Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

ВОСПРИЯТИЕ ЕВРЕЕВ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ МИХАИЛА ЕВГРАФОВИЧА САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА.

Отношение М. Е. Салтыкова-Щедрина к еврейскому вопросу и фигуре «жида» или «еврея» в обществе XIX века было сложным, глубоко публицистичным и остросатирическим.

С одной стороны, писатель активно использовал бытовой термин «жид», который в лексике XIX века обозначал не только этническую принадлежность, но и особый социальный психотип — хищного дельца, ростовщика или мелкого стяжателя. С другой стороны, в зрелом творчестве и публицистике Салтыков-Щедрин выступал как последовательный гуманист, говоривший и бесправии еврейского населения в Российской Империи.

1. Сатира на ростовщичество и «жидовство» как социальное явление.

В таких произведениях, как «Дневник провинциала в Петербурге» и «Убежище Монрепо», Салтыков-Щедрин использует образ «жида» или «жидовствующего» как метафору нового агрессивного капитализма, сменяющего старопомещичий уклад.

«Дневник провинциала в Петербурге» (1872): «Пошли жиды — и все зажидовело. Но жиды не в смысле расы, а в смысле готовности на всякую нечистоту и на всякое христопродавчество».

«Убежище Монрепо» (1878–1879): «Вообще, жид есть не что иное, как символ; это воплощение стяжания, пронырливости, эксплуататорства, разврата. Жид не имеет отечества, он там, где нажива; он не знает сострадания, он знает только процент».

«Мелочи жизни» (1886–1887): «Вы назовете его жидом, а он отвечает: "Правда ваша!" — и продолжает обдирать вас с таким спокойствием, словно исполняет завет предков».

2. Защита бесправного населения.

В 1880-х годах, на фоне еврейских погромов и роста государственного антисемитизма в России, Салтыков-Щедрин четко разграничил сатиру на капиталистических дельцов и реальное положение миллионов нищих евреев черты оседлости.

«Июльское веяние» / Публицистика (1882): «Еврейский вопрос — это вопрос о праве на существование миллионов человеческих существ, которых мы держим в загоне, отгораживаем чертами оседлости, лишаем элементарных прав человека и потом же удивляемся, отчего они не похожи на нас».

«За рубежом» (1880–1881): «Мы нападаем на еврея за то, что он пронырлив, но мы забываем, что сами же поставили его в такие условия, где пронырливость есть единственный способ не умереть с голоду».

«Мелочи жизни» (1886–1887): «Кажется, уж на что бесправен русский мужик, но еврей черты оседлости бесправнее его вдвое. Мужик по крайней мере может идти на все четыре стороны, а еврей прикован к своему местечку, как каторжник к тачке».

3. Отношение к еврейской печати и интеллигенции.

В письмах и литературно-критических статьях Салтыков-Щедрин нередко высказывался о роли евреев в русской литературе, журналистике и бизнесе.

Из письма Н. А. Некрасову (1870-е гг.): «Печать наша постепенно переходит в руки жидовствующих. Они умеют делать дело, умеют считать деньги, но духа в них нет — одна коммерция».


Вот еще одна подборка цитат, фрагментов из писем, рецензий и публицистических статей Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, отражающих его взгляды на еврейский вопрос, экономическую роль евреев в России и общественные настроения его эпохи.

1. Из писем Салтыкова-Щедрина (размышления о коммерциализации и прессе)
В переписке с современниками писатель часто затрагивал тему изменения характера русской печати и литературы, связывая это с общими тенденциями развития капитализма, где традиционные культурные идеалы нередко вытеснялись чисто коммерческим расчетом.

Из письма к П. В. Анненкову (конец 1870-х / начало 1880-х гг.): «Теперь литература — это уже не то, что прежде. Повсюду лезут дельцы, иные именуют себя публицистами, но суть одна: купля-продажа. Жид несет сюда свой капитал и свои приемы, а наш брат, литератор-бессребреник, либо продается этому капиталу, либо погибает с голоду».

Из письма к М. М. Стасюлевичу: «У нас кричат о засилье жидов, но никто не хочет посмотреть в корень: почему они везде проникают? Да потому, что русское общество само алчет наживы, само не умеет и не хочет трудиться честно, а ищет только легких процентов и биржевых спекуляций».

2. Из публицистики и сатирических циклов («За рубежом», «Письма к тетеньке»).

Салтыков-Щедрин едко высмеивал лицемерное «общественное мнение», которое ругало евреев за предприимчивость, но само пользовалось услугами ростовщиков и финансовых дельцов.

«За рубежом» (1880–1881): «Русский человек любит покалякать о засилье инородцев, любит потолковать о том, как «хитрый жид» обижает простого мужика. Но спросите этого же говоруна: кто закладывает последние штаны этому самому «жиду»? Кто держит кабаки и скупает за бесценок хлеб? Свой же родимый кулак или обедневший дворянин, который только и умеет, что рассуждать о высокой нравственности, сидя по уши в долгах».

«Письма к тетеньке» (1881–1882): «Говорят: "жиды истощили Россию". Помилуйте! Россия — такая громадная махина, что ее никакой жид не истощит, если она сама себя не начнет поедать изнутри. Беда наша не в жидах, а в том, что у нас закон — дышло, права не имеют даже те, кто по паспорту числится полноправным, а бесправных мы готовы третировать пуще всякого инородца».

3. О бесправии и ответственности государства.

Писатель неоднократно подчеркивал, что любые общественные пороки, приписываемые еврейскому населению (замкнутость, стремление к наживе любыми средствами), являются прямым следствием государственной политики угнетения и искусственной изоляции.

Из публицистических набросков 1880-х годов: «Загнать человека в черту оседлости, отнять у него право дышать свободным воздухом, владеть землей, учиться в общих школах, а потом грозно вопрошать: «Почему ты не любишь отечества и думаешь только о куске хлеба?» — не есть ли это верх лицемерия? Государство само создает те язвы, против которых потом вооружается с помощью полицейских мер и погромов».

Из статьи «Мелочи жизни» (главы, посвященные общественной морали): «Всякое угнетение рождает сопротивление, но еще больше оно рождает изворотистость. Требовать от прибитого, загнанного в угол племени рыцарских манер и бескорыстия — это все равно что ждать благородства от затравленного зверя».


В наследии Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина тема еврейства и «жидовствования» раскрывается еще в нескольких важных аспектах: через критику либеральной печати, бытовые наблюдения, а также в форме философских обобщений о природе капитала и дискриминации.

1. Тема «жида» как символа нового капитала и биржевой эпохи.

В произведениях 1870–1880-х годов Салтыков-Щедрин часто возвращается к мысли о том, что финансовый делячество — это не национальная черта, а общее явление пореформенной России.

«Круглый год» (1879–1880): «Появился новый фазис нашей истории, фазис первенства рубля и пронырства. Вчерашний крепостник и сегодняшний "жид" протянули друг другу руки. Один продает последние остатки былых привилегий, другой покупает их за бесценок, и оба довольны, ибо оба служат одному богу — стяжанию».

«Сказка о ретивом начальнике» (в составе циклов 1880-х гг.): «Куда ни кинь — везде нажива. Раньше помещик порол на конюшне, а теперь жид обдирает на бирже. Да только разница в том, что помещик порол по праву рождения, а жид обдирает по праву капитала».

2. Из эпистолярного наследия и редакторской практики.

Работая в «Отечественных записках», Щедрин пристально следил за тем, как экономические изменения меняют характер периодической печати и отношение общества к инородцам.

Из письма к А. А. Скальковскому (1881): «Вы пишете о наплыве еврейских элементов в прессу. А я скажу: пресса наша стала такова, что в ней удерживается только тот, кто умеет вертеться. Не еврей сотворил эту атмосферу купли и продажи — ее сотворили мы сами, своей беспечностью и неготовностью к серьезному труду».

Из переписки с соратниками по журналу «Отечественные записки»: «Когда кричат: "Держи жида!", я всегда присматриваюсь к кричащему. Как правило, это либо проигравшийся в пух и прах дворянчик, либо чиновник, у которого вытащили из-под носа жирный кусок. Свои грехи всегда удобнее списать на чужака».

3. О погромах и моральном упадке общества.

После волны погромов 1881–1882 годов Салтыков-Щедрин занимал непримиримую позицию по отношению к проявлениям насилия.

Из публицистических заметок (1884): «Нельзя требовать от человека высокой морали, когда вы держите его в положении отверженного. Снимите ограничения, дайте равный суд и равный труд — и вы увидите, что все так называемые "племенные пороки" испарятся сами собой, ибо они есть лишь орудие защиты забитого человека против всеобщего произвола».

Йй
В эпистолярном наследии и нереализованных черновиках М. Е. Салтыкова-Щедрина тема «жидовства», еврейского вопроса и финансового делячества всплывает регулярно. В личной переписке — особенно с коллегами по журналу «Отечественные записки» и друзьями-литераторами — писатель выражал свои мысли гораздо прямолинейнее и резче, чем в цензурной печати.

1. Из писем к Н. А. Некрасову и редакторской переписки.

Редактируя «Отечественные записки», Салтыков-Щедрин часто сталкивался с финансовой и коммерческой стороной издательского дела, а также с попытками новых дельцов влиять на литературную среду.

Из письма Н. А. Некрасову (1875 г., обсуждение издательских дел): «У нас теперь в литературе наступает чисто торговый период. Жид проникает во все щели, потому что у него есть наличный капитал и он не боится никакой работы, даже самой грязной. Русскому человеку все лениво, он хочет получать дивиденд за одно свое благородное происхождение, а жид сидит за счетами день и ночь».

Из письма Н. А. Некрасову (1876 г., о газетчиках и подписчиках): «Газетный рынок абсолютно зажидовел. Но винить их трудно: они дают публике то, чего та требует, — легкое чтиво, сплетню и биржевую хронику. Серьезная мысль нынче не в цене, в цене быстрый оборот капитала».

