Слабое звено Часть 4 Что впереди Глава 2
Терентьев открыл багажник и начал вынимать пакеты с овощами, яблоками, бакалеей, коробки консервов, три вязанки берёзовых дров, выставляя их вдоль стены у входной двери. В окошке дёрнулась занавеска, дверь щёлкнула и на пороге появилась невысокая худая женщина в красной куртке с эмблемой местного яхт-клуба.
Застёгивая длинными пальцами молнию на груди, она одновременно качала головой – с явной укоризной, которая относилась, вероятно, не столько к Терентьеву, сколько к устройству мира вообще.
– Думала, Джулию придётся оставить. Мужу надо готовить ужин, он не ест консервы, – сказала она по-английски. В её исполнении английский звучал как серия команд: коротко, твёрдо, без лишних интонаций.
¬– Ничего, Клара, – примирительно ответил Терентьев, – успел же. Зато продукты вам завёз, Людвиг забрал. Так что будет из чего обед готовить.
– Джулия поела, сейчас дремлет у себя. Аннета звонила. Она уже на острове, скоро придёт.
– Да, я с ней говорил. Когда вы нас покидаете?
– Если будет и дальше холодать, то на следующей неделе. Будем приезжать, когда погода позволит.
Терентьев занёс покупки в дом и закрыл дверь. Дом был старый, послевоенной постройки, но переживший капитальный ремонт, утеплённый, оснащённый всем, чтобы с комфортом проводить в нём тёплые месяцы, а при необходимости и не слишком суровую зиму.
Джулия, мать Аннеты, обитала в комнате на первом этаже, окнами на воду. Она была вполне дееспособна, но несколькими месяцами раньше, когда Терентьев впервые переступил порог этого дома, казалась бодрее. Тогда она много рассказывала про Натали Вуд, поглядывая на Терентьева с заговорщицким видом, будто они оба были свидетелями тех давних событий; водила его по комнатам, показывала альбомы с фотографиями, демонстрировала незаконченный «китайский кабинет» – комнату покойного мужа, где тот работал и куда, как понял Терентьев, при жизни старался никого не пускать.
В комнате с золотистыми обоями стоял тяжёлый стол красного дерева и такое же кресло с высокой спинкой. На стене висели китайские миниатюры в деревянных рамках, а на полке стояли несколько незнакомых Терентьеву китайских романов и цитатник Мао в золотом переплёте. Кабинет выходил на морскую сторону, где за небольшой террасой из палубной доски начинался каменный склон, полого спускавшийся к воде. По склону были проложены дощатые мостки – серые от времени, кое-где подгнившие, с выпавшими сучками. Мостки упирались в маленький причал, пустой сейчас, но рассчитанный на лодку или небольшой катер. Сам катер, давно, а казалось, что и навсегда, укрытый брезентовым чехлом, стоял в сарае у въезда во двор.
Отец Аннеты был человеком основательным. Его дом выглядел крепким и надёжным, каждая деталь продумана и на месте. Внешняя простота и суровость полностью вписали его в окружающий пейзаж, но было в нём и что-то очень человеческое, от него исходило тепло, как от живого существа.
Терентьев с удовольствием пообщался бы с хозяином, что-то подсказывало ему, что они нашли бы общий интерес и общий язык. Но человек ушёл, а дом остался, с большой гостиной, тремя комнатами на первом, тёплом этаже и летней мансардой. Дом, которому требовались мужские руки. Если системы жизнеобеспечения обслуживались профессионалами (только в последний месяц три раза приходили мастера-специалисты проверять готовность к зиме), то сам дом и особенно наружные деревянные конструкции, требовали ухода: протравки, покраски, а кое-где и ремонта, чем Терентьев, в котором шевельнулось чувство мужской солидарности и ответственности, начал в меру сил заниматься.
Хотя он отмечал, что шведы достаточно спокойно относились к внешнему виду своих жилищ. Лёгкая потёртость, следы времени, особенно если дом с историей, воспринимались не как недостаток, а как естественное свойство вещи, вроде патины на старом серебре.
Внутри дом был почти безупречен, хоть и отделан по старинке: бежевые обои, лакированный дощатый пол и крашеный белый потолок. Мебель собрана из разных мест и такое впечатление, что из разных эпох, на окнах – льняные занавески, в углу гостиной – богато декорированная синей плиткой печь. Всё это вместе напоминало Кире его детство: дачу в Репино, пионерский лагерь в Приветнинском. Ощущение усиливал еле уловимый запах грибка. Словом, он чувствовал себя здесь комфортно.
* * *
Путь Терентьева из Германии в Швецию пролёг через вольный город Гамбург. Туда они с Аннетой добрались на арендованном «фольксвагене». За рулём был Кот, Аннета, хоть и имела права, на немецких автобанах чувствовала себя не очень уверенно. Остановились у старых знакомых – Штефана и Хельги. Дамы быстро нашли общий язык, как будто век друг друга знали. Уже после завтрака, переглянувшись, они отправились на прогулку, предположительно в сторону ближайших бутиков.
Мужчин же потянуло на набережную, откуда открывался завораживающий вид на морской порт. Портовые краны вращались и кланялись, словно в причудливом танце; по фарватеру, как по Невскому проспекту, сновали суда, уступая дорогу лишь морским гигантам, осевшим под грузом разноцветных контейнеров; вода кипела у них за кормами, перекликались корабельные гудки. Это непрерывное, осмысленное движение отлаженного механизма действовало на Терентьева как хороший глоток кофе: бодрило, вливало силы, побуждало к действию. Созерцать чужую работу иногда лучший способ настроиться на свою.
Штефан, выслушав историю Терентьева, обещал похлопотать для него о месте приглашённого профессора в Гамбургском университете. А Хельга, женщина практичная и решительная, сама вызвалась перебросить их на шведский берег – ей, мол, всё равно надо было в ту сторону, родителей навестить. В итоге доехали до Стокгольма, где ещё два дня отдыхали – уже в гостях у Аннеты, которая жила с матерью в роскошной по шведским меркам квартире в статусном квартале Эстермальм, где селятся не просто богатые люди, а представители шведской элиты: аристократы, топ-менеджеры, богема и высокопоставленные чиновники. Спокойный район, со сдержанным достоинством, сквозь которое пробивался лёгкий дух высокомерия, понравился Терентьеву, но не удивил: в самом деле, что может удивить уроженца Санкт-Петербурга?
Квартира осталась от отца, и её содержание стоило денег, так что в перспективе подумывали о переезде в район попроще. Аннета ещё снимала маленький офис, где постоянно дежурила её помощница. Когда отец был жив, а мать здорова, родители круглый год проводили на острове, и Аннета чувствовала себя полноправной хозяйкой престижного жилья и офиса в центре столицы.
Зимовать на острове оставалось не так много семей. В основном дома были летние, не утеплённые, и использовались как дачи, ну и в погожий зимний выходной заехать, на солнечной веранде посидеть. Без автомобиля зимой не прожить: кораблик в центр города ходит нерегулярно, автобус – по дамбе, ведущей на соседний остров и далее на материк, – тоже, да и до остановки идти пару километров. Дом располагался на окраине поселения, там, где из моря выступал каменный массив, и стриженые газоны с яблоневыми садиками сменились соснами и березняком.
Лишь древний благородный клён, посаженный первым хозяином в начале прошлого века, был украшением этого участка, да и всей западной части острова. Сейчас, в октябре, он пылал золотом и был виден с соседних островов, а может быть, и с туристических паромов, проходивших дальше по проливу. Он был, наверное, самым высоким и уж точно самым роскошным деревом на острове, и имел даже собственное имя: «Игдрассиль», о чём свидетельствовала латунная табличка на стволе. Так называли мифическое дерево из скандинавского эпоса, значившее для шведов примерно то же, что для русских – дуб.
Жизнь Терентьева на острове постепенно нашла свой ритм: спокойный и размеренный. Меньше всего он хотел бы прослыть мизантропом, но ему однозначно требовался этот привал. Здесь, на гранитном клочке суши, он отчётливо понял, что в последний год находился на грани, просто перестал замечать усталость. Она стала его естественным состоянием, как дыхание или сердцебиение, и ловко скрывалась за движением механизма, частью которого он являлся, требовавшего непрерывной смазки – временем, вниманием, нервами.
В первые дни он ещё ловил себя на том, что ждёт весточки с «большой земли», перечитывает бессмысленные новости, тщетно проверяет смартфон с новой сим-картой и пустым списков контактов. Потом перестал, но взамен приобрёл способность ощущать время. В его прошлой жизни время было линейным, разбитым на интервалы, на границах которых, как пограничные вышки, стояли «дедлайны». Здесь время бродило по кругу, не текло, а плескалось, облизывая один и тот же берег, как вода в тихой бухте.
Лишь изредка он думал о том, что происходит там, за морем. О звонках, которые не приходят, о делах, которые решаются без него, о людях, которые, наверное, уже привыкли к его отсутствию. Раньше эта мысль вызвала бы тревогу, теперь она приносила облегчение. Ник-Ник, забрав весь массив информации, коротко поблагодарил Терентьева за сотрудничество и перестал выходить на связь. Терентьев почувствовал себя почти счастливым.
Это сознательное затворничество казалось Коту благотворным. Он хотел впитать Европу, обжиться здесь. До следующего года не планировал поездок в Россию и вообще, за пределы двух-трёх европейских стран. Прочитал несколько лекций в качестве приглашённого профессора в Стокгольмском университете, поучаствовал в семинаре в Гётеборге. Аудитория собиралась многочисленная и внимательная: от него словно ждали откровения.
Аннета почти всегда была рядом. В Стокгольм выезжала два-три раза в неделю. Один раз съездила в Брюссель – забрала корреспонденцию, поговорила с консьержем, помогла Коту решить проблему: в октябре у него заблокировали личный банковский счёт. Терентьев же всерьёз подумывал о развитии их консультационного бизнеса, о том, чтобы привлечь Штефана, а может быть, и сына. Пока же Илья смастерил для него поисковый движок, позволявший копаться в информационном архиве, осевшем на серверах Булочникова, которые надо было освобождать после того, как информация ушла к Ник-Нику.
Кот пытался выстроить для себя логику текущей международной политики, но результаты наводили на него тоску. Мир, как космический корабль, продолжал движение по курсу, рассчитанному ещё в прошлом веке, но уже по инерции. Основной двигатель отработал, зато активно заработали двигатели ориентации с попытками скорректировать инерционный курс – каждый в свою сторону.
Западные политики и пресса активно обсуждали информацию о скоплении русских войск около украинских границ. Украинские вооружённые силы, в свой черёд, без особой оглядки на чужое мнение, усилили обстрелы донецких окраин. А меж тем просачивались слухи о тайных встречах между некими неустановленными лицами с той и другой стороны – то на египетском курорте, то в заштатном отеле где-то под Стамбулом, – то есть о том, что Борзый называл «подлинной дипломатией».
И именно здесь Терентьеву вдруг почудились признаки активности «Маленького мира» – виртуального сообщества, из которого он бежал несколько месяцев назад. Пройдя по еле заметным, старательно затёртым следам, Кот неожиданно столкнулся лицом к лицу со старым придворным политологом Леонидом Марковичем Пейгиным, который оказался каким-то образом причастен к призрачному сообществу. Пейгин будто подмигнул Коту и тут же растворился в тумане бессмысленных новостей, сомнительных прогнозов и торопливых оценок.
В целом, у Терентьева складывалось впечатление, что участники мирового турнира, двигая фигуры на шахматных досках под яркими огнями и объективами камер, по вечерам, сняв модные пиджаки, примеряли другую экипировку, Оставалось только понять: для рестлинга – того потешного боя, где схватка есть не более чем актёрская игра, а финал предречён сценарием, или всё же для ММА – боя настоящего, где противник в конце схватки должен лежать лицом в настил?
Единственным соседом на острове, с которым у Терентьева установились приятельские отношения, был Людвиг, бывший инженер на автомобильном заводе в Сёдертелье, типичный швед, каким его видят из России: сдержанный интроверт, многое умеет, всё помнит, упрям, но знает это про себя, а потому не чужд самоиронии. У Людвига была жена Клара, которая приходилась давней подругой Джулии; с ней она любила поболтать, а когда требовалось, могла и подсобить.
Джулия, надо отдать ей должное, в серьёзном уходе пока не нуждалась: управлялась сама и по мере сил поддерживала домашний уклад, исполняя те немногие обязанности, что оставила для неё Аннета. Однако Клару чувство ответственности не отпускало: порой она воображала себя чуть ли не сиделкой при тяжёлом больном и поневоле вмешивалась не в свои семейные дела. Аннета терпела, справедливо полагая, что для старого человека любое общение лучше одиночества. Что же до Терентьева, то он умудрился подружиться с обеими старушками. Даже Клара, будучи особой суровой, с Терентьевым на удивление неплохо ладила.
Людвига на острове уважали и ценили как мастера от бога: проверить, настроить, починить – это была его стихия, и не надо неделями ждать профессионалов с материка, да ещё платить им немалые деньги. Людвиг не жадничал, и, главное, всегда был рядом, поддерживая в жителях то драгоценное ощущение устойчивости, которым держится всякий маленький замкнутый мир. Благодаря приятельству с Людвигом Кот сумел наладить отношения и с прочими островитянами, новичков не жаловавшими. Отношения эти можно было назвать уважительно-отстранёнными, что для Швеции абсолютная норма, если не идеал.
Людвиг, между прочим, был заядлым рыбаком и в середине октября пригласил Кота на рыбалку. Октябрь на острове – время хлёстких западных ветров, студёной воды, но зато и настоящей рыбы, которая больше всего ценилась островитянами, – трески. Людвиг рыбачил у одинокой скалы, метрах в восьмистах от берега, а на треску выходил на открытую воду. Где-то за соседним островом один за другим шли огромные паромы с тысячами праздных весёлых людей, в огнях, в музыке, а здесь лишь ветер, бьющий в борт, да острая рябь у побережья и беспорядочное движение волн на открытой воде.
