крепко, ровно на три секунды — тоже расчёт. Рука у него тёплая, но бездушная. Такая же, как у неё. Они похожи и это она понимает сразу.
— Я думаю, мы отлично поработаем, — говорит она.
Он кивает, отпускает её руку и смотрит на неё поверх своих очков в тонкой оправе.
— С вами — да, — говорит он. — Вы жёсткий переговорщик.
Она знает, что это не комплимент. Он говорит это так, как говорят: «Вы опасный человек».
— Спасибо, — отвечает она.
И улыбается той же улыбкой.
Она опускает глаза на контракт. Её подпись — размашистая, уверенная, с росчерком в конце. Его — чёткая, каллиграфическая, как у человека, который привык, что его слово — закон.
Она закрывает папку. Кожаный переплёт мягко щёлкает.
Встаёт и он встаёт следом. Она берёт со стола телефон, ключи, папку. Разворачивается.
Стеклянные двери переговорной открываются бесшумно. Коридор — серый, стерильный, пахнет кофе и бумагой. Ассистентка смотрит на неё с оттенком страха — все в этом офисе смотрят на неё так.
Ольга идёт к лифту. Каблуки цокают по плитке. Ритмично. Уверенно.
В лифте она смотрит на своё отражение в зеркальной стене. Идеальный макияж. Идеальная причёска. Идеальный костюм. Ни одной морщины, ни одной сбившейся пряди.
Ольга моргнула и снова увидела бревенчатую стену и печку.
Книга дрожала в левой руке. Она перевернула страницу.
«Он вспомнил, как в детстве бежал босиком по мокрой траве, как мать звала его с крыльца, а он не хотел возвращаться. Он хотел остаться там, где пахло дождём и свободой. Где никто не ждал от него ничего, кроме того, чтобы он просто был».
И снова провал.
Москва. Её первая квартира — маленькая, но своя. Она сидит на полу, пьёт вино из горла и смотрит в потолок.
Сегодня её повысили. Она — коммерческий директор. Двадцать девять лет. Самая молодая из руководителей в компании.
Мать звонит: «Я горжусь тобой». Отец молчит — он всегда молчит.
Она плачет. Впервые за много лет. Не от счастья, а от того, что его не с кем разделить.
Ольга захлопнула книгу.
Сердце колотилось где-то в горле и снова посмотрела на обложку. «Мартин Иден». Парень, который хотел большего. Который вырвался из грязи. Который...
Она не помнила, чем кончается роман.
«Кажется, всё плохо кончается», — подумала она.
Ольга положила книгу на место, долго смотрела на огонь и думала о том, что этот лес, эта изба может быть, единственное место, где она не должна ничего доказывать.
И это было страшно, потому, что она не знала, что делать с такой свободой.

Глава 2. Лес
Ольга не заметила, как уснула, а проснулась от того, что хлопнула дверь. Она вздрогнула, открыла глаза и села на кровати.
Саша стоял посреди комнаты. В одной руке — ружьё, в другой — что-то тёмное, с обвисшей головой и запачканными кровью перьями.
Это был глухарь. Крупный, тёмно-серый, с красными бровями, которые уже потускнели.
Он бросил птицу на стол. Удар о доски получился глухой и тяжёлый. Тушка дёрнулась, словно живая, и замерла.
— Ужин, — сказал Саша.
Ольга смотрела на глухаря. На его голову, которая свесилась с края стола и на клюв, приоткрытый в последнем беззвучном крике. Её передёрнуло.
Она видела мясо в супермаркетах, в вакуумной упаковке, на пенопластовых подложках, под пищевой плёнкой. Ровные куски, без голов, без перьев, без крови. Почти готовый продукт.
А это было нечто иное. У него были глаза. Открытые, мутные, но всё ещё смотрящие.
— Ты… ты его убил? — спросила она. Вопрос прозвучал глупо.
Саша снял куртку, повесил на гвоздь у двери.
— Нет, он сам пришёл и попросил застрелить себя.
Он подошёл к столу, взял глухаря за лапы, перевернул.
— Поможешь?
— Что? — Ольга не поняла.
— Ощипать, выпотрошить и приготовить. Ты же хочешь есть?
Она смотрела на перья, которые топорщились в разные стороны.
— Я не умею.
— Научишься.
— Я не могу это чистить. Это… у него глаза...
— Были, — спокойно сказал Саша. — Теперь нет. Ладно, я сам.
Он сел за стол, положил птицу на доску и достал нож. Ольга отвернулась. Она слышала хруст пера, когда он дёргал его из кожи, треск сустава, когда отрезал лапы. Мокрый, чавкающий звук, когда нож вошёл в брюхо. Её замутило.
— Ты не ешь мясо? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ем, но не такое, — сказала она. Голос стал жёстче. — Я покупаю готовую еду. У меня нет времени стоять у плиты.
— А кто её готовит?
— Другие люди.
Саша усмехнулся не отрываясь от дела.
— Удобно.
— Это не удобство, а моя жизнь.
Он покачал головой, но промолчал. Ольга тоже не сказала больше ни слова. Она знала, куда он клонит, что мясо не растёт в холодильнике. Что кто-то его убивает, ощипывает и потрошит. Просто она этого никогда не видела.
— Это ничего не меняет, — не выдержала она.
— Что именно?
— То, что я не хочу на это смотреть. Я не обязана.
Он обернулся.
— Ты хочешь есть?
— Хочу.
— Тогда обязана. Или я ем один, а ты сидишь голодная.
Ольга поджала губы. Она понимала, что здесь нет доставки и домработницы. Есть только он, печка и мёртвая птица на столе.
— Ты всегда такой? — спросила она.
— Какой?
— Бескомпромиссный.
Он подумал.
— В лесу — да.
Ольга несколько минут смотрела на его спину — под тканью футболки каждое движение отзывалось плавным напряжением мышц.
— Ладно, — сказала она тихо. — Что делать?
Он остановился.
— Что?
— Чем помочь? Ты сказал — ощипать. Я не умею, но могу научиться.
Саша посмотрел на неё оценивающе, потом перевёл взгляд на её руку и покачал головой.
— Не надо. Ты всё равно не сможешь.
— Тогда что я могу?
— Сидеть и не мешать.
Скоро глухарь перестал быть птицей и стал мясом. Разделанным, выпотрошенным и готовым к кастрюле.
Саша встал, взял тушу, вышел на крыльцо. Ольга слышала, как плещется вода, как он что-то делает там, за дверью.
Он вернулся через пять минут. Тушка была чистой, бледно-розовой, без перьев и крови.
Саша поставил кастрюлю на печь, налил воду, бросил туда свою добычу и кинул туда же какие-то коренья.
— Теперь надо подождать, — сказал он.
Ольга кивнула. Она смотрела на пар, который поднимался из-под крышки. Вскоре запахло травами и мясом.
— Спасибо, — сказала она.
Он не ответил.
Просто сел напротив, достал нож и начал точить лезвие. Металл тихо зазвенел.
— Саша, — впервые обратилась она к нему по имени.
Он поднял глаза.
— Что?
— Ничего. Просто… ты не обязан меня спасать, но спасаешь.
Он помолчал.
— Я просто не могу бросить, — сказал он. — Не умею.
Кастрюля булькала на печке. Ольга сидела, смотрела на огонь и молчала. Саша наточил нож, вышел на крыльцо, потом вернулся, кинул в печку ещё пару поленьев. Наконец он встал, снял кастрюлю с печки и поставил на стол. Разлил похлёбку по двум жестяным мискам и положил рядом алюминиевые ложки.
— Ешь, — сказал он.
Ольга подсела к столу и взяла ложку. Мясо было мягким и таяло на языке. Горячий бульон пах травами, которых она не знала. Это было простое блюдо, но почему-то очень вкусное.
Они ели молча, вдруг Ольга отодвинула миску.
— Слушай, — сказала она. — В общем, конечно, всё классно. Даже в каком-то смысле интересно, но мне всё-таки надо возвращаться.
Саша поднял глаза.
— Если я не вернусь в ближайшее время, всё развалится. Филиал. Контракты. Команда...
Он положил ложку.
— Ты здесь третий день.
— И что?
— И то, что за три дня, наверное, ничего не развалилось.
— Пока нет, — сказала она. — Но если я не появлюсь ещё неделю — начнутся звонки. Вопросы. Паника. Москва пришлёт кого-то на моё место.
— Ты так думаешь?
— Я знаю.
Он покачал головой.
— Ты боишься. Это разные вещи.
Внутри Ольги закипела привычная злость, когда кто-то позволяет себе судить её страхи.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я боюсь. И что? Мои страхи от этого не становятся менее реальными.
— Да, — согласился он. — Но сейчас ты здесь и ничего с этим не сделаешь.
— Ты не понимаешь, — сказала она уже тише. — Я всё строила с нуля. Сама. Мне никто не помогал. И если я сейчас потеряю это — я не знаю, что буду делать. У меня ничего больше нет.
Саша внимательно посмотрел на неё.
— У нет ничего кроме работы? — уточнил он.
Ольга бросила на него гневный взгляд.
— С чего ты взял?
— Ты сама сказала.
— Я сказала, что у меня нет ничего, кроме работы? — она почти кричала. — Я сказала, что не знаю, что буду делать, если потеряю филиал. Это не одно и то же.
— А что ещё? — спросил он спокойно.
— В смысле?
— Что у тебя есть, кроме работы?
Ольга замолчала.
Друзья? Двое, которые перестали звонить, потому что она вечно занята. Хобби? Фитнес три раза в неделю, потому что надо поддерживать форму. Семья? Мать, которая говорит «я горжусь тобой» и кладёт трубку. Отец, который молчит. Муж? Бывший. Который ушёл к другой, потому что она, ольга, «сухая, как отчёт».
— Это не твоё дело, — сказала она после паузы.
— Не моё, — согласился он. — Ты спросила — я ответил.
— Я не спрашивала.
— Ты сказала: «У меня ничего больше нет». Я услышал.
Ольга ненавидела, когда её слова переворачивали против неё.
— У меня есть работа, — сказала она. — И это больше, чем у многих.
— Больше, — кивнул он. — Но не всё.
— А что у тебя? — она развернулась к нему. — Лес? Ружьё? И дохлые птицы?
— Лес, — сказал он. — Дичь. И тишина. Мне хватает.
— Поздравляю, — сказала она. — А мне нужно больше. Я хочу больше!
— Тогда борись, — сказал он. — Но не здесь. Здесь ты ничего не изменишь.
Она встала, подошла к окну. За стеклом темнела тайга — серая, бесконечная, немая.
— Я не сдамся, — сказала она, не оборачиваясь.
— Никто и не просит, — ответил Саша.
Ольга встала первой и потянулась к мискам. Взяла одну, затем вторую, сгребла ложки.
— Ты что делаешь? — спросил Саша.
— Убираю со стола, посуду помыть надо...
Он встал и забрал миски из её рук. Ольга нехотя отпустила.
— Я сама могу.
— Не нужно, дай руке зажить.
— Ты правда всегда такой? — спросила она.
— Какой?
— Всё сам. Никого не подпускаешь...
Он вытер миски тряпкой, поставил на место.
— Так быстрее, — сказал он. — И надёжнее.
Ольга усмехнулась.
— Это если ты один, а если вдвоём — можно и поделить.
Он посмотрел на неё.
— Поделим, — сказал он. — Когда рука заживёт.
Он вышел на крыльцо и через минуту вернулся с её сумкой. Чёрная, кожаная, с логотипом бренда, который он вряд ли знал. Поставил на пол у кровати.
— Твои вещи, — сказал он. — Проходил сегодня мимо того места, где мы впервые встретились.
Ольга посмотрела на сумку. Казалось целую вечность назад она собирала её в поездку. Джинсы, блузки, бельё, ночная рубашка. И домашний комплект — мягкие серые штаны и футболка. То, в чём собиралась ходить по отелю после тимбилдинга.
Она расстегнула молнию, порылась, достала комплект.
— Отвернись, — сказала она.
— Я тебя уже переодевал, — сказал он. — Помнишь?
— Помню, — сказала она. — И всё равно отвернись.
Он повернулся к окну спиной к ней.
— Мог бы и предупредить, между прочим, — сказала она, стаскивая его рубаху.
— Ты была в крови, — сказал он. — И спала. Прости, не догадался тебя разбудить...
— Всё равно, — буркнула она, натягивая свою футболку. — Это называется вторжение в личное пространство.
— Вторжение, — согласился он. — В следующий раз, когда будешь истекать кровью в лесу, я спрошу разрешения.
— Обязательно спроси, — сказала она. — А я, может быть, даже отвечу.
Он не ответил. Она натянула штаны и его рубаха осталась лежать на кровати.
— На, — сказала она, протягивая её.
Саша взял, не глядя и аккуратно повесил на спинку стула.
Ольга стянула шерстяные носки — те самые, с дыркой. Бросила их на пол и натянула другие — сухие, чистые, которые выудила из сумки.
Легла под колючее одеяло и уставилась в потолок. В голове опять закрутились цифры и отчёты.
Завтра она проснётся, Саша уйдёт в лес, а она останется одна. Будет сидеть, смотреть в окно и ждать. И послезавтра будет то же самое. И через неделю. Она привыкла управлять, привыкла, что от её слова зависит, что будет через час, через день, через месяц, а здесь ничего не зависело и это бессилие накрыло её с головой.
Ольга повернула голову. Саша сидел на табурете и смотрел в темноту за окном.
— Ты спать не будешь? — спросила она.
— Буду, — сказал он.
Он встал и подошёл к кровати.
— Подвинься.
Ольга подвинулась к стене. Он стянул флиску, накинул поверх рубахи, уже висевшей на стуле и остался в футболке. Лёг с краю на спину.
Одеяло было одно. Ольга лежала под ним, а он — без.
Она чувствовала это кожей — холод с его стороны, там, где одеяло кончалось и начиналась пустота. Он лежал на спине, руки вдоль тела, не касаясь её. Но она знала — стоит протянуть руку, и она наткнётся на его плечо. Ольга помолчала.
— Ты замёрзнешь, — сказала она.
— Нормально, — сказал он.
Она приподнялась на локте. В темноте его лицо было почти не видно — только смутный силуэт, тяжёлая челюсть, впадины глаз. Она взяла край одеяла и накинула на него. Ткань скользнула по его груди, и на секунду её пальцы коснулись его плеча — нечаянно, но она почувствовала, как напряглись мышцы под её рукой. Он не отстранился.
— Спасибо, — сказал он.
Она легла обратно. Теперь одеяло было общим — узким и тонким. Их разделяли считанные сантиметры. Ольга чувствовала его тепло — не касаясь, а просто кожей, тем странным шестым чувством, которое обостряется в темноте. Он дышал ровно, спокойно, но она знала — не спит, потому что сама не спала.
— Я думала, ты на полу, — сказала она.
Он не ответил.
— Ну, как джентльмен, — добавила она.
— Я не джентльмен, — сказал он. — И на полу спать не буду.
Она помолчала, прислушиваясь, как потрескивают дрова в печи и шумит ветер за стеной. Где-то далеко ухнула сова — одиноко и тоскливо. А здесь, под одним одеялом, было тепло и странно спокойно. Она вдруг подумала, что не чувствует страха. Хотя должна была бы — чужой мужчина, тёмная ночь, тайга за окном.
— Саша, — сказала она в темноту.
— М-м?
— Что будет завтра?
— То же, что и сегодня.
— А послезавтра?
— То же самое...
Она закрыла глаза. Он дышал рядом — ровно, глубоко. Иногда, когда он делал вдох, его плечо чуть касалось её руки. Она повернулась на бок, к стене. Она чувствовала его дыхание на затылке — тёплое, чуть слышное. И её волосы, наверное, щекотали ему лицо, но он не отодвинулся.
— Ты спишь? — спросила она шёпотом.
— Нет.
Она хотела спросить — о чём он думает, но не решилась.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спи.
Ольга закрыла глаза и провалилась в сон не сразу, но когда уснула - спала глубоко, без снов, как не спала много лет.
А утром его уже не было рядом. Только вмятина на подушке и запах — дым, хвоя и мужская кожа. Она задержала дыхание, втянула этот запах в себя и тут же разозлилась.
— Чёрт, — сказала она вслух.
Никто не ответил.
-----
Дни потянулись однообразной чередой. Саша уходил рано утром, ещё затемно. Ольга слышала, как он возится у печки, как надевает куртку и скрипят половицы под его весом. Потом дверь захлопывалась, наступала тишина и она оставалась одна. Обычно он возвращался после обеда, иногда ближе к вечеру. С рыбой — серебристой, ещё живой, бьющей хвостом. С дичью — тёмной, тяжёлой, с застывшими глазами. С грибами — жёлтыми, коричневыми, рассыпанными по столу. С ягодой — мелкой, тёмно-синей, пахнущей лесом.
Ольга рассматривала на его добычу с интересом.
Она хотела ему помочь, но даже не могла принести воды  — не знала, откуда он её берёт. Однажды попробовала спросить — он ответил: «Из родника» и больше ничего не объяснил.
Убирать в избе было нечего. Всё и так стояло на своих местах — минимум вещей, каждая с единственной функцией. Она протёрла стол, переставила кружки, полистала книгу. Оставалось только сидеть и перебирать воспоминания.
Она вспоминала Москву.
Стеклянный офис на двадцать четвёртом этаже. Вид на город — серые коробки, нити дорог, крошечные фигурки людей внизу. Она стояла у окна с чашкой кофе и чувствовала себя хозяйкой всего, что видит. Кофе был всегда — чёрный, горький, в тонких фарфоровых чашках, которые ей подарили партнёры на Новый год. Она пила его маленькими глотками, пока ассистентка читала расписание на день. Переговоры в десять. Обед с инвесторами в час. Презентация в четыре. Совещание в шесть. Она кивала, не оборачиваясь.
«Ольга Сергеевна, к вам пришли», — вспомнился голос помощницы — молодой и испуганный. Все её помощницы были испуганными. Она никогда не повышала голос, но смотрела так, как будто говорила: «Ты здесь, потому что я тебя терплю. Не ошибись».
Она вспоминала переговорные. Длинные столы из чёрного стекла, кожаные кресла, лица партнёров — внимательные, жадные, уважающие. Она умела говорить с ними на их языке. Цифры. Сроки. Риски. Прибыль. Никто не называл её красивой — называли опасной. Она всегда принимала это, как комплимент.
Вспоминала кабинет. Свой. Угловой. С панорамными окнами и огромным столом, за которым она чувствовала себя на месте. На столе — три монитора, стопка контрактов, фотография матери в рамке — та улыбалась, но Ольга помнила, что через неделю после этого снимка мать позвонила и сказала: «Я горжусь тобой». И всё. Ни «как ты?», ни «приезжай». Просто «горжусь». Как будто она стала проектом, который удался.
Она вспоминала Новосибирск.
Чужой офис, чужие лица, запах дешёвого кофе и пластиковых стаканчиков. Её встретили недоверчивыми взглядами. «Московская штучка», — услышала она в коридоре в первый же день. Не обернулась. Сделала вид, что не расслышала, но запомнила кто это сказал.
Она входила в переговорную, и разговоры затихали. Её не любили. Боялись. Этого было достаточно. Она пришла не за любовью, а за результатом. Филиал должен был приносить прибыль — и она сделает это, даже если придётся уволить половину.
Она вспоминала развод.
Бывший муж. Его равнодушное лицо.
«Ты стала другой», — сказал он как-то вечером, когда она поздно вернулась домой.
Она не спросила — какой, но поняла, что он имел ввиду, они поженились когда она ещё была рядовым сотрудником.
«Я подал документы на развод», — сказал он. Она открыла рот, но он поднял руку в предупреждающем жесте.
«Не надо отвечать», — попросил он и она промолчала.
Не потому, что нечего было сказать, а потому, что не собиралась просить, не собиралась доказывать, не собиралась становиться той женщиной, которая вцепляется в мужчину, когда он уже сделал шаг к двери. Она была успешной. Сильной. Гордой. И если ему нужна была не она — что ж, она не станет мешать.
Он ушёл. Хлопнула дверь.
И она осталась одна в пустой квартире.
Она вспоминала лес.
Свой нынешний мир. Бревенчатые стены. Печка, пахнущая дымом. Мужчина, который не говорит лишнего. И тишина — такая плотная, что можно резать ножом.
Она не знала, что хуже — гул офиса или эта тишина.
Но почему-то здесь, в тишине, она впервые за много лет услышала себя. Своё дыхание. Свои мысли. Свою пустоту.
И это было страшнее любых переговоров.
Ольга сидела на лавке, смотрела на огонь и думала: зачем она всё это строила? Кто оценит? Кто вспомнит? Она даже не была уверена, что её ищут...
Саша возвращался, молча чистил рыбу, молча варил уху. Ольга смотрела на его руки — руки, которые казалось умели делать всё. Её руки умели только подписывать бумаги.
— Ты не хочешь научиться? — спросил он однажды.
— Чему?
— Чистить рыбу. Грибы собирать. Костёр разводить.
— Зачем? Я отсюда уеду.
Он пожал плечами.
— Мало ли.
Ольга вспыхнула.
— У других — «мало ли». У меня — нет. У меня всё по плану. Я не из тех, кто...
Она не договорила, потому что посмотрела на него — и он засмеялся. Впервые за всё время — открыто, так, что в груди у неё что-то ёкнуло.
— Ты чего? — спросила она растерянно.
— Ты упала с самолёта, — сказал он. — В тайгу. К незнакомому мужику в избу. А говоришь — «у меня всё по плану».
— Иди к чёрту, — сказала она.
Он улыбнулся и покачал головой.
— Ладно, — сказал он. — Рыбу я сам почищу.
Вечером они снова лежали на узкой кровати, под одним одеялом. Она смотрела в потолок, слушала его дыхание и думала о том, что завтра будет то же самое.
И через неделю.
А потом река спадёт и эти дни станут просто эпизодом, который она будет вспоминать в стеклянном офисе, когда кто-то скажет: «Ольга Сергеевна, вы изменились».
---
Утром, когда Саша натягивал куртку у порога, Ольга вскочила с кровати.
— Я с тобой.
Он обернулся.
— Зачем?
— Не могу больше сидеть здесь одна, — сказала она. Голос дрогнул — она ненавидела себя за эту дрожь. — С ума сойду.
Он молчал.
— Я не буду мешать, — добавила она.
Он покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Ты будешь отвлекать, и мне некогда за тобой смотреть.
— Я не прошу смотреть. Я прошу взять с собой.
Он надел куртку, застегнул молнию.
— Нет, — повторил он. — Я привык один.
Ольга хотела возразить, но он уже открыл дверь.
— Еда в печи, — сказал он.
Она обиженно усмехнулась.
— Знаю.
Он вышел, она снова услышала, как шаги заскрипели по крыльцу, потом по земле — тише, тише, тише.
Ольга села на кровати и сжала левую руку в кулак. Ногти впились в ладонь.
— Чёрт, — сказала она вслух.
День тянулся бесконечно.
Она выходила на крыльцо — лес стоял серый, мокрый, равнодушный. Заходила обратно. Садилась к столу, вставала. Перекладывала кружки на полке. Смотрела в окно. Ей казалось, что прошло уже несколько часов, а солнце всё так же висело над верхушками сосен — бледное, низкое, застывшее.
Она попробовала читать — открыла «Мартина Идена» на закладке, прочитала страницу, не поняла ни слова. Закрыла.
Снова подошла к окну.
Где-то там, в лесу, был он. Она представила, как он идёт между сосен, как смотрит по сторонам, как останавливается, прислушивается. И вдруг поймала себя на мысли, что скучает.
Не по людям, не по городу, а по нему. По его молчанию, по тому, как он сидел на табурете и точил нож, а она смотрела на него.
— Дура, — сказала она вслух.
К обеду она разогрела вчерашнюю уху. Поела, помыла миску и снова села у окна.
Время ползло. Казалось, день застрял в этой серой пелене, не желая ни уходить, ни сдвигаться с места.
Она легла на кровать, закрыла глаза и слушала, удары своего сердца.
Когда она открыла глаза, солнце наконец сдвинулось с места, значит, день всё-таки шёл к концу.
Саша вернулся, когда солнце клонилось к горизонту — не к закату, а к той предвечерней поре, когда тени становятся длинными, а лес — густым, почти чёрным.
Ольга услышала шаги на крыльце, вскочила с кровати, выдохнула — сделала шаг к двери, но остановилась. Не бежать же встречать.
Она села на лавку, взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице и сделала вид, что читает.
Саша вошёл, снял куртку и повесил на гвоздь. Прошёл к столу, сложил добычу, потом взял ведро и вышел за водой.
Ольга смотрела в окно, как он идёт к роднику походкой человека, который не спешит, потому что всегда успевает.
На столе стоял туесок — берестяной, пожелтевший от времени, полный ягод.
Ольга заглянула внутрь. В туеске перемешались синие, красные, почти чёрные ягоды — крупные и мелкие, с тонким лесным запахом.
Саша взял ведро и вышел за водой, а она осталась стоять над туеском, вытянула одну ягодку, попробовала. Кислая. Потом другую — сладкую, с горчинкой. Третью — терпкую, от которой свело скулы.
Она не знала их названий, просто ела и морщилась.
Когда Саша вернулся, она сидела на лавке, прикусив губу.
— Кислая, — сказала она, кивнув на туесок.
Он усмехнулся.
— Не жалуйся, других нет.
— Я и не жалуюсь.
Он поставил ведро, сел за стол и взял нож.
— А эта? — она ткнула в тёмную, почти чёрную ягоду.
— Не ешь, — коротко сказал он. — Вяжет.
Ольга попробовала. Язык сразу стал шершавым, во рту появилась странная терпкость. Она поморщилась.
— Гадость.
— Полезно, — сказал он.
Ольга села на кровать, поджав под себя ноги и некоторое время внимательно следила за его скупыми, экономичными движениями.
— Ты можешь что-нибудь рассказать? — Наконец не выдержала она.
Саша поднял глаза.
— О чём?
— Ну, ты же мне рассказывал. Про самолёт. Про... Су-25. Как он летает...
Саша опустил взгляд на нож и продолжил работу.
— Я говорил, чтобы ты не упала в обморок.
— То есть ты говоришь только в критических ситуациях?
— Получается, так.
Ольга не выдержала.
— А сейчас не критическая? — Её голос стал жёстче. — Я в лесу с человеком, который не говорит со мной. Не знаю, сколько это продлится и выберусь ли вообще. По-твоему, это не критическая ситуация?
Он спокойно посмотрел на неё.
— У тебя кровотечение?
— Нет.
— Рана болит?
— Болит, но терпимо.
— Ты собралась умереть?
— Нет, конечно!
— Тогда ситуация не критическая.
— С тобой невозможно находиться рядом! — сердито сказала она и встала.
— Знаю, —спокойно согласился мужчина, — Не уходи далеко.
Она не поняла.
— Что?
— Если решишь убежать в лес, не уходи далеко. Заблудишься — искать придётся.
— Ты издеваешься?
— Нет.
Саша закончил чистить рыбу, сполоснул её в ведре, обсушил тряпицей. Поставил на печь чугунную сковороду, бросил кусок сала. Оно зашипело, застреляло, и сразу запахло жареным — густым, домашним, таким, от которого у Ольги свело желудок.
Он положил рыбу на сковороду кожицей вниз. Зашипело сильнее.
Ольга смотрела, как он переворачивает рыбу большой деревянной лопаткой, как она золотится, становится хрустящей, румяной. Он делал это неторопливо, со вкусом — будто вся его жизнь состояла из таких вот спокойных вечеров у печки.
Потом разделил рыбу на две порции и положив на тарелки, пододвинул одну к краю стола.
— Я не голодна.
Саша отломил кусок рыбы, отправил в рот. Жевал медленно, без спешки, чуть прищурившись — то ли от удовольствия, то ли от того, что рыба была горячей. Потом потянулся за сухарём — твёрдым, жёлтым, лежавшим на краю стола в жестяной банке. Откусил, хрустнул, макнул в соус, что остался на сковороде.
Ольга смотрела на то, как он ест, как наслаждается. Желудок заурчал. Он поднял глаза.
— Ты что, собралась умирать с голоду? — спросил он.
Ольга сжала зубы.
— Я не...
— Тогда ешь.
Она подсела к столу, взяла вилку и отломила кусочек. Рыба была с хрустящей золотистой корочкой, пахла травами и дымом. Вкусно. Так вкусно, что захотелось плакать.
Она ела молча. Он тоже молча — доедал свою порцию, не глядя на неё, иногда прихлёбывая чай из кружки да похрустывая сухарём.
Когда тарелка опустела, Ольга отодвинула её и отвернулась к окну, решив, что первой ни за что не заговорит. Чёрт с ним, осталось не так много времени торчать тут, поэтому лучше заняться чем-то полезным.
Она взяла книгу — ту самую, с пожелтевшими страницами, — открыла. Прочитала страницу. Другую. Смысл не доходил, но она не закрывала, нужно было чем-то занять руки и голову.
Так они и провели остаток вечера.
Саша наносил дров — несколько раз выходил на крыльцо, возвращался с охапкой, складывал у печки. Потом сел на табурет, взял нож и брусок. Лезвие заскользило по камню — ровно, спокойно. Закончив, проверил остроту пальцем, кивнул своим мыслям, убрал нож в чехол.
Потом достал из печи кастрюлю с чем-то тёмным, сладковато-терпким. Ольга принюхалась.
— Варенье, — сказал он, не глядя на неё. — Из сосновых шишек.
Она сделала равнодушное лицо, но краем глаза смотрела, как он разливает его по банкам, закручивает крышки и ставит остывать на лавку.
Потом он убрал кастрюлю, вытер стол, повесил полотенце на гвоздь. Подошёл к кровати, стянул флиску, повесил на спинку стула. Лёг на свой край, на спину и закрыл глаза.
Ольга всё это время сидела за столом, листая книгу. Слова плыли перед глазами, она перечитывала одно и то же по три раза, но не понимала смысла. Когда он лёг, она ещё посидела немного, потом вздохнула, закрыла книгу и потушила свечу.
Комната погрузилась в темноту — густую, почти осязаемую. Только угли в печке тлели слабым оранжевым светом, отбрасывая пляшущие тени на стены.
Ольга подошла к кровати. Саша уже спал. Или только делал вид — в темноте не разобрать. Он лежал на спине, занимая весь край, лицом к ней. Дыхание было ровным, глубоким, почти неслышным.
Она осторожно на цыпочках подошла, затаив дыхание, как будто от этого зависело, проснётся он или нет. Кровать была узкой — полуторка на двоих. Он лежал с краю, оставив ей только узкую полоску у стены.
Ольга проявила чудеса гибкости, чтобы скользнуть на своё место, не разбудив его. Приподнялась на руках, перенесла вес, замерла, когда кровать скрипнула. Он не шелохнулся. Тогда она медленно опустилась на простыню, прижалась спиной к холодной стене и отвернулась.
Осторожно, едва дыша, потянула к себе кончик одеяла. Он лежал на нём — тяжёлый, тёплый и неподвижный.
Неожиданно Саша повернулся.
Резко, во сне, как будто что-то почувствовал. Ольга замерла. В темноте его лицо было совсем близко — она почувствовала на своей щеке его тёплое, ровное дыхание, а потом он накрыл её одеялом.
