Сявины сказки. Часть 4. Четыре Великие истины

Дождь неторопливо стучал по стеклу, за которым в осенних сумерках с трудом просматривался двор с оголившимися деревьями, а внутри, на теплом, остекленном балконе, — уютный свет фонаря, запах чая и тихий скрип плетёных кресел. Торжественно восседая напротив Мухина, Савелий чуть щурился, и наконец, увидев у хозяина в руках изрядно потрепанный фолиант «Упанишад», промурчал:
— Смотрю, ты книжку полистал, и как?
— Именно, полистал, ну стояла, вон, на полке. — Мухин махнул рукой в сторону шкафа, — Читать-то, сам, понимаешь, не досуг, а ты у нас — большой спец по адвайте. Смотри, — хозяин открыл заложенную страницу, — есть тут четыре изречения на санскрите, Махавакии, Великие истины, ключи, поэтапно открывающие весь путь просветления. Я их перечислю, а ты мне, как говорила моя покойная теща, «разубъясни».
— Валяй! – чуть ухмыльнувшись в усы, махнул своим пушистым хвостом Сява.
— «Ахам Брахма асми»,  Я есть Брахман. «Тат твам аси», Ты есть То. «Аям атма брахма», Этот Атман — Брахман. «Праджнам брахма», Сознание есть Брахман, если я правильно прочитал, — поднял голову Мухин, отрываясь от книги.
— Примерно так, — пробурчал Савелий, примолк, будто вспоминал что-то далёкое   — Тебе же надо понятным языком. Слушай!
По молодости, еще бродя по улицам, — вспомнил Савелий, поправляя лапой усы, —  ну, знаешь, когда у тебя ни крыши, ни миски, а только холод и ветер, очень быстро понимаешь, кто ты на самом деле. Не «тот, которому должны», не «тот, кого все любят», а лишь… тот, кто дышит. И в этом дыхании — всё. Вот тебе и «Ахам Брахма асми»: я есть Брахман. Не потому что я великий, а просто, когда всё лишнее сдуло ветром, осталась не тело, не эмоции, не роли в этом мире а только эта простая суть, —
 Мухин сделал глоток чая, кивнул, а Савелий продолжил, глядя куда-то сквозь стекло, будто снова увидел те дворы:
— Потом встречаешь других котов. Кто-то шипит, кто-то прячется, кто-то ищет, где теплее. И вдруг понимаешь: у каждого внутри то же самое тихое пламя. Не шерсть, не когти, не повадки — а вот это самое «я есть». И тогда приходит «Тат твам аси»: ты есть то. Ты и тот бродяга у мусорки, и тот пушистый баловень у окна — вы из одной глины, только формы разные. Это как с золотыми украшениями, видал, думаю, — и цепочки, и кольца, и серьги, да каких только нет. Но слей их вместе, что станется? Золото. А поделки — лишь временные формы, золото – суть.
Мухин, понимая, улыбнулся, а Савелий продолжил:
— А потом я встретил Бродягу. Ну того, я рассказывал, который прежде жил у профессора востоковеда, знал кучу умных слов, но говорил просто: «Смотри, Савелий, ты — это не только твои царапины и шрамы. Твоя душа — она как океан, а весь мир — его волны. Волна лишь временно мнит о себе нечто, но разбивается о берег и, нет, не исчезает, а становится океаном, кроме которого и нет ничего. Так я понял «Аям атма Брахман»: этот Атман, этот внутренний свет — он и есть Брахман. Мой маленький огонёк — не отдельно от большого огня. Он и есть большой огонь, только в кошачьей шкуре.
Савелий замолк, прислушивается к дождю, а потом тихо добавил, почти шёпотом:
— И самое главное, самое тихое… Знаешь, что остаётся, когда даже мысли уходят? Когда ты просто сидишь и смотришь, как капли бегут по стеклу? Остаётся это чистое «вижу», это «знаю», это сознание. Оно не устаёт, не спорит, не боится. Оно просто есть. Вот оно — «Праджнам Брахман»: сознание есть Брахман. Это не ты придумал мир, не ты держишь небо, это поле, в котором всё происходит. И ты в нём — как капля в океане. Не меньше, не больше. Просто часть целого. Океан — это чистое сознание, само по себе, как и пространство, в котором появляются все вещи, но оно остается не затронутым  ими.
Савелий перевёл взгляд на Мухина, чуть улыбнулся одним уголком рта — у котов это значит «всё в порядке».
— Но это знание невозможно же понять интеллектуально, сделать это не идеями в голове, а живым опытом, даже вызубрив Упанишады.  Без медитаций, думаю, не обойтись? — спросил Мухин. Сява хмыкнул и промурчал:
— А ты думаешь, чем я занимался в деревне, когда часами, не шевелясь, смотрел на куст можжевельника и фонтанчик у стола? Что я, мышь ждал? Ха! Мышей я ловил ночью, а тут — медитировал на единство Атмана и Брахмана. А когда гнался за Мурием, и, поймав, кусал его за шкирку, что, от нечего делать?  Нет, в динамической медитации постигал я Тат твам аси, всеобщее единство, хотя бы кошачье, — уточнил Сява, вытянувшись в кресле.
— Так что поставь книжку обратно, не гонись за словами. Посиди, послушай дождь, почувствуй, как тепло от чашки идёт по пальцам. В этом и есть вся мудрость. Остальное — просто буквы.

02.11.26