Когда хмурым утром Терентьев пришёл к Людвигу, лодка была уже у причала, и тот укладывал в неё снасти. Мотор завёлся с пол-оборота, Людвиг удовлетворённо хмыкнул, послушал несколько секунд, потом плавно добавил газу, и лодка пошла от берега, оставляя за кормой неширокий, ровный след.
Море и небо были одного стального цвета; лишь удалявшийся берег темнел позади узкой полосой. Людвиг правил с кормы. На нём был свитер крупной вязки, обтягивавший плотное тело, словно кольчуга, и синяя ветровка с капюшоном. Терентьев в тёплой куртке и кепке устроился на банке посередине, спиной к носу. Минут через пятнадцать лодка сбавила ход, Людвиг заглушил мотор и принялся аккуратно подгребать веслом к скале, почти вплотную притираясь к ней бортом. Двигаясь вдоль шершавой каменной стены, он нашёл только ему известную выбоину, из которой торчал ржавый стальной крюк; на этот крюк он и накинул морской узел, завязанный на конце жёлтого капронового троса.
– Встали, – сказал он. – Теперь течение нам нипочём.
Людвиг, не торопясь, расчехлил удилища и стал доставать наживку – куски размороженной мойвы. Перед тем как забросить, он вынул из рюкзака термос и налил в картонные стаканчики кофе. Терентьев извлёк из бокового кармана куртки фляжку и плеснул из неё в каждый стаканчик.
– Жена ругается, – усмехнулся Людвиг, поднимая стакан, – но сейчас можно. А то рыба не будет клевать.
По-английски он говорил хуже Клары: медленно, подбирая слова. Однако, расслабившись после горячего кофе с коньяком, произнёс целую речь:
– Я люблю свой остров. В большом мире – войны, а он стоит, как стоял тысячу лет. У него есть история, есть свои тайны, ещё с прошлой войны. Так что я за свой остров постою, если потребуется. Здесь – дом, жена, друзья, клиенты.
– Понимаю, – ответил ему Терентьев. – Я тебя очень хорошо понимаю.
Помолчали. Потом Терентьев спросил:
– Почему ты не спрашиваешь, что я делаю на твоём острове?
– Захочешь, сам расскажешь. В душу не лезу. Джулии ты пришёлся по нраву, Кларе тоже, а она не всякого привечает. Мне достаточно.
– Спасибо, Людвиг.
Ловили часа три, пока из-за соседнего острова не вырвался ледяной шквал, пригнавший торопливую хлёсткую волну. Поймали десяток крупных окуней да три камбалы. Людвиг принимал каждую рыбину как подарок природы, осторожно снимал с крючка, внимательно рассматривал и клал в ящик.
– Нормально, – подытожил он. – На уху хватит.
Перед отходом Терентьев ещё раз достал фляжку, они молча выпили, и Людвиг, сполоснув картонные стаканчики забортной водой, убрал их в рюкзак.
– Хорошо, – сказал он, отвязывая лодку: – жена – дома, мы – в море, – он подмигнул Терентьеву, – рыба – в ящике. Порядок.
Он завёл мотор и развернул лодку носом к жёлтому пятнышку своего дома на горизонте. Скоро стал виден причал – дощатые мостки, которые будущей весной предстояло чинить. На мостках стояла Клара в своей красной спортивной куртке, скрестив руки на груди, и смотрела, как лодка подходит к берегу.
– Рыба есть? – спросила она, когда Людвиг заглушил мотор.
– Есть, – ответил Людвиг, открыв крышку и наклонив ящик так, чтобы ей было видно.
Она покачала головой: – Мало. Отдай Кириллу.
– Без тебя бы не догадался, – ответил Людвиг. Он перекидал рыбу в целлофановый пакет и выбрался на мостки, подавая руку Терентьеву: – Забирай. В следующий раз больше поймаем.
– Поторопись, Кирилл, – строго сказала Клара, – а то Джулия звонила, волнуется.
– Ничего, там Аннета. Сейчас, Людвигу помогу.
– Сами управимся, – проворчала Клара.
– Держи, – сказал Людвиг, протягивая Терентьеву пакет, в котором упруго шевелилась крупная рыбина. – Клара сказала, значит бери. Она треску любит. Завтра я ей поймаю.
Терентьев шёл по гравийной дороге мимо домиков с наглухо закрытыми ставнями, низкорослых яблонь и вишен, рыжих сараюшек и невысоких штакетников. Ветер усиливался, его порывы задували под капюшон, а на полпути к дому заморосил ледяной дождь. Тёмное небо окончательно слилось с землёй, и в туманной сырости он разглядел впереди пляшущий луч фонарика. Навстречу шла Джулия – без шапки, в распахнутой куртке. Она водила лучом то в одну, то в другую сторону, словно что-то искала.
– Мне страшно, – сказала она, приблизившись к Терентьеву, – я думала, ты пропал. Её тревожный взгляд был направлен сквозь него, будто она пыталась разглядеть что-то за его спиной.
– Всё хорошо, Джулия, – сказал Кот, застёгивая куртку у неё на груди и набрасывая на её мокрую седую голову капюшон, – а где Аннета? Она должна быть дома.
– Аннета ушла, – печально произнесла Джулия.
– Не может быть.
– Она пошла к Винфриду.
– Ну, это совсем близко, значит, она уже вернулась. Идём, не стой на ветру. – Он обнял Джулию за плечи, и та покорно пошла рядом.
К концу октября совсем похолодало, и Аннета увезла Джулию в Стокгольм. Там ждали подруги её театральной молодости и три раза в неделю приходила социальная служащая – молчаливая индуска со строгим взглядом.
Оставшись в доме одни, Кот с Аннетой снова повернулись друг к другу. Прибрав, закрыли мансарду, и их пространство сузилось до нескольких помещений, а центром вселенной оказалась синяя печь – источник самой большой ценности в их замкнутом мире – тепла.
– Мне иногда снится, что мы дома ходим совершенно голые, – сказала Коту Аннета, – и понимаем, что только так и нужно. Однажды ты вдруг бросаешься ко мне, а я хочу бежать в спальню, чтобы добраться до постели, но ноги не слушаются, и ты нагоняешь меня в коридоре…
– И что?
– И всё! Это было здорово.
– Значит, это надо непременно повторить.
– Я с радостью ходила бы вместе с тобой голой. Почему бы не ввести правило: кто первый наденет трусы, тот потенциальный разлучник. Ты бы надел, я знаю. Поэтому я во сне боюсь, что ты уедешь, а я останусь. И мы окажемся в разных частях света.
Как ни пытались Кот с Аннетой отгородиться от большого мира, задвинуть шторы и сделать вид, что политики не существует, у них не было шанса расслабиться.
Незадолго до католического рождества Президент России выступил с «предложением по гарантиям безопасности», которое на Западе, тут же окрестили «ультиматумом».
«Это предложение, от которого невозможно отказаться, – думал Кот, читая документы. – Прежде это называли последним предупреждением. Интересно, перед чем? Всё предложенное абсолютно разумно, ни прибавить, ни убавить, но форма… Как там раньше говорили: "Иду на вы"… "Если нет, то…" То – что? Вопрос. Понятно, что самые жёсткие требования – для торга. Лишь бы только с нами захотели торговаться, а уж цену мы себе набьём.
Декабрь доживал последние деньки. Для Терентьева год выдался одновременно тяжёлым и счастливым – странная, надо сказать, смесь. Раньше он в конце года подбивал итоги и строил планы, но нынче рука не поднялась. В его новой жизни всё только укладывалось, а мир, напротив, встряхивало так, что, того и гляди, посыплется.
Рождество отпраздновали в Стокгольме втроём, с Джулией. А новый, 2022-й, встречать отправились на остров, который целиком пребывал во власти злого циклона, закидывавшего пространство снежной кашей, срывавшего с домов и деревьев ледяные наросты и гонявшего по свинцовому морю нешуточные волны. Устроились под боком у синей изразцовой печки-мамы – он, Аннета и Людвиг, бросивший Клару в компании подруг. Чокались за мир и дружбу. Даже пели песни. «Подмосковные вечера» мурлыкали в три голоса. Терентьеву для полного счастья не хватило лишь боя кремлёвских курантов.
В середине февраля Аннета получила сводки опросов по Европе: готовы ли граждане лично взять берданки и выйти на защиту своих пенатов. Результат Терентьева не удивил. Готовность изъявили почти семьдесят процентов украинцев (весьма вероятно, так как там уже стреляли), больше пятидесяти процентов поляков и прибалтов (сколько из них, интересно, диванных вояк?). Россиян – чуть за сорок (Им-то зачем? Кто на них вообще посмеет напасть?). А западноевропейцев на круг не больше двадцати процентов. Словом, войну в очередной раз потихоньку отодвигали к востоку. И не было бы в том большой беды, если бы не обстановка вокруг Украины. В клубах информационной пыли, залеплявшей глаза, было почти невозможно разобрать, что происходит на самом деле.
В разгар раздумий и сомнений вечером 23 февраля позвонил Илья.
– Отправил Савву? – спросил сына Терентьев.
–- Да, всё удачно. Он нашёл приятеля, и тот помог ему снять приличное жильё в Белграде.
– А Марта?
– Марта тоже там. Разберусь с делами и съезжу, навещу их, – ответил Илья – Слушай, ты можешь объяснить, что там с Украиной? Читаю новости и ничего не понимаю. Коллега из Штатов звонил, говорит, что в ближайшие пару дней начнётся война. У России всё готово, военная группировка развёрнута. Что ты скажешь?
– Что сказать? Движуха идёт, но насчёт войны – не знаю. Многое настораживает, конечно. Позавчера Россия официально признала независимость Донецкой и Луганской народных республик. Восемь лет не признавала, и вот на тебе. Или вчерашняя новость: Совет Федерации дал разрешение на использование российских вооружённых сил за рубежом из-за ситуации в Донбассе. Так там с 2014 года – «ситуация». То есть идёт расчистка юридического поля для возможной военной операции. Но будет ли она? Или это блеф?
– А войска? Войска у границы Украины развёрнуты, или это фейк?
– Не фейк. Похоже на силовое обеспечение нашей позиции на переговорах, про которые много не говорят, но они ведутся и очень активно. Средство нажима, попугать, так сказать. Понимаешь, чтобы устроить переворот в американском стиле, группировка чрезмерна, да и не так это делается. А для войны – мало.
– Значит ты считаешь, что – трепотня. А зачем американцы это делают?
– Да хотя бы чтобы сорвать переговоры, почему нет. ЦРУ, конечно, контора серьёзная, какой-то информацией владеет. Но европейцы отрицают, Украина тоже. Как-то нелогично. Словом, моё мнение – не слушать провокационные заявления и не читать фейковые новости. Продолжаем наблюдать.
– Ну, спасибо, папа, успокоил. Спокойной ночи.
Кот закрыл шторы в гостиной и пошёл в спальню, где его ждала Аннета, перелистывавшая в уютном свете ночника страницы случайного журнала...
Утро 24 февраля звенело от новостей о вводе российских войск на территорию Украины. СМИ щедрыми горстями вбрасывали в массы как информацию, так и дезу, сея возбуждение, ужас, ненависть и восторг. К вечеру появились первые кадры боевых столкновений и подбитой техники. По одному из американских телеканалов с бодрой натяжкой прозвучало: «Доброе утро, планета. Добро пожаловать в третью мировую».
– Затевая военную операцию, они же не могли не знать, что украинцы готовы защищаться, – с недоумением спросила Аннета, – или не поверили результатам опросов?
– Воевать, судя по всему, никто не планировал, да всерьёз и не готовился, – мрачно ответил Терентьев. – Разве что не останется другого выхода. Вот тогда – плохо.
Спокойствие покинуло дом на острове. Теперь каждое утро начиналось со сводок. Кот давно взял за правило: любое сообщение, вызывающее эмоцию, автоматически считать фейком, а потом уже разбираться. Сейчас эмоции перехлёстывали, и разбираться становилось всё трудней: с засыпанного снегом шведского острова было не понять, что происходит и почему. А во многое просто не верилось. Илья больше не звонил. На звонок Терентьева не ответил. Тогда Кот позвонил Финикову.
– У нас всё нормально, – как-то очень спокойно, даже флегматично, ответил Фиников, добавив: – если не считать того, что мы здесь все в трансе. Илья даже плакал. Читаем новости и ничего не понимаем. Помните, мы с вами говорили о философии и войне? Как накликали. Петя Булочников заговорил о том, что нужно ехать в Россию помогать. Илья молчит. Я тоже в оцепенении. Что вы-то думаете? Надолго это? Какие у вас планы?
– Прогнозов больше не делаю, – буркнул Кот, – чтобы сына до слёз не доводить. А планы? Те, что были, – в топку. Новых пока нет. Если ситуация не улучшится, может быть, поеду в Россию.
– Вы знаете, я против всех этих военных авантюр, но, если посчитаете нужным поехать, не буду вас отговаривать. Разберитесь там с тем, что происходит, пожалуйста. Если не вы, то не знаю… как жить-то, ничего не понимая?
Через пару дней вечером неожиданно прорезался Штефан. С одним вопросом:
– Ты знал?
– Ага, – сухо ответил Терентьев. – Как раз накануне доложил Илье, что войны не будет. Даже объяснил, почему.
– Это ещё хуже, дружище. Значит, нас всех обвели вокруг пальца. Как можно скрыть такое в информационную эпоху? Сам что думаешь по поводу происходящего?
– Пока вижу, что всё пошло не так. Планировалась полицейская операция, а получился военный конфликт.
– Это и я вижу, – усмехнулся Штефан. – Нам-то здесь к чему готовиться, к войне или как? Ты думаешь, здесь кто-нибудь что-нибудь понимает?
– Я и сам пока не понимаю, – признался Терентьев, – но разберусь. Нужно будет – лично.
– Хочешь геройски погибнуть в тюрьме или на поле боя? Рано или поздно начнётся зондаж, пойдут переговоры. У тебя связи в Москве. Может быть, ты здесь будешь больше нужен?
– Я здесь под санкциями. Кто мне даст? А вот ты точно будешь нужен. Так что не исчезай, будь на связи. И фильтруй новости. Сейчас такого напишут, такие вопли начнутся, такого на нас навешают, что ты мне руки больше не подашь.
– Ладно, не дурак. Сам не теряйся. И осторожней там.
Над островом всё чаще стало появляться мартовское солнце, нагревая каменный склон, спускавшийся к воде. Терентьев выходил на террасу и, облокотившись на перила, смотрел на ледяную крошку, колыхавшуюся у берега, и на льдины, плывущие по воле незаметных течений. В воздухе пахло не войной, а весной. В конце марта заговорили о мирных переговорах, и Россия начала отвод войск. Это было похоже на попытку исправить ошибку. Не очень веря в результат, Терентьев всё-таки лелеял робкую надежду.
В это время ему позвонил вынырнувший из прошлой жизни виртуальный друг Соломон и, не дав опомниться, произнёс короткий эмоциональный монолог:
– Что ж вы так, москалики! Не уверен – не начинай. А начал – иди до конца. Или забыли? Сами себя испугались? Большой грех когда-нибудь простится, а за малые будут драть всю оставшуюся жизнь. Бросаете занятые территории. А не дай бог там что случится – вам же и предъявят. Эх, москалики-москалики…
Всё так. Всё случилось именно так. Аннета смотрела на Терентьева, словно ждала от него разъяснений.
– Прости, – сказал он, отвечая на её немой вопрос, – не могу спокойно. Я, взрослый мужчина, перед великой подлостью и беспощадностью чувствую себя ребёнком. И результат ведь достигнут: про мир замолкли, как будто и не было практически готового к подписанию договора. Политических оценок тоже больше нет – одни проклятия. Эх, если бы можно было просто закрыть глаза, заткнуть уши и испариться на время – я бы тебе этого искренне пожелал. А может быть, и себе тоже.
В разгар тяжёлых раздумий и переживаний на остров поздним апрельским вечером в чёрном фольксвагене-такси явилась Джулия. Она вынырнула из машины в белоснежной спортивной куртке, двигаясь так артистично, что Терентьеву показалось, будто он смотрит сцену из семейного сериала. После короткого, но громкого спора с Аннетой в прихожей Джулия появилась на пороге комнаты. Она не сразу увидела Терентьева, а найдя его взглядом, стала грозить пальцем, доставая из сумки две чёрно-белых фотографии. На одной был изображён незнакомый мужчина, а на второй – Натали Вуд с группой поклонниц.
– Украина, Украина, – сдавленным, будто её душили, голосом повторяла она, тыча в мужскую фотографию.
– Что случилась, мама? – послышался тревожный голос Аннеты. – Давай я помогу тебе снять куртку.
– Украина, – продолжала повторять Джулия, нервным движением стряхивая куртку с худых плеч на пол. Аннета, подобрав её, положила на диван.
Терентьев стоял молча.
– О чём она? – спросила Аннета.
– По-моему, она хочет сказать, что у Натали Вуд были украинские корни. Её отец носил украинскую фамилию.
– Захаренко, – вдруг отчётливо произнесла Джулия, – украинская фамилия Захаренко.
Она опустила голову и неожиданно зарыдала – громко и безнадёжно. Аннета взяла мать за плечи, пытаясь усадить её на диван, но Джулия резко отстранилась и, отвернувшись к окну, стала дрожащими руками надевать куртку.
Терентьев отодвинул занавеску.
– Её ждёт такси, Аннета. Кажется, Джулия хочет возвращаться домой. Поезжай с ней, успокой, побудь рядом, а я пока один тут побуду. Тяжело как-то на душе. Давай.
– Я тебе точно сейчас не нужна?
– Возвращайся, когда мама успокоится. Я буду ждать.
– Я позвоню тебе из Стокгольма.
– Я люблю тебя.
– Я тоже.
Аннета вернулась вечером следующего дня, и Терентьев сказал ей только три слова:
– Мне нужно ехать.
– Может быть, есть другие варианты? – без надежды спросила она. – Не торопись, подумай, не принимай скоропалительных решений.
– Хорошо, – согласился Терентьев, – я подумаю.
Прошли ещё два длинных дня. Молчание, невзначай брошенные взгляды, тактичные жесты, осторожные поцелуи...