Одним движением, не просыпаясь, подтянул край, укутал её, как ребёнка и положил руку поверх него, но так, что его пальцы легли на её талию — там, где тонкая ткань футболки натягивалась на изгиб тела. Она чувствовала тепло каждого пальца. Тяжёлое, спокойное, мужское тепло.
Ольга замерла.
Сердце колотилось где-то в горле — так громко, что, казалось, он должен был проснуться. Она лежала боясь пошевелиться.
Рука лежала на ней, как будто он во сне проверял, что она здесь, что не ушла, что всё в порядке.
Ольга закрыла глаза.
«Ладно, — подумала она. — Так даже лучше».
Печка потрескивала, за окном привычно шумел лес.
Ольга закрыла глаза. И вдруг, уже на грани сна, поняла: она не боится. Не завтрашнего дня, не этого леса, не того, что он рядом.
Она забыла, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. Может, в детстве. А может, никогда.
Сейчас — здесь, под тяжёлым одеялом, в чужой избе, с мужчиной, который спит на краю кровати, — она не боялась.
Странно, подумала она и провалилась в темноту.
---
Когда она проснулась утром, его опять не было.
Ольга села на кровати и потёрла лицо. Она так крепко спала, что не слышала, как он собрался и ушёл.
Она встала, подошла к печке. Чайник был горячим — значит, он вскипятил его перед уходом. Налила кипяток в кружку, насыпала растворимый кофе. Кофе с её появлением становилось всё меньше. Она заметила это ещё вчера — банка почти опустела.
Ольга села на лавку, обхватила кружку ладонями. Кофе был горьким, жидким, совсем не тем, к которому она привыкла. Она задумалась.
Пару недель назад она и представить себе не могла, что будет сидеть в чужой избе, пить дешёвый растворимый кофе и размышлять над тем, чем ей заняться. Она такой проблемы никогда не знала. В её мире всегда было чем заняться — слишком много, слишком срочно, слишком важно.
Она закрыла глаза и память отчётливо вернула её в обычный день.
---
Утро. Москва
Звонок будильника в 6:30. Она не нажимала «отложить», никогда. Встала, прошла в ванную. Душ — ровно десять минут, вода сначала горячая, потом холодная, чтобы проснуться. Полотенце на голову, крем, сыворотка, база под макияж. Она делала это механически, руки двигались сами, пока голова уже работала.
Эспрессо из кофемашины, чёрный, маленькая чашка. Телефон — сразу в левую руку, пока правая подносила чашку ко рту.
Битрикс. Задачи, сроки, ответственные. Три новых поручения от гендиректора — он любил писать вечером, когда она уже спала. Два просроченных отчёта — с кого спросить, кто не доделал. Она поставила статусы, написала пару резких сообщений в чат отдела. Без смайликов. Только факты.
Рабочая почта. Сто три новых письма. Пять — от партнёров, срочно. Десять — внутренние, можно позже. Остальное — рассылки, спам, копии. Она быстро пролистала, отметила важные, удалила ненужные. Пара минут.
Планы на день. В голове уже сложилась картинка: переговоры в десять, обед с инвесторами в час, презентация в четыре, совещание в шесть. Между ними — звонки, письма, согласования. Ежедневник она открыла для порядка — просто чтобы сверится.
Новости. Политика, экономика, рынок. Она листала ленту быстрыми движениями большого пальца, запоминая цифры, тренды, риски. Через час на совещании ей нужно будет выглядеть информированной.
Водитель позвонил в 7:45: «Ольга Сергеевна, я у подъезда». Она уже была готова. Волосы высушены, уложены. Макияж — идеальный, незаметный, дорогой. Костюм — чёрный, строгий, сидит как влитой. Туфли на низком каблуке — удобные, но не для улицы, для офиса, где ковры и ламинат.
Она спустилась в лифте, вышла из подъезда. Водитель открыл дверь — всегда, даже если она говорила, что не надо. Машина пахла кожей и нейтральным освежителем. По дороге она успела ответить на пять писем и принять один звонок — от руководителя филиала в Питере.
Офис. Стеклянные двери разъехались в стороны, пропуская её. Охранник кивнул — она ответила коротким кивком, не сбавляя шага.
— Ольга Сергеевна, доброе утро! — секретарша встала, протягивая папку. — Вам на подпись, это срочно...
— Положите на стол, — бросила она, проходя мимо.
— Но там...
— На стол.
Сотрудники в коридоре здоровались с ней, но кто-то просто отводил взгляд. Казалось она не обращала внимания, но в то же время видела всё.
Кабинет. Дверь закрылась — и на секунду наступила тишина. Но только на минуту. Внутри уже ждали: папки на столе, красные маркеры на полях, стикеры с пометками «срочно», «важно», «вопрос». Она села в кресло, включила компьютер.
Совет директоров в десять. Через час.
Она успеет. Она всегда успевала.
---
Ольга открыла глаза.
Кофе в кружке остыл. В избе было тихо — только печка потрескивала и за окном гудел ветер.
Она сидела на лавке, сжимая холодную кружку, и думала о том, что неделю назад она была там, в стеклянном офисе. А сейчас — здесь. И не знала, что хуже: бесконечная гонка или эта тишина, в которой нечем заняться.
Она поставила кружку, встала, подошла к окну.
За стеной серел лес. Такой же, как вчера. И позавчера. И, наверное, завтра.
— Чем мне заняться? — спросила она вслух.
Никто не ответил.
Она усмехнулась. Некому отдать распоряжений и никто не боится её взгляда.
Только она и этот лес.
Ольга встала, прошлась по комнате. Печка, стол, полка с книгами, карта на стене. Всё то же, что всегда.
Она открыла ящик стола.
Там лежал нож в потёртых ножнах, моток верёвки, старая зажигалка, пара свечей, спички в жестяной коробке. И конверт. Жёлтый, потрёпанный, с адресом, написанным от руки.
Она взяла конверт.
Внутри была фотография. Чёрно-белая, старая, с выцветшими краями. На ней — молодой мужчина в военной форме. Саша. Молодой, без седины, без морщин, без усталости в глазах. Рядом с ним — ещё двое. Все трое в лётных шлемах, у самолёта. Улыбаются. Обнимают друг друга за плечи.
Ольга перевернула фотографию. На обороте — надпись карандашом, почти стёршаяся: «Саша, Денис, Серёга. Сирия, 2013».
Она положила фотографию. В конверте было ещё что-то. Тяжёлое. Она наклонила его и на стол скользнул Орден Мужества. Серебристый крест на пятиугольной колодке.
Она не заметила, как скрипнула дверь.
Ольга вздрогнула и обернулась.
Саша стоял на пороге и несколько мгновений смотрел на неё, потом снял ружьё с плеча, прислонил к стене.
— Я не… — начала она.
— Взрослая женщина, — перебил он. — Ты знаешь, что копаться в чужих вещах нехорошо.
Ольга сжала губы.
— Почему ты не рассказываешь? — спросила она, не отвечая на его упрёк.
Он подошёл, взял со стола орден, повертел в руках, положил обратно в конверт.
— Нечего рассказывать.
— Как это — нечего? Это ты получил Орден Мужества? Ты воевал? — Она запнулась. — Эти двое… они живы?
Он посмотрел на неё.
— Нет, — сказал он.
Ольга не знала, что сказать.  «Мне жаль» — слишком пусто,  а «как это случилось» — слишком жестоко.
— Поэтому ты в лесу? — спросила она вместо этого.
Он закрыл ящик стола.
— Я в лесу потому, что не хочу отвечать на праздно -любопытные вопросы.
— Ты знаешь, — сказала она, глядя ему в спину, — может, у тебя посттравматическое расстройство. С этим работают психологи, есть методики…
Он резко обернулся.
— Ты психолог? — жёстко спросил он.
— Нет, но…
— Ты мой командир? Мой врач? Ты кто, чтобы лезть?
— Я просто…
— Просто? — Он сделал шаг к ней. — Ты ничего обо мне не знаешь и не знаешь, что я видел, что делал и кого потерял. И ты решила, что имеешь право ставить мне диагноз?
— Я не ставлю тебе диагноз. Я…
— Что? — перебил он. — Хочешь помочь? Я не просил помощи, не просил тебя лезть в мои вещи. Я не просил тебя вообще здесь быть!
Ольга замолчала.
— Извини, — тихо сказала она, потому что поняла — правда перегнула.
Он молча вышел не ответив.
Саша вернулся через час.
Ольга сидела на лавке и смотрела в окно. Услышала шаги, обернулась.
Саша скинул куртку, повесил на гвоздь.
— Идём, — сказал он.
— Куда?
— В баню.
Ольга не поняла.
— Баню? Какую баню?
— Обычную. Землянку. — Он усмехнулся краешком губ. — Или в городе не моются?
— Моются, но...
— Вот и помоешься.
Она встала, натянула его куртку — свою она так и не нашла, та, кажется, осталась в самолёте и вышла за ним на крыльцо.
Он повёл её по тропинке.
Они подошли к невысокому бревенчатому строению, почти вросшему в землю. Крыша покрыта дёрном, дверь низкая, закопчённая. Рядом — поленница дров.
— Это баня? — спросила Ольга.
— А ты что ожидала? Мраморный бассейн? — спросил он.
Она не ответила. Саша открыл дверь, пропуская её вперёд.
Внутри было темно и пахло дымом. Она шагнула на доски — несколько широких плах положены прямо на землю, чтобы не стоять на земле. В углу — печь из камней, раскалённая, рыжая. На печи — чугунный чан с водой. Рядом — решётка, на ней нагревались камни. Дыма было много, он выходил из всех щелей, скапливался под потолком.
— Ты что, топишь без трубы? — спросила она.
— По-чёрному, — сказал он. — Дым сначала в баню, а потом через дверь выходит.
Ольга смотрела на земляной пол, на стены в копоти, на чан с кипятком.
— И как здесь мыться?
— Обычно. Взял ковш, окатился. Вода горячая — из чана. Холодная — в кадке. Плеснул на себя, потёрся, сполоснул.
— А куда вода течёт?
— На землю.
Ольга представила, как стоит на мокрой земле, по которой течёт мыльная вода и под ногами хлюпает грязь.
— Это какой-то средневековый кошмар, — сказала она.
Он пожал плечами, вышел, вернулся с охапкой дров, бросил их у печи.
— Я посторожу, не бойся.
— Я не боюсь. Я просто в шоке...
Он усмехнулся.
Ольга смотрела на печь, на дым, который тянулся к потолку, на земляной пол. И вдруг подумала, что за всю свою жизнь она не была в такой бане. В SPA-салонах — да. В гостиничных номерах с джакузи — да, но на земляном полу, под копчёным потолком, с чаном кипятка и ковшом — никогда.
— Ладно, — подбодрила она себя — я справлюсь...