2. Из переписки с П. В. Анненковым.

В письмах к критикам и публицистам Салтыков-Щедрин глубоко анализировал рост антисемитских настроений в обществе.

Из письма к П. В. Анненкову (1881 г., после волны погромов): «Все наши патриоты вдруг озаботились "жидовской опасностью". А поглядишь ближе — у каждого из этих патриотов либо имение заложено у того же жида, либо сам он пропил все до последней нитки».

3. Фрагменты из непроизведенных рукописей и набросков.

В архивных набросках к поздним сатирическим циклам («Мелочи жизни», «Пошехонская старина») сохранились варианты текстов, не вошедшие в итоговые издания из-за цензурных или композиционных ограничений.

Из рукописных вариантов к «Дневнику провинциала в Петербурге»: «Нынче слово "жид" стало бранным клише, за которым ничего не стоит, кроме зависти. Завидуют изворотливости, завидуют тому, что жид умеет голодать и копить, тогда как русский барин умеет только мотать и жаловаться на судьбу».

Из набросков к публицистической статье о правах инородцев (1880-е гг.): «Мы создали для еврея особую правовую черту, превратив его жизнь в постоянное укрывательство и борьбу за выживание. А затем с академическим видом разбираем его "пороки"».


В мемуарах и воспоминаниях современников (писателей, критиков, публицистов и общественных деятелей) сохранилось немало свидетельств того, как Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин высказывался о еврейском вопросе и проблеме антисемитизма в личных беседах.

___


Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – русский писатель-сатирик, редактор журнала «Отечественные записки». Совмещал литературу с государственной службой. Был чиновником военного министерства, потом вице-губернатором, потом председателем казенной палаты. В своих сочинениях Салтыков-Щедрин отразил процесс разложения дворянской России и показал «новых уродов» – хищников-буржуа. Показал и вредную деятельность жидов в России.

Приводим отрывок из сочинения Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия»:

«…князь Спиридон Юрьевич в свое время представлял тип патриарха-помещика, который ревниво следил за каждым крестьянским двором… Князь считал себя ответственным не только перед крестьянином, но и за крестьянина… И затем, когда убеждался , что у всех мужиков имеется полный штат живого и мертвого инвентаря, когда видел, что каждый мужичок выезжает на барщину в чистой рубахе, то радовался…

Реформа подействовала на него так оглушительно, что, казалось, мозги его внезапно перевернулись вверх дном… В нем созрела странная мысль: отдать имение в аренду еврею и поселиться в городе. Ему почему-то казалось, что еврей лучше, нежели всевозможные стрикулисты, сумеет отомстить за него; что он ловчее вызудит запутавшийся мужицкий пятак, чище высосет мужицкий сок и вообще успешнее разорит то мужицкое благосостояние, которое сам же он, князь Рукосой, в течение столь многих лет неукоснительно созидал.

Еврей сыскался… Наружность Лазарь имел очень приличную. Это был еврей уже культивированный, понявший, что по нынешнему времени, прежде всего, необходимо освободиться от еврейского облика. Явился он в Благовещенское в щегольской гороховой жакетке, в цветном галстуке, с золотым пенсне на носу, коротко подстриженный и без малейшего признака пейсов. Он скромно именовал себя русским Моисеева закона…

Человек он был молодой, с пунцовыми губами, пухлыми руками, с глазами, выпяченными, как у рака, и с некоторой наклонностью к окружению брюшной полости… Когда он говорил о мужичке, то в углах его рта набивалась слюна, которую он очень аппетитно присасывал.

Еврей не дремал: рубил леса, продавал движимость, даже всех крупных карасей в пруду выловил…

Когда мы приехали в Благовещенское, в нем не осталось уже и следа прежней зажиточности. Избы стояли почерневшие, покривившиеся, с полуразрушенными дворами, разоренными крышами и другими изъянами…

Лет пятнадцать назад здесь рос отличнейший сосновый лес, но еврей-арендатор начисто его вырубил, а со временем надеялся выкорчевать и пни, с тем чтобы кроме мхов, ничего уже не осталось.

Молодой князь неоднократно грозился «обревизовать ЖИДА». Но Ошмянский всегда своевременно узнавал об этих угрозах и для предупреждения опасности отправлялся самолично в Петербург.  Там он очень ловко пользовался денежными затруднениями молодого человека и за ничтожные суммы получал у него разрешение на продажу лесов…

Он уже был сыт по горло, и даже сам нередко мечтал пуститься в более широкое плавание, но оставалась еще одна какая-то невырубленная пустошонка, и он чувствовал смертельную тоску при одной мысли, что он выскользнет из его рук…

«Я бы и парк вырубил… – говорил он. – Какие деревья – дубы, лиственницы, кедры есть! – сколько тут добра! И вот все пропадает задаром».

О восстановлении иудейского царства он не мечтал: слишком был для этого реалист. Не мог даже вообразить, что он будет там делать».

(Салтыков-Щедрин. Избранные сочинения. М., 1954. С.461 – 469).