Пашка-Последний из могикан

Мы выбрались из тайги в Шишмарёвку ближе к обеду, удачно подгадав к дежурной вахтовке. Шишмарёвка — это лагерь-поселение, где заключённые отбывают последнюю треть срока. Закрытый посёлок. У нас были связи в руководстве, да ещё знакомый сотрудник — Михаил, у которого мы ночевали, если опаздывали к «Метеору» на Енисейск. В этот раз мы заехали по-богатому. Нас пригласил начальник колонии, но времени на баню и прочие развлечения тратить не хотели. Рыбалка — в первую очередь. Но на обратном пути он строго-настрого велел к нему заехать.
Вахтовка высадила нас около штаба. Времени до «Метеора» оставалось часа три, и мы решили воспользоваться гостеприимством «хозяина». Дежурный офицер сообщил, что начальник уехал в Енисейск. И мы со всем нашим скарбом отправились на причал. Видимо, что-то вспомнив, офицер выскочил из дежурки, догнал нас и отправил в столовую, объяснив, чтобы не перепутали офицерскую столовую с зэковской. Мы перепутали и зашли в зэковскую. Встали в общую очередь, чем ввели в ступор прапорщика. Нас всегда здесь с кем-то путали. То ли из-за армейского камуфляжа, то ли ещё по каким-то неведомым нам признакам нас принимали за начальство.
В зэковской столовой обед был вполне приличный: щи, каша с салом, компот. К концу обеда нас разыскал дежурный:
— Что вы здесь делаете? Вам же в офицерской столовой накрыли.
Но второй раз мы уже есть не стали. Этот же офицер сообщил, что скоро на Енисейск пойдёт КСка (катер сплотный) Гуляева К. С., нашего старого товарища, который несколько лет назад командовал всеми зонами района. Мы обрадовались этой новости и поспешили на берег Енисея, где стоял катер. Быстренько погрузились и через полчаса отчалили. Управлял катером селькуп — Пашка.
Константин Сергеевич заварил чай, и мы пошли в командирскую каюту чаёвничать и разговаривать. Я спросил его:
Откуда у тебя этот капитан?
— Да отсюда же, — ответил Сергеич, — с зоны, бывший сиделец. И пока мы добирались до Енисейска, он поведал нам Пашкину историю.
Сел Пашка на 9 лет за двойное убийство. Как обычно, всё произошло по пьянке. Коренные сибирские народности слабы на огненную воду. И, выпив двести граммов,  хватаются за ножи, топоры и ружья. Тогда им лучше на глаза не попадаться. В трезвом виде — это тихие, доброжелательные люди, готовые поделиться последним.
Зона — это работа. Не работают только блатные — профессиональные уголовники. Остальной контингент — мужики, попавшие в зону по слепому случаю, пашут семь дней в неделю по двенадцать часов. Выходных нет. Отдых и баня в воскресенье после обеда. Остальное время — лесозаготовка. Техника — металлолом. Одежда — рваньё. Средств от гнуса практически нет.
Пашке лесозаготовка «не зашла». Маленький, щуплый, не привычний к регулярному труду сын тайги затосковал. Несколько раз за отказ от работы он отсидел в карцере. И когда в очередной раз его привезли на лесозаготовительный участок, он сразу направился к начальнику участка и заявил:
 — Начальник, не могу я работать на заготовке. Давай я для тебя охотиться буду. Соболя добуду, оленя…
— Какого на хрен оленя? — удивился начальник участка, — я тут за пять лет ни одного оленя не видал.
— А ты дай мне трос и топор, я за неделю тебе оленя поймаю, — попросил Пашка.
Толку на деляне от Пашки — ноль. Дал ему начальник топор и трос: — Так и так в лес убежит, а тут может польза будет.
Через неделю Пашка принёс оленя. Тайга для него — дом родной. Нашёл тропу, поставил петлю и добыл зверя. Так у него началась привычная таёжная жизнь. Соорудил себе землянку, наметил путики, поставил капканы, где-то раздобыл ружьишко. И нёс начальнику то косача, то глухаря, то соболя. Так и проохотился семь лет и вышел по УДО за отличное поведение. Жалко было начальнику отпускать добытчика, но он и сам увольнялся с этой зоны и хотел оставить свои коммерческие отношения с Пашкой в тайне от преемника. Мало ли что?
Я поднялся в капитанскую рубку и встал рядом с Пашкой. Катер уверенно резал енисейскую волну. Я смотрел на крутой правый берег и думал: где-то там, в дремучей тайге, провёл этот человек всю жизнь. У меня не укладывалось в голове, как мог этот, похожий на мальчика, селькуп убить за раз двоих…
Мы говорили ни о чём. Пашка всё удивлялся переменам, которые случились в стране. Он сел в 89-м. И когда через семь лет вышел на волю, никак не мог привыкнуть ни к новой стране, ни к новым людям, ни к новым порядкам. Когда я собрался уходить в каюту, Пашка задумчиво сказал:
— Надо, однако, опять в тюрьму садиться.
— Зачем? — удивился я.
— Там всё понятно, здесь ничего не понятно.
Через полгода я узнал, что Пашкина мечта сбылась. После навигации он устроился разнорабочим на пилораму к Марку Ивановичу в деревне Колмогорово. Немного поработав, пропал на полгода, а когда вернулся, на его месте уже работал другой человек. Новый работник побил Пашку и выгнал пинками с пилорамы. Чтобы устранить эту несправедливость, Пашка в ту же ночь взял топор и отрубил человеку голову. Потом сел на лавочку на берегу Енисея и стал спокойно ждать милицию. Что в это время творилось в его тёмной душе — никому не ведомо. Может быть, и совсем ничего не творилось.