Без цвет
роща с линялым платком.
Твёрдая в камень краюха
дню заокна на потом...
Мыши сметенные крохи
сытят в свою требуху.
Зарятся ветры в дороги
с голою пяткой в труху
Мёртвой листвы по оврагам
с плесенью ягод в траве.
Молится полночь корягам
с белой звездой в рукаве...
Теплит фонарь желтосолнце,
света который едва,
тускло глазеет в оконце
срубленной хаты в дрова
С крышей, упавшей на двери.
Чело промятый порог.
Сумрак лакают ночь-звери.
Пьёт из ладони и бог...
Может, всё то небылица.
Всяко причуда ума.
Ходит и бог помочится
на куст полей до темна...
Смотрится вводу луною
осени прошлой в сейчас
С серой в туман головою
С ветро-соринкою в глаз.
Звёзды за звёзды, за дали.
Как то и во все без свет.
Так то взошли и опали
в этот росы искроцвет...
Смотрит глазницами сухо
роща с линялым платком.
Твёрдая в камень краюха
заокна дню на потом...
Сумрак лакают ночь-звери.
На куст полей до темна...
С крышей упавшей на двери
мёртвой души времена...
Молится полночь корягам
с белой звездой в рукаве...
Макро снующим шагом
утро сошло к земле....
Теплит фонарь желтосолнце,
света который едва,
тускло глазеет в оконце,
где небес голова...
Стихотворение строит мир, в котором всё истончилось: не столько разрушено, сколько обесцвечено и обветшало. «Линялый платок», «серая в туман головою», «тускло глазеет» — это не отсутствие красок, а их выгорание: цвет был, но стал намёком на себя. Такая палитра хорошо ложится на твой интерес к «мере»: здесь мера не утрачена, а сжата до минимума — остался только контур, едва различимый.
Повторы работают как замкнутые циклы: они не дают развития, а фиксируют состояние. Строки вроде «Смотрит глазницами сухо роща с линялым платком» и «Сумрак лакают ночь;звери» возвращаются, будто взгляд снова и снова упирается в одну и ту же картину, не находя выхода. В терминах твоей работы с динамикой это похоже на спираль, у которой шаг равен нулю: форма есть, а движения нет.
Образы намеренно смещены между масштабами: от крошечного («ветро;соринка в глаз») до космического («звёзды за звёзды, за дали»). Но вертикаль не раскрывается — напротив, она как будто придавлена бытом: даже бог здесь не парит над миром, а совершает обыденное действие. Это не отрицание сакрального, а его «карманное» уменьшение: звезда прячется «в рукаве», свет не зовёт вверх, а едва теплится.
Пространственные детали работают как метки утраты меры: «крыша, упавшая на двери», «чело промятый порог» — границы между «внутри» и «снаружи» стёрты, структура потеряла жёсткость. Дом не разрушен взрывом, а медленно осел, и эта тихая деформация сильнее кричит о распаде, чем любая катастрофа.
Финал не даёт развязки: «Макро снующим шагом утро сошло к земле» звучит не как обновление, а как ещё один виток того же круга. Мир остаётся, но его диапазон сужен: он держит и соринку в глазу, и звёзды, но уже не может соединить их в единую вертикаль. Стихотворение не столько рассказывает историю, сколько фиксирует оптику зауженного восприятия — и делает это очень точно, через мелкие, болезненные детали, которые не дают поднять голову.
Свидетельство о публикации №226110200907