– Почему они это сделали!? – не выдержав наконец разлившегося в воздухе напряжения, воскликнула Аннета. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты знаешь, я больше не китаянка, я устала раздваиваться. Всё это время искала своё место на земле и, кажется, нашла. Теперь я точно знаю, кто я.
– Кто? – спросил Терентьев.
– Я – шведка!
– И это звучит гордо, – задумчиво произнёс Кот, – а я кто? Русский мужик? Тоже неплохо. Дай бог только, чтобы нам не пришлось свидеться где-нибудь под Полтавой.
– Ты смеёшься!
– Да как-то не до смеха.
– Нет, ты смеёшься, потому что не знаешь… Не знаешь, что я беременна.
Терентьев замер, пытаясь осознать услышанное. Она повернулась и пошла в комнату.
– Стой, – тихо произнёс Кот. Аннета остановилась и замерла в дверях, не оборачиваясь. Он подошёл к ней сзади и взял за плечи.
– Мы с тобой никогда не говорили о детях, – тихим, но строгим голосом произнёс он, – прости, это моя ошибка.
– Нет, это моя ошибка, это я недоглядела, – Аннета медленно выдохнула и слегка обмякла. Кот обнял её. Она сжала его руки, скрещённые у неё на груди, и вытянулась, словно в готовности взлететь.
– Так ты считаешь, что недоглядела? – повторил её слова Кот. – А я думал, это сюрприз.
– Шутишь?
– Ничуть. Если ребёнок родится... он ведь переживёт все нынешние войны и катастрофы, правда?
– Ты хочешь, чтобы он был? – спросила Аннета.
– Да. Чтобы была она – дочка… Хотя, пусть был бы и сын…
Последовало молчание.
– А ты? Ты хочешь, чтобы он был?
– Да, – ответила она, ни секунды не раздумывая, и в её голосе Кот услышал вызов.
– Когда? – спросил он.
– В ноябре.
Она попыталась отстраниться, но Терентьев не пустил, мягко удержав её за локти.
– Не уходи сейчас, – попросил он. – Я хочу тебя обнимать. Я люблю тебя, и мою любовь лучше всего выразить словом «благодарность». Это будет наш подарок несовершенному миру. Прости за торжественность и сентиментальность.
– Нет, говори.
– Я вернусь, как только это станет возможным. Обещаю тебе.
– Ты меня просто успокаиваешь. Если уедешь – не вернёшься… Скажи, ты едешь воевать? – она мягко, но уверенно освободилась от его объятий и повернулась к нему лицом.
– Надеюсь, что нет.
– Тебя могут арестовать?
– Это вряд ли, – усмехнулся Кот.
– Значит, не выпустят из страны. Или Европа закроет въезд.
– Весьма вероятно, – согласился Терентьев, – боюсь, что уже закрыла. Обратно не впустят. Мы даже обвенчаться не сможем, если б захотели.
Аннета вскинула на него быстрый взгляд и тут же опустила ресницы.
– Извини… – Кот снова взял её за руку. – Но война ведь когда-нибудь кончится. Все войны кончаются… Надеюсь, хватит ума остановиться и договориться. И мы снова сможем быть вместе. А наша дочь... или сын... будут жить в другом, лучшем мире.
Аннета молчала.
– Не убедил? А я верю в то, что говорю.
Аннета кивнула, продолжая молчать.
– Здесь остаётся Илья, он будет братом нашему ребёнку, а для тебя другом и поддержкой. Илья хороший парень, на него можно рассчитывать.
– Я знаю, – сказала Аннета.
– Я могу сообщить ему, что ты в положении?
– Да, конечно.
Она отошла к окну и присела на диван.
– Мама в больнице. У неё ночью случился инсульт.
Терентьев лишь развёл руками, и этот жест сказал больше, чем слова.
– Не волнуйся, у нас хорошие врачи, её вылечат, – Аннета произнесла это ровным голосом и стала отдаляться от него, теряя очертания, словно растворяясь в несуществующей дымке.
– Я – справлюсь, – слышался оттуда её далёкий голос. – Ты береги себя.
– Спасибо! – крикнул ей вслед Кот. – Я тоже справлюсь. Всё будет хорошо…
Она улыбнулась и встала:
– Пойду, приведу себя в порядок. Представляю, на кого я похожа.
Кот вышел на террасу и замер, ослеплённый горячим апрельским солнцем. Как же величаво и равнодушно спокойствие природы! Что ей за дело до того, что у него будет ребёнок, а в мире война? Жизнь вернулась к нему – на крыльях ангела и на хвосте чёрта. Что важнее и как это совместить? Мужчина должен решить вопрос с войной. Женщина сделает остальное. И домой ему придётся ехать не разбираться, а участвовать.
Свидетельство о публикации №226110200756