Митти и Митти

               

                1

Мраморно-чёрного с рыжими и белыми ломаными линиями по всему телу котенка-самку Матильде Иоганновне подарили подруги-соседки по дому престарелых, дабы она заботой о пушистом милом зверьке скрашивала серые будни оставшихся до заката лет.

Каждая из её подруг владела какой-нибудь славненькой миниатюрной живностью. Мироздана Мольеровна, в узком кругу подруг Дана, не могла налюбоваться любимым хомячком Ниткой. В то время, как Острожнина Калипсовна, для близких Каля, бережно лелеяла аквариумных рыбок. Секундине Пирровне, в интимном окружении Сепи, дети и внуки подарили на юбилей изумительно невозмутимого сфинкса Ра. Альтаира Проститовна, просившая обращаться к ней по-простецки Апа, была без ума от своего говорящего радужного попугайчика Гнома. Сатурния Прозатