Три богатыря

 ТРИ БОГАТЫРЯ

     Сад будто замер, прислушиваясь к холоду. Казалось, сам воздух стал осторожнее, тише. Ночью пришли заморозки – прозрачные и цепкие, будто кто-то невидимый накрывал землю студёным покрывалом. Они сковали траву тонкой серебряной пудрой инея, а воздух сделали звонким и резким: каждый выдох тянулся белёсым паром, и любой звук – скрип калитки на соседнем участке, стрекочущий крик пролетающей сороки  – раздавался особенно отчётливо, будто в чистом, отполированном морозом пространстве.
     С утра небо стояло высокое, бледно-голубое, почти стеклянное. Утреннее солнце, едва поднявшись, принялось играть на оттаивающем инее. Он, осев на травах, размякал под первыми тёплыми лучами, рассыпался крошечными искрами и тут же исчезал, оставляя после себя капли росы, сверкающие алмазами. На солнце термометр уже стал показывать плюс один, но казалось, что всё живое теперь попряталось, сжалось, свернулось в тугие узелки, готовясь к серьёзным морозам. Птицы уже не подавали голосов – стояла тишина.
     Давно отцвёл в саду безвременник осенний. Вроде бы и цвести уже нечему, кроме нескольких забыто увядающих, поникших маргариток, благоденствовавших всё лето. Но вдруг на клумбе, среди зелёно-бурых розеток, оставшихся от летних цветов, давно переживших своё время и теперь кучкующихся, чтобы в тёплой кучке встретить морозы, я заметил первоцвет мучнистый, или примулу, обычный в мае. Он не выглядел хрупким – скорее собранным и гордым, будто знал, что ему отведено совсем немного времени, и потому держался особенно прямо. Его лепестки, чуть припудренные белёсым налётом инея, словно хранили память о лете, и тихо заявляли, что не сдаются, и готовы встретить холод лицом к лицу.
     В сторонке, на небольшом бугорке, под кустами сирени, фиолетово выглянул низенький колокольчик рапунцелевидный. Его прикорневые сердцевидно-яйцевидные листья спрятались под опавшей пожухлой листвой. Словно забыв, что его время – июль и август, он недоуменно озирался на голый сад. Живой цветок не тянулся высоко, не старался заявить о себе, но его сдержанная стойкость была даже убедительнее кричащей яркости. Хулиганисто улыбаясь, он, можно было подумать, дерзко заявлял: «А мне фиолетово, что кругом осень!»
     А у самой тропинки, среди камней, обрамляющих её край, поднимался клевер ползучий, называемый ещё кашкой белой, гордо подняв свои крупные, чистые белые шаровидные головки. Они казались особенно свежими на фоне поблёкшей травы – словно маленькие флажки, обозначающие границу, которую холод пока не смог пересечь.
     Три маленьких цветущих бунтаря посреди холода конца октября. Три невеликих, но упрямых голоса, тихо шепчущих, что жизнь не заканчивается с первым заморозком, что даже в стылой тишине есть место для света и тепла. Их цветение было мощным вызовом течению времени. И душа, глядя на них, тоже будто расцветала, невзирая на время, беря пример с этих трёх богатырей. На сердце становилось спокойнее: природа словно напоминала, что стойкость бывает тихой и незаметной, но именно она сильнее всего. Если эти маленькие растеньица могут держаться, значит, и человеку есть за что держаться – за крошечные, но настоящие победы над жизненным холодом, над унынием, над чувством, что всё уже закончилось.
     И нельзя было сказать, что в этот октябрьский день эти растеньица одержали какую-то большую победу. Да и не было её, большой. Но в этом маленьком упрямстве трёх цветков таилось нечто важнее победы – умение не опускать плечи перед лицом осени.