Он кивнул и вышел на улицу. Ольга осталась в предбаннике, на досках. И почему-то было не противно, а... интересно.
В бане было жарко, пахло дымом и берёзовым веником. Печь гудела, а камни шипели.
Жар ударил в лицо — густой, влажный, обжигающий. Воздух дрожал над камнями, и каждая клеточка тела, казалось, раскрывалась навстречу этому огненному дыханию. Она разделась, и аккуратно сложила одежду. Кожа моментально стала влажной от пара и покрылась мелкими каплями, как росой.
Жар ударил в лицо — густой, влажный, обжигающий. Ольга закрыла дверь и осталась одна.
Она попыталась стянуть футболку здоровой рукой — неудобно, ткань прилипла к влажной коже, пальцы скользили. С третьей попытки справилась. Сняла бельё. В бане было темно, только камни светились красным, и она была рада, что он не видит, как она возится, как мокнет повязка, как дрожат руки.
Она намотала на тело полотенце — большое, старое, но чистое. Ткань шершаво касалась груди, бёдер, оставляя за собой дорожку мурашек. Волосы рассыпались по плечам, тяжёлые от влаги, несколько прядей прилипли к шее, к щекам, к вискам.
Она взяла ковш, налила воды из чана. Попробовала полить на плечо здоровой рукой — вода потекла по груди, намочила край полотенца. Ольга поморщилась. С правой руки повязку нельзя мочить, левая не слушалась, движения были неловкими, вода текла не туда, куда надо.
Она попробовала ещё раз. Ещё. Бесполезно.
«Чёрт», — подумала она.
— Саша, — позвала она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.
Он зашёл и остановился у порога. Футболки на нём не было — в бане было жарко, и он оставил её в предбаннике. Ольга невольно задержала взгляд.
Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении — не рельефные, как у культуристов, а сухие, жилистые, привыкшие к работе. Пресс — кубиками, чёткими, как будто вырезанными из камня. Старые шрамы на рёбрах — белые, тонкие, похожие на следы от осколков.
Кожа влажная от пара, на груди и плечах блестели капли. В полумраке бани, при свете раскалённых камней, он казался высеченным из старого дерева — грубый и мощный.
Ольга поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. Внутри что-то ёкнуло и пересохло в горле, а сердце забилось чаще.
Она отвела взгляд.
— Голову не могу помыть, — сказала она. Голос дрогнул — совсем чуть-чуть, но она сама это услышала. — Левой рукой неудобно.
Он взял ковш, налил кипятка из чана в таз, развёл холодной водой. Проверил температуру пальцем — осторожно, но привычно. Потом подошёл сзади.
Она вдруг подумала: «Чёрт. Какой же он...» — и не позволила мысли развиться. Тут же разозлилась на себя. На то, что смотрела. На то, что сердце колотится. На то, что стоит здесь, в полотенце, перед мужчиной, которого знает меньше недели, и ждёт, когда он начнёт мыть ей голову.
— Наклонись, — сказал Саша.
Она наклонила голову. Волосы упали вниз, закрывая лицо. Она смотрела на земляной пол, на мокрые доски, на свои босые ступни — и чувствовала, как он стоит рядом.
Он лил воду на волосы. Тёплую. Мягкую. Вода стекала по затылку, по шее, по плечам, смывая пот и дымную копоть. Она зажмурилась.
Потом он налил шампуня в ладонь. Она услышала, как бутылка щёлкнула и его руки прикоснулись к волосам.
Грубые, в мозолях и старых шрамах — но движения были осторожными, почти нежными. Он массировал кожу головы медленно, глубоко, пальцами разминая пряди, проходя от корней до самых кончиков. Она чувствовала каждый его палец — тёплый, уверенный, чужой и одновременно какой-то... правильный.
Ольга закрыла глаза. Ей было неловко. Не потому, что он делал что-то не то — он делал всё правильно. Просто она не привыкла, чтобы кто-то помогал ей. Не привыкла быть беспомощной.
Один раз он задел мочку уха — и по спине побежали мурашки, такие сильные, что она едва сдержала дрожь. 
Саша смыл пену, налил ещё воды. Потом снова налил шампуня — уже меньше. Промыл ещё раз.
— Готово, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Ополоснись сама.
Он вышел и дверь закрылась.
Ольга стояла, не двигаясь. Провела левой рукой по волосам — чистые. Мягкие. Пахнут чем-то травяным, чужим, его шампунем.
Последний раз ей мыла голову мама, когда она была совсем маленькой. Она помнила её руки, запах яблочного шампуня, голос: «Не щиплет глаза?» А потом — тишина. Много лет тишины.
Ольга подняла голову, посмотрела на закопчённый потолок. На лицо капала вода, смешиваясь со слезами. Или это был только пар... Она не знала.
Ольга  ополоснулась, смыла с тела мыло, снова намотала полотенце и вышла из бани.
Саша сидел на крыльце и смотрел на лес.
— Иди в избу, — сказал он, не оборачиваясь. — Руку перебинтую, когда вернусь.
Ольга кивнула и пошла к дому. Ноги ступали по мокрой траве. Волосы холодными прядями касались шеи.
Она шла и думала о том, что его пальцы всё ещё помнит её кожа. В избе натянула чистое бельё и свою футболку — ту, серую, мягкую. Волосы ещё были влажными, но она не стала их сушить.
Ольга сидела на кровати, расчёсывала волосы. Левая рука слушалась плохо, расчёска цеплялась за пряди, но она терпела. Волосы были ещё влажными  и начинали виться — мягкими кольцами падали на плечи, обрамляли лицо. Она вообще была блондинкой, и в свете керосиновой лампы эти локоны отливали тёплым золотом.
Услышала шаги, подняла голову.
Саша вошёл, и она замерла.
Футболка на нём была свежая, сухая. Волосы влажные, зачёсаны назад, без обычной небрежности. Кожа на лице и руках раскраснелась после жара. Пахло от него дымом, берёзовым веником и ещё чем-то — чистотой, деревом, самим лесом.
Ольга поправила волосы и, отвела взгляд.
— Руку давай, — сказал он.
Она протянула руку. Он сел рядом, размотал повязку. Швы заживали хорошо — края не краснели, нитки не тянули.
— Хорошо, — сказал он. — Ещё пару дней, и можно будет снять.
Он наложил новую повязку — аккуратно и быстро.
Закончил, убрал бинты, встал и прошёл к печке. Поставил на неё маленький потёртый чайник — не тот, в котором грел воду, а другой, поменьше, с отбитым носиком и трещиной на боку.
— Что это? — спросила она.
— Чай, — сказал он.
— Чай? У тебя есть чай?
Он достал из-под стола жестяную банку, открыл. Внутри были еловые шишки — маленькие, зелёные, ещё не раскрывшиеся. Он бросил несколько в чайник, залил кипятком.
— Это... чай из шишек? — спросила она.
— Еловый, — сказал он. — Полезно.
Она смотрела, как чайник стоит на печке, как из-под крышки поднимается пар. Пахло хвоей, смолой, чем-то горьковатым и свежим одновременно.
— Я такое не пробовала, — сказала она.
— Конечно, — сказал он. — В ресторане не подают.
Она хотела сказать, что пробовала многое. Варенье из кедровых орехов — в ресторане с двумя мишленовскими звёздами. Из лепестков роз — на закрытом ужине для партнёров. Из чёрного трюфеля — один раз, когда шеф-повар вышел к столу и лично положил ложечку в её тарелку. Но чай из еловых шишек — никогда.
— Правда, — сказала она. — Не пробовала.
Через десять минут он разлил чай по кружкам. Жидкость была золотисто-коричневой, пахла лесом — не тем, который она видела из окна, а другим, более древним, настоящим. Ольга сделала глоток. Чай был горьковатым, с хвойным привкусом, терпким, странным.
— Ну как? — спросил он.
— Необычно, — сказала она. — Но вкусно.
Он кивнул. Отпил из своей кружки, поставил на стол. Сел на табурет у окна, взял нож и брусок. Ольга уже заметила: он делает это каждый вечер. Не потому, что нож тупой — она видела, как легко он разделывает рыбу. А потому, что это его способ молчать. Занять руки. Уйти в себя, когда говорить не хочется или тяжело. Ритуал. Как чётки у монаха. Только у него — нож.
Ольга смотрела на его руки. Те самые, которые зашивали её, мыли ей голову, чистили рыбу и которые заварили ей чай из еловых шишек.
— Саша, — сказала она.
— М-м.
— Ты в тот день, когда нашёл меня... ты потом вернулся к самолёту?
Нож замер.
— Вернулся, — сказал он. — Похоронил пилота.
Ольга замерла.
— Зачем?
Он посмотрел на неё. Не зло. Не удивлённо. Просто — констатируя.
— Нельзя оставлять человека. Не по-людски. И звери придут — самолёт в лесу, запах пойдёт, а нам ещё здесь быть.
Она не подумала про зверей. Она вообще не думала о том теле. Просто знала, что оно есть — там, в самолёте, в лесу и старалась не вспоминать.
— Самолёт найдут? — спросила она.
И подумала: «Меня найдут же?»
Он пожал плечами.
— Река разлилась. Дорог нет. Даже если ищут — сюда не пройти.
«А если не ищут?» — подумала она. И не спросила, потому что боялась ответа.
Она оглядела комнату. Всё чужое, временное.
— В этом доме не живут постоянно, — сказала она.
Нож замер снова. Он поднял глаза от лезвия.
— Нет, — сказал он. — Это дом брата Дениса. С фотографии.
Ольга помнила. Тот парень. Третий.
— Он жив? — спросила она.
— Да. В городе. Болеет. Я приехал помочь. Дом посмотреть. Лес.
— А ты где живёшь?
Он помолчал. Брусок замер в руке. Он смотрел на лезвие, но не двигался. Достаточно долго, чтобы она поняла — вопрос неудобный, но он ответил.
— Пока здесь.
Она не стала спрашивать, что значит «пока». Не её дело. Он не её муж, не её друг, не её подчинённый.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что не бросил его.
Он снова провёл лезвием по бруску. Один раз. Другой. Потом положил нож на стол.
— Я никого не бросаю, — сказал он.
Печка потрескивала. За окном темнел лес.
Они сидели в одной комнате, на расстоянии трёх метров, и молчали. Но в этой тишине было что-то новое, тёплое, как чай из еловых шишек.

3. Реальность
Автобус качало на грунтовке уже четвёртый час.
Сотрудники новосибирского офиса ехали на тимбилдинг — в базу отдыха на берегу Оби, туда, где можно было пожарить шашлыки, попариться в бане и сделать вид, что они одна команда. В прошлом году их возили в горы, в позапрошлом — на сплав. В этом выбрали турбазу подальше от города. В автобусе было шумно. Кто-то спал, подложив под голову куртку. Кто-то пил кофе из пластиковых стаканчиков. Двое менеджеров среднего звена тихо спорили о плане продаж.
— А Ольга Сергеевна не поехала? — спросил кто-то.
— Полетела на самолёте.
— На каком самолёте?
— На частном. Сказала, что доберётся раньше нас. Приедем — а она уже там, сидит и ждёт. Лично я уже не в духе.
Кто-то хмыкнул.
— С другой стороны и отлично, столько ехать вместе с ней и всю дорогу слушать её молчание.
— Скорее она бы делала нам замечания.
— Или смотрела бы так, что захотелось бы стать невидимым.
Все засмеялись, потому что когда Ольги Сергеевны рядом не было дышать было легче.
---
Она появилась в их жизни два месяца назад.
Из Москвы. С репутацией человека, которого посылают в самые проблемные филиалы. Там, где отчёты не сходятся, где сотрудники саботируют, где результат падает — туда звали её. Она не отказывалась никогда. Но всегда — на своих условиях.
Каждая командировка была отдельным контрактом. Отдельные бонусы, которые она согласовывала лично с гендиректором. Отдельные требования к проживанию — не «гостиница у вокзала», а апартаменты в центре, с нормальной кухней и тишиной. Отдельные условия по логистике — машина с водителем, билеты бизнес-классом, никаких «а давайте сэкономим». Гендиректор вздыхал, но подписывал. Потому что знал: Ольга приносит результат. А результат стоит денег.
В Новосибирске её встретили волчьими взглядами. «Московская штучка», — прошептали в коридоре в первый же день. Она сделала вид, что не услышала. Но запомнила.
Она перекроила отчёты. Поменяла систему согласований. Ввела еженедельные планёрки по понедельникам в восемь утра. Сказала: «Результаты — в пятницу до обеда. Опоздания не принимаются».
Её боялись. Не уважали. Боялись — это было понятно по тому, как сотрудники замолкали, когда она входила в открытое пространство. Как отводили взгляды. Как старались не попадаться ей на глаза в коридоре.
Она видела это. И не делала ничего. Потому что не за этим приехала. Она приехала наводить порядок. А порядок — это не про любовь.
---
В Новосибирске её встретили сдержанно.
«Московская штучка», — прошептали в коридоре в первый же день. Она сделала вид, что не услышала, но прекрасно запомнила кто сказал.
За месяц она перекроила отчёты, поменяла систему согласований, ввела еженедельные планёрки по понедельникам в 9 утра и требовала отчёты по результатам принятых решений.
Когда она входила в открытое пространство сотрудники замолкали, некоторые отводили взгляды и многие старались не попадаться ей на глаза в принципе.
Ольга видела это.
---
Автобус подкатил к турбазе ближе к обеду.
За мокрыми стёклами мелькали сосны, деревянные домики с резными наличниками, беседки с мангалами, а вдали — река, широкая и спокойная, серая под низким небом. Кто-то уже натягивал кроссовки, кто-то искал зарядку для телефона, кто-то выходил на связь с семьёй.
Лена, секретарша, вышла первой. Она всё организовала: от заказа автобусов до меню на ужин. У неё в руках была папка с распечатками — списки номеров, ключи, схема рассадки.
— Расселение по списку, — сказала она, когда все выгрузились. — Ваши фамилии на стойке. Через полчаса встречаемся у главного корпуса на инструктаж.
Все разошлись по домикам. Кто-то торопился занять лучшую комнату, кто-то сразу пошёл искать розетку, кто-то — туалет. Лена раздала ключи, проверила, кто куда идёт, уточнила про ужин, про баню, про завтрак. Сделала пометку в папке.
И только когда автобус уехал, а сотрудники разошлись, она заметила, что кого-то не хватает.
Она пересчитала мысленно. Свернула список. Пересчитала ещё раз.
Ольги не было.
Лена зашла в главный корпус, подошла к стойке регистрации.
— Ольга Сергеевна приехала? — спросила она у администратора.
Та посмотрела в компьютер, покачала головой.
— Нет. У вас есть ещё один номер, но он пустой.
Лена вышла на крыльцо. Достала телефон. Набрала номер Ольги.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Она набрала снова. То же самое.
Странно. Ольга никогда не выключала телефон. Даже ночью. Даже на совещаниях — ставила на беззвучный, но не выключала. А здесь — мёртвая тишина.
Она нашла коммерческого директора. Тот стоял у своего домика, курил, смотрел на реку.
— Ольга Сергеевна не приехала, — сказала Лена. — И телефон выключен.
Он выпустил дым, помолчал.
— Может, в офисе осталась, — сказал он. — Ты же знаешь, она без работы не может. Найдёт какую-нибудь срочную задачу, закопается в отчёты и сидит до ночи.
— Но она же собиралась.
— Собиралась, — согласился он. — А потом нашла что-то важное. Бывало такое. Она никогда не пропускала корпоративы, но запросто могла прийти позже. Работа всегда на первом месте.
— И что нам делать?
— Ничего. Ждать. Если не приедет сегодня — завтра приедет. Или послезавтра. Не маленькая.
Лена молчала.
— Слушай, — сказал он, пожав плечами. — Если ты так беспокоишься — набирай её снова. Хоть сто раз. Я не запрещаю.
Лена посмотрела на телефон.
Она не хотела набирать, потому что боялась, что Ольга возьмёт трубку и спросит своим ледяным голосом: «Что случилось? А вы почему не на месте?»
— Ладно, — сказала Лена. — Наверное, ты прав. Приедет.
Он кивнул, развернулся и ушёл в домик.
Лена осталась на крыльце. Смотрела на лес, на реку, на низкое небо.
Ольги не было. И никто, кроме неё, казалось, не придавал этому значения.
«Приедет», — подумала Лена. — «Наверное».

К вечеру второго дня, когда Ольга всё ещё не появилась, из Москвы позвонили Лене.
Звонил помощник гендиректора — молодой человек с вежливым голосом и привычкой переспрашивать всё по два раза.
— Лена, привет. Вы на тимбилдинге?
— Да, — сказала Лена. — Мы уже здесь.
— А Ольга Сергеевна с вами?
Лена замялась.
— Нет, — сказала она. — Она... она не приезжала.
— Как не приезжала? Она же собиралась.
— Собиралась. Сказала, что полетит на самолёте. Но её нет. И телефон выключен.
В трубке помолчали.
— Со вчерашнего дня?
— С позавчерашнего, — сказала Лена. — Мы уже думали, может, она в офисе осталась. Но сегодня звонили — её нет. Никто не видел.
Помощник гендиректора что-то записал.
— Понятно, — сказал он. — Мы узнаем. Держите нас в курсе.
— Хорошо, — ответила Лена.
Она положила трубку и посмотрела на лес.
В Москве забеспокоились. Потому что Ольга — стерва, железная леди, но она всегда была на связи. Она отвечала на письма в три ночи. Она звонила с больничного. Она не пропадала.
Гендиректор сидел в своём кабинете, листал отчёты и хмурился. План по новосибирскому филиалу должен был прийти ещё вчера. Ольга всегда сдавала отчёты вовремя. Даже раньше. Даже в выходные. Даже когда болела — она работала из дома, отвечала на письма, держала руку на пульсе.
А сейчас — тишина.
Он набрал её номер. Гудки. Длинные, пустые, ничем не заканчивающиеся. Потом — автоответчик. Он сбросил, набрал снова. То же самое.
Гендиректор закрыл глаза.
Он знал Ольгу двенадцать лет. Она не была душой компании, не умела смеяться над глупыми шутками, не ходила на корпоративы. Но она была ответственной. Она не пропадала. Она не исчезала. Если она сказала, что доберётся — значит, она должна была уже быть там. А её нет.
— Свяжитесь с аэродромом, — сказал он помощнику. — Узнайте, куда она полетела.
Помощник вернулся через час. Гендиректор всё так же сидел за столом, но уже не листал отчёты — просто смотрел в окно.
— Звонил на аэродром, — сказал помощник. — Самолёт не вернулся.
Гендиректор повернулся.
— Что значит — не вернулся?
— Вылетел, — сказал помощник. — И всё. План полёта не подавали. Маршрут стандартный, обзорный. Ищут, но пока безрезультатно.
— Что значит — безрезультатно?
Помощник помолчал.
— Дороги размыло, реки вышли из берегов, — сказал он. — Наземные группы не могут проехать. С воздуха не видно — лес густой. Сказали — могут неделями искать.
Гендиректор молчал. Смотрел в окно на серое московское небо.
— Держите меня в курсе, — сказал он.
Помощник вышел.
Гендиректор остался один. Он не стал звонить её матери. Не стал никому звонить. Потому что не знал, что сказать.
«Ваша дочь пропала. Мы не знаем где. Самолёт не вернулся. Мы ищем, но не можем найти».
Он представил, как эти слова повиснут в воздухе. Как мать, наверное, скажет: «Она всегда была сама по себе». Как отец промолчит. Как никто не заплачет.
Ольга была одна. Всегда. И теперь, когда она исчезла, никто не знал, куда смотреть.
Он взял телефон, набрал номер начальника службы безопасности.
— Займись новосибирским филиалом, — сказал он. — Ольга пропала. Самолёт не вернулся. Узнай, что там вообще произошло.
— Кого отправим на её место? — спросил начальник службы безопасности.
Гендиректор помолчал.
— Пока никого, — сказал он. — Подождём.
Он не верил, что она не вернётся. Но в глубине души уже готовился к худшему.
---
Аэродром встретил его запахом керосина и сырой травы.
Маленький, почти игрушечный — одна взлётно-посадочная полоса, старый ангар из профнастила, диспетчерская вышка, больше похожая на водонапорную башню. Начальник службы безопасности новосибирского филиала приехал сюда по просьбе московского гендиректора. Разобраться, что случилось.
Его встретил мужчина в промасленной куртке и кепке с надписью «Авиация». Представился диспетчером. На вопрос, где начальник, пожал плечами: «Я здесь за всех».
— Самолёт, — сказал он, листая потрёпанный журнал. — Cessna 172. Вылетела в пятницу утром.
— Куда?
— На турбазу «Лесная». Там место красивое, часто летают. И обзорные экскурсии, и туристов возят.
— Кто заказывал?
Диспетчер порылся в бумагах, достал тонкий лист, протянул начальнику безопасности.
— Ваша дамочка, — сказал он. — Сама приехала. Вот, подписала. Стандартная бумага — что в курсе рисков, претензий к перевозчику не имеет. И родственники тоже.
Начальник безопасности взял лист. Подпись — размашистая, уверенная, с росчерком в конце.
— Она, — сказал он.
— Вот и я о том, — сказал диспетчер. — Приехала, подписала, села. И всё.
— План полёта был?
Диспетчер поднял глаза.
— Маршрут стандартный, — сказал он. — С возможными отклонениями из-за погоды. У нас так всегда. Короткие маршруты, коммерческая авиация. Главное — чтобы пассажирам понравилось.
— То есть вы не знаете, куда именно он полетел?
— Знаю — на турбазу. А как именно — это уже пилот решал. Он за всё отвечал. И за безопасность, и за маршрут, и за то, чтобы экскурсия прошла хорошо.
— А связь? Он должен был держать связь?
Диспетчер усмехнулся.
— Какую связь? Это не «Аэрофлот». Пилот занят — самолёт ведёт, пассажирам про виды рассказывает: «направо посмотрите, налево посмотрите». Не до связи. У нас такой практики нет на коротких маршрутах.
— То есть он ни с кем не переговаривался?
— Смысл? — диспетчер пожал плечами. — Вылетел, летит, прилетит. Если что — маяк сработает. А нет — значит, всё в порядке.
— А маяк сработал?
Диспетчер снял кепку, вытер лоб.
— Не сработал, — сказал он. — Может, ударился при падении. Может, аккумулятор сел. Может, антенну сломал. Такое бывает.
— То есть вы ищете его там, где он должен был быть по маршруту?
— Да. Облетели предполагаемый квадрат. Не нашли.
— Почему?
— Лес глухой. С воздуха не видно. А наземные группы не пустить — дороги размыло.
— А вообще такое бывало? — спросил начальник безопасности. — Самолёты пропадают? Через сколько находят?
Диспетчер пожал плечами.
— По-разному, — сказал он. — Если маяк сработал — быстро. Если нет — могут неделями искать. А иногда и не находят. Лес большой.
— И что нам делать?
— Ждать. Пока ничего не сделаешь.
Начальник безопасности помолчал.
— Пилот опытный был?
— Опытный. Старый, знающий.
Он вышел на крыльцо, закурил.
Начальник безопасности остался один. Смотрел на карту, приколотую к стене кнопками. На синие пятна озёр, на зелёные пятна лесов, на тонкие нити дорог, которые в этом сезоне были непроходимыми.
Он достал телефон, набрал номер коллеги в Москву.
— Ничего, — сказал он. — Ищут, но не могут найти.
— А Ольга? — спросили в трубке.
— Не знаю. Никто не знает.
Он нажал отбой, вышел на крыльцо. Диспетчер стоял, курил, смотрел на взлётную полосу.
— Скажите честно, — сказал начальник безопасности. — Вы верите, что она жива?
Диспетчер затянулся, выпустил дым в серое небо.
— Пилот опытный, — повторил он. — Мог посадить.
Он бросил окурок в лужу, развернулся и ушёл в ангар.
Начальник безопасности остался один. Смотрел на взлётную полосу, на лес вдалеке, на низкие облака.
Он не знал, что делать. И никто не знал.
---
В Москве гендиректор ждал новостей.
Когда телефон зазвонил, он взял трубку сразу.
— Слушаю.
— Пока ничего, — сказал начальник службы безопасности.
— Может, подключить поисковый отряд? Волонтёров?
Начальник безопасности помолчал.
— Можем, конечно, — сказал он. — Но это люди. Слухи пойдут. Журналисты могут узнать.
В трубке повисла тишина.
Гендиректор думал. Ольга была на виду. Если просочится, что она пропала — начнутся вопросы. Партнёры занервничают. Акции могут упасть. А журналисты... журналисты всегда копают. Даже если компания кристально чистая, они найдут, к чему придраться. Или придумают. Скандал — это скандал. А скандалов ему не нужно.
— Нет, — сказал он. — Никаких волонтёров. Никаких отрядов. Пусть ищут официально. Мы подождём.
— А если не найдут?
Гендиректор не ответил и положил трубку.

---
Она проснулась от тишины.
Ольга вышла на крыльцо. Лес стоял серый, мокрый, равнодушный. Где-то далеко, за деревьями, гудела река — всё так же, не спадая. Небо было низким, тяжёлым, обещало ещё дождь.
Саша вернулся через час.
— Вертолёты не летают? — сказала Ольга. — Должны же нас искать!
Он поднял глаза. Посмотрел на неё.
— Ты уверена, что тебя кто-то ищет?
Она замерла.
— Что ты хочешь сказать?
— То, что слышал, — сказал он спокойно. — Ты здесь пятый день. Твой телефон разбит. Ты не выходишь на связь. И никто не прилетел. Никто не пролетел. Никто не пришёл. Ты сама говорила — в офисе тебя боятся, в Москву ты не звонишь, домой не тянет. Ты уверена, что есть кому тебя искать?
Ольга сжала зубы.
— Ты не имеешь права.
— Имею, — сказал он. — Ты здесь. Я тебя кормлю, лечу и терплю.
— Терпишь? — она вскочила. — Серьёзно? Ты меня терпишь?
Он не успел ответить. Она уже рванула к дверям.
— Я ухожу.
— Куда?
— Не твоё дело.
Она толкнула дверь, выскочила на крыльцо. Босая. Ноги тут же замёрзли в мокрой траве, но она шла. К лесу. К реке. Куда угодно — лишь бы не оставаться рядом с ним.
— Ольга.
Она не обернулась.
— Ольга, стой.
Он догнал её в три шага. Схватил за плечи — не больно, но жёстко, развернул к себе. Она упёрлась ладонями ему в грудь, попыталась оттолкнуть — он не отпустил.
— Пусти.
— Нет.
— Пусти, сказала!
— Посмотри на меня, — сказал он. Голос низкий, спокойный, но в нём не было равнодушия. — Посмотри.
Она подняла глаза. Он смотрел сверху вниз, держал её за плечи, не давая вырваться.
— Я, конечно, не очень рад нашему вынужденному соседству, — сказал он. — Но сейчас я за тебя отвечаю. Куда ты собралась? Утонуть? Заблудиться? Чтобы я тебя потом искал?
Ольга дёрнулась — он не отпустил.
— Я не просила тебя отвечать.
— А я не спрашивал, — сказал он. — Ты здесь. Я здесь. И пока ты не можешь сама за себя отвечать — отвечаю я. Это не про желание. Это про необходимость.
Его руки на её плечах были тёплыми, тяжёлыми.
— Как же ты меня достал, — сказала она тихо.
Он усмехнулся краешком губ. Первый раз за весь разговор.
— Иди в дом, — сказал он, отпуская её. — Замёрзнешь.
Она развернулась и пошла к крыльцу не оглядываясь.
Когда они вернулись в избу Саша сел за стол и взял нож. Рыба лежала рядом — ещё не чищеная, с чешуёй.
Ольга стояла у печки, смотрела на него.
— Ты сказал, что терпишь меня, — сказала она. Голос был ровным, но внутри всё дрожало.
Он поднял глаза.
— Сказал.
— И что это значит?
Он пожал плечами.
— То и значит. Ты здесь не по моей воле. Я не привык к людям.
— А я не привыкла, чтобы меня терпели, — сказала она. — Меня боятся. Меня ненавидят. Меня уважают. Но не терпят.
Он не ответил.
— Достало меня всё, — сказала она. — Ты. Дичь. Рыба. Лес этот. Всё достало. Я не могу больше на это смотреть. И не могу больше это есть. Я чувствую себя зверем каким-то. Который жрёт, чтобы выжить.
— Ну в принципе да, — сказал он. — Хотя каждый человек чувствует себя так, как он сам решает. Никто не заставляет тебя чувствовать себя зверем.
Она сжала зубы.
— Ты философ?
— Нет, — сказал он. — Просто дело не в том, как выглядят вещи, а в том, как мы к ним относимся.
Она хотела возразить, но не стала, потому что он бы всё равно не понял.
— Слушай, — сказала она и её голос вдруг стал почти деловым. — А давай её закоптим?
Он поднял глаза.
— Что?
— Рыбу. Ну хватит её варить и жарить. Давай закоптим.
Саша положил нож.
— Ты только что психовала, — сказал он. — А теперь предлагаешь коптить?
— Психовала, — согласилась она. — А теперь предлагаю. Что, нельзя?
Он усмехнулся.
— Можно, — сказал он. — Только не в избе. Иди, принеси веток. Для дыма.
Она не ожидала.
— Каких веток?
— Сухих. Ольховых. Вон там, за баней, куча лежит.
Ольга вышла на крыльцо, обошла баню. За ней действительно лежала куча мелких веток — тонкие, сухие, ломкие. Она набрала охапку, вернулась.
Саша уже стоял во дворе. Рядом с ним был сложен костёр — из нормальных дров, аккуратно, по-хозяйски. Коптильня стояла рядом. Он посмотрел на её веточки, на её раскрасневшееся лицо и как она держит охапку, будто букет.
— Это что? — спросил он.
— Ветки, — сказала она. — Ты просил.
Он взял одну, покрутил в руках.
— Ты издеваешься?
— Что?
— Ольховые ветки должны быть с листьями, — сказал он. — И не такие мелкие.
— Ты специально?
— Нет, — сказал он. — Просто ты спросила — я ответил.
Он взял у неё охапку, бросил в сторону.
— Ладно, — сказал он. — Пусть лежат. Скучно же тебе. Будешь знать, какие ветки нужны, в следующий раз.
Она хотела сказать, что не будет никакого «следующего раза», что она отсюда уедет, и он останется здесь один со своими ветками и своей рыбой.
Но не сказала.
Села на крыльцо.
— Ну и ладно, — сказала она.
Он опять усмехнулся, разжёг костёр, поставил коптильню. Дым потянулся тонкой струйкой.
Они сидели рядом. Молчали. Комары вились вокруг.
Ольга смотрела на дым, на серое небо, на его руки, которые спокойно лежали на коленях. И вдруг подумала: странно. Она только что кричала на него, хотела уйти, ненавидела всё вокруг. А теперь сидит рядом, ждёт, когда прокоптится рыба, и ей не хочется уходить.
— Долго ждать? — спросила она.
— Минут двадцать, — сказал он. — Не больше.
Она кивнула.
Они снова замолчали.
Но молчание было не враждебным. Дым поднимался к небу и растворялся в серой вышине.
Рыба прокоптилась быстрее, чем он обещал. Минут через пятнадцать Саша открыл коптильню, достал готовое филе. Золотистое и рассыпчатое.
— На, пробуй — сказал он, положив кусок на деревянную доску.
Ольга взяла. Горячо. Вкусно. Не похоже на ту рыбу, которую она ела в ресторанах — которая пахнет только морем и лимоном, а здесь пахло чем-то древним, как сама тайга.
Они зашли в избу, сели за стол. Саша нарезал хлеб — серый, плотный, пахнущий печью. Налил в кружки травяной чай — тот самый, из шишек.
— Хорошо, — сказала она.
Он кивнул. Откусил хлеба, запил чаем.
Они ели молча, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... домашним, что ли. Как будто они уже сто раз сидели так — напротив друг друга, за деревянным столом, в свете керосиновой лампы. Как будто всегда был только он, она, рыба и чай из шишек.
Ольга сделала глоток чая, к которому уже начала привыкать.
— Ну давай, — сказал он.
— Что?
— Расскажи что-нибудь про себя.
Она подняла глаза. Он сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на неё.
— Зачем? — спросила она.
— Сидеть молча надоело, — сказал он. — А ты всё равно здесь. Да и так понятно уже, кто ты.
— Кто? — спросила она.
Он помолчал секунду, будто подбирал слова.
— Стерва офисная, — сказал он спокойно. — Из тех, кто строит всех с утра до ночи, а вечером сидит одна в пустой квартире и смотрит в потолок.
— Откуда ты знаешь? — спросила она тихо.
— Вижу, — сказал он. — И ты не скрываешь. Да и незачем.
Она сжала губы.
— Хочешь узнать, как я стала такой? — спросила она, не поднимая глаз.
— Расскажешь — узнаю, — сказал он.
— Мать всегда говорила: «Ты должна быть лучшей». Не «будь счастлива», не «найди себя», не «люби кого-то». «Будь лучшей». Я и была. В школе — отличница. В институте — красный диплом. На работе — самая молодая, самая перспективная. — Она усмехнулась. — Она мной гордилась. Точнее, гордилась моими результатами. Я для неё была проектом. Удачным проектом.
Он слушал не перебивая и не задавая вопросов.
— Отец молчал, — продолжала она. — Я не помню, чтобы он сказал мне хоть что-то важное. Не «люблю», не «горжусь», не «ты справишься». Просто молчал. Когда я получила диплом, он кивнул. Когда я стала коммерческим директором, он пожал мне руку. Как партнёру, а не как дочери.
Она замолчала, сделала глоток чая.
— А потом, — сказала она, — я стала лучшей. И осталась одна. Потому что лучшим не нужны друзья. Лучшим не нужен муж. Лучшим нужны результаты.
— И ты их получила, — сказал он.
— Получила, — сказала она. — И что? Сижу в лесу с мужиком, который называет меня офисной стервой. Да... это лучший разговор за последние пять лет...
Он улыбнулся.
— Не благодари.
Она посмотрела на него.
— А ты? — спросила она. — Ты как стал... таким?
Он помолчал.
— Я лётчик-истребитель. У меня небо под кожей...
Она ждала продолжения, но он молчал.
— И? — спросила она.
— И всё, — сказал он. — Не хочу об этом.
— Почему?
— Не хочу, сейчас я в отпуске. , — сказал он.
— Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори.
Они снова замолчали. За окном темнело.
Печка догорала. Угли тлели ровно, слабо подсвечивая комнату оранжевым. 
Ольга посмотрела на Сашу. Он сидел, смотрел на огонь, и лицо его было спокойным.
— О чём задумался? — спросила она.
Он помолчал.
— О том, что ты не такая, как я думал, — сказал он.
— Какая?
— Стерва, — сказал он. — Но ещё и человек.
Она усмехнулась.
— Это комплимент?
— Просто факт.
Он встал, подбросил дров в печку. Огонь вспыхнул ярче, отбросил тени на стены.
— Спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.
— Зачем?
— Река, может, спала. Посмотрим. Если повезёт — через пару дней выйдем.
Ольга замерла.
— Выйдем?
— Ты выйдешь, — сказал он. — Я провожу.
Она легла на кровать и отвернулась к стене.
Он лёг рядом на свой край.
— Саша, а ты боишься?
— Чего?
— Что река не спадёт. Что мы здесь застрянем и меня не найдут.
Он помолчал.
— Нет, — сказал он. — Не боюсь.
— Почему?
— Я к тебе привык.
Ольга замерла. Сердце ёкнуло где-то в горле.
— Привык? — переспросила она.
— Привык, — сказал он спокойно. — Ты много говоришь, мало ешь и всё время хочешь что-то делать.
— Я тоже привыкла, — сказала она тихо.
Он не ответил.

---
Она проснулась оттого, что его не было рядом.
— Нормально, — сказала она вслух. — Сказал, что надо рано встать. Сходить к реке. А сам...
Она не договорила, потому что не знала, куда он делся.
Она встала, подошла к печке. Чайник был холодным. Дрова лежали рядом — наколотые, сухие, приготовленные с вечера. Она сунула несколько поленьев в печь, чиркнула спичкой. Огонь занялся не сразу — пришлось подуть, подложить бересты, пошевелить угли.
Когда чайник закипел, она услышала шаги на крыльце.
Саша вошёл. Снял куртку, повесил на гвоздь. В берцах — грязь, на штанах — мокрые пятна.
— Где ты был? — спросила она.
— К реке ходил, — сказал он. — Проверить.
— И?
— Всё то же.
Он сел на табурет, стянул берцы. Ольга налила кипяток в кружки, насыпала кофе — остатки, на донышке.
— Ты так сладко спала, — сказал он. — Я не стал тебя будить.
— Я и проспала, — сказала она. — Не слышала, как ты ушёл.
Он взял кружку, а Ольга села напротив.
— Ну и как ты думаешь? — спросила она. — Насколько мы тут с тобой застряли?
Он поднял глаза.
— Ты застряла, — сказал он. — Я — нет.
Она хотела возразить, но он продолжил.
— Дожди кончились. Река должна спадать. Но если честно — я не знаю. Может, через несколько дней. Может, через неделю.
Он усмехнулся.
— Хорошо бы дней через двадцать, — сказал он. — Тогда бы всё само исправилось.
Ольга не поняла.
— Что исправилось?
— Отпуск у меня, — сказал он. — Два месяца. Если река не спадёт ещё дней двадцать, я просто останусь здесь. И никуда не поеду. А так — придётся возвращаться.
Она смотрела на него. Он шутил? Или нет?
— Ты серьёзно? — спросила она.
— А почему нет? — сказал он.
— То есть ты можешь просто взять и не вернуться? Потому что река разлилась?
— Могу, — сказал он. — А что мне, вплавь?
— Это дикость, — сказала она. — У людей планы. Графики. Обязательства. Ты не можешь просто так исчезнуть.
Он посмотрел на неё внимательно, изучающе.
— А почему нет? — спросил он. — Что такого страшного случится, если я не вернусь вовремя?
Она хотела сказать, что так не живут. Что у каждого есть обязательства. Что нельзя просто взять и...
— Ты лукавишь, — сказала она.
Он усмехнулся.
— Возможно.
— Ты военный, — сказала она. — У тебя дисциплина. Ты не можешь просто так взять и не вернуться.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Не могу, — сказал он. — Вернусь, нНо хорошо бы, чтобы река не спадала ещё дней двадцать.
— Почему?
Он не ответил и отвернулся к окну.
Ольга смотрела на его профиль и вдруг поняла: он говорит не про отпуск. Он говорит про неё. Про то, что она здесь. Про то, что ей ещё рано уходить.
Или ей только показалось.
Она не знала.
— Ладно, — сказала она. — Будем ждать.
Он кивнул.
За окном серело утро. Лес стоял всё тот же: серый, мокрый и равнодушный.
Она допила остывший кофе. На дне кружки осталась горькая гуща. Она поставила кружку на стол, провела пальцем по краю, собираясь с мыслями.
— У меня к тебе ещё вопросы, — сказала она.
— Какие?
— Много.
Она начала загибать пальцы — привычка с совещаний, когда она шла по пунктам и не давала себя сбить.
— Первое. Почему у тебя нет связи? Вообще? Совсем? Телефона, рации, чего-то?
— Телефона нет, — сказал он. — Не нужен.
— А если что-то случится? Если ты заболеешь? Травму получишь? Кто тебя найдёт?
— Никто, — сказал он спокойно. — Я справлюсь сам.
В его голосе не было бравады, но и уверенности — тоже. Просто констатация факта: «Я справлюсь сам». Как будто другого варианта не существует.
— Ладно, — сказала она. — Второе. Запасы. Еда, вода, лекарства. Надолго хватит?
Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок.
— Месяца на два. Может, на три. Крупа, соль, сушёные травы. Рыба, дичь — сам добуду. Вода из родника.
— Лекарства?
— Есть. Йод, бинты, жгут. Обезболивающее. Антибиотики — немного, старые уже. На крайний случай.
— На крайний случай — это что? Перелом? Аппендицит? Кровотечение?
Он усмехнулся.
— Аппендицит — это уже совсем крайний.
Ольга сжала зубы. Ей хотелось сказать, что он безрассудный, что нельзя так рисковать, что он не один, что есть люди, которые будут его искать — если он пропадёт. Но она вспомнила его слова: «Меня никто не ищет». И замолчала.
— Третье. Дикие звери. Медведи, волки?
— Есть, — сказал он. — Ружьё есть. И голова на плечах.
— А если ружьё даст осечку? А если зверь придёт ночью, когда ты спишь?
— Дверь закрыта, — сказал он. — И я сплю чутко.
Она не поверила. Она видела, как он спит — глубоко, тяжело, без снов, но спорить не стала.
— Четвёртое. А если дом сгорит?
Он пожал плечами.
— Построю новый. Лес рядом.
— А если ты сломаешь ногу? Руку? Как ты построишь?
— Не сломаю, — сказал он.
— А если?
Он посмотрел на неё. Взгляд стал чуть жёстче.
— Ты всегда задаёшь столько вопросов?
— Всегда, — сказала она. — Это моя работа.
— Здесь не работа, — сказал он.
Она сжала зубы.
— Работа не заканчивается за порогом офиса. Привычка думать на шаг вперёд — это не должность, это характер. И я не умею по-другому.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Понимаю, — сказал он. — Но здесь это бесполезно.
— Может быть, — сказала она. — Но я не могу иначе.
Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё всё кипело внутри.
— Ты что, — сказал он, — решила со мной здесь остаться? Вопросы задаёшь, запасы считаешь, риски оцениваешь. Как на собеседовании...
— Не дождёшься, — сказала она. — Я уеду. А ты останешься. Со своей рыбой и комарами.
Он усмехнулся.
— Посмотрим.