Глава 34
Формально – да. Все мы – люди. Но если к
опнуть поглубже? Вор и грабитель – это люди? А маньяк-убийца – это человек? А насильник? А педофил? Если их считать человеками, то я лучше буду называться человекообразной обезьяной, чем быть в одном ряду с ними. Может быть я сохранил в свои годы юношеский максимализм? Не знаю. Но я считаю, что человек вообще очень большая редкость на Земле. Я только сейчас, полюбив эту девчонку за то, что она просто живёт на Земле рядом со мной, чувствую себя почти человеком.
Почему «почти»? Это сложный вопрос…
«Возлюби ближнего, как себя…» В этом вся проблема… Если меня не научили любить себя, то это очень трудно исправить. Меня учили относится к себе, как к чему-то весьма далёкому от совершенства во всех вопросах: от моего скверного воспитания и ничтожного образования до незавидной внешности и сомнительных способностях к мужским поступкам. Я всегда и всем что-то доказывал. И вот результат:
- мне стали безразличны все мои физические и духовные несовершенства и оценка других людей;
- меня, как молодого, но никому не нужного дворового пса, перестали интересовать собственный внешний вид и состояние здоровья.
Вопрос: разве этого не достаточно, чтобы понять суть моего отношения к самому себе? Любовью это точно не назовешь. Я с трудом терпел себя.
В эти мысли вмешалась Летта:
- Тут простая арифметика: ты любишь только меня, а я должна любить тебя, себя и снова тебя за тебя самого. Это ты считаешь справедливо? А я считаю нет!
По-моему ты, Николушка, просто не знаешь себе цену. Твоя душа для меня – целая планета. Мне в ней или – точнее сказать – на ней, просторно, светло и жутко интересно. Мне попадались люди с тёмными и тесными душами. В них, как в склепе, темно, холодно и дурно пахнет. А в тебе ни подлости, ни хитрости, ни зависти нет. Наверное, когда-то всё это было, но до меня. Мне ты достался чистым и безгрешным, как дитя. И мудрым, как мой отец. И любящим, как муж – на всю жизнь. Ты достоин не только моей любви, но и своей – к себе. Я помню, когда ты первый раз меня увидел, после того как очнулся связанным, ты сказал не вслух: «Это моя жена». В этих трех словах не было ни удивления, ни вопроса. Но сердце у тебя забилось как-то по другому: ты на время успокоился. Это было похоже на радость учёного, который только что сделал важное открытие и понимает: все главное ещё впереди.
Говорить Летте что-то в ответ не имело смысла: я был для неё, как открытая книга с картинками. Но я подумал, что не стоит ворошить прошлое – это не сено на покосе и не зерно на току, которые требуют сушки. Слои прожитых лет и все поступки, как нескошенные травы в дикой степи, удобряют твою душу. Пусть всё дурное поскорее станет прахом. Может на этом «чернозёме» когда-нибудь вырастет что-то хорошее?
Летта спросила что такое «на току» и я рассмеялся. Ну как же ей объяснить, чем отличается глухариный ток от электрического? Или тока воды от зернотока? А ведь придется.
Утром все гости - за исключением военврача - покинули нас «по-английски», утлетев на большом вертолете. Врач остался наблюдать за процессом нашей неминуемой смерти, которая вот-вот должна наступить у меня. Затем - тоже от радиации – у Летты. Подполковник медицинской службы, лет пятидесяти, хорошо сохранился: умеренно и не регулярно пил и каждый день с утра пораньше бегал по десять километров. К там с Леттой он подходил только в защитном скафандре, что было правильно, и снимал показания со своих приборов. Приборы эти жалобно пищали и мигали красным, он хмурился и без лишних слов, вселяющих тщетные надежды, уходил. Мы с Леттой едва сдерживали смех и радовались, как дети, невинно обманувшие взрослых.
Ганс, тепло попрощавшись с нами, после обеда тоже улетел с телом сёстры, но обещал вернуться после похорон. Так в общем безо всякой пользы прошел очередной день. Ганс оставил нам лист стариной карты, которая вызывала у Летты бесшумный восторг: она видела такое только в музеях. В разведку решили пойти завтра с утра, когда врач побежит по насту свои километры.
А я думал о нашем доме, о теории Систем, которая заменила мне Бога, о той системе в которую мы с Леттой случайно попали. Мы вообще живём среди триллионов систем. Даже элементы атома – сложные системы, не говоря уже о системе любых организмов и их сообществах. Мы никогда не сможем быть одинокими. Это закон Системы. Мы никогда не можем быть одинаковыми, как снежинки во всём мире или листья какой-нибудь березы или пальмы на всех континентах. Это тоже закон. Мы, люди, и всё живое вокруг нас и внутри постоянно на грани жизни и смерти. И это не фигура речи: каждую секунду в нас что-то умирает и рождается. Мысли и бактерии, чувства и вирусы, собственные клетки и органы, душа и тело, и так до бесконечности. Но мы единственные, кто может нарушить правила, уничтожить живую часть Систем жизни. Может быть планета не один раз это проходила? Нашей Земле терпения не занимать.
Из меня никудышный философ, мысли о нашем доме куда привычней: о своем доме я мечтал с детства, но никогда не имел возможности его построить. Сначала это были финансы, которые у меня обычно «пели романсы»: их не хватало даже на фундамент и стены. Потом Россия взяла курс на одноэтажное и типовое строительство и запретило «самострой».
Дома перестали быть частной собственностью: плати аренду Государству и живи. Каждый житель страны имеет право на получение дома с учётом состава семьи и своей категории, если он один. Я, как человек категории Д, проживал в маленьком домике, где всё было казённое. Где даже текущий ремонт делали специально обученные люди. Мечта о собственном доме незаметно исчезла. А сейчас я думаю о теплых полах в нашем с Леттой доме. И для этого мне не нужно даже листа ватмана: достаточно закрыть глаза и представить полы в разрезе под любым углом.
Кто сказал, что печь должна быть массивной и занимать много места? А если сделать её под землёй? И превратить пол в доме в массив, который прогревается и долго держит тепло?
Свидетельство о публикации №226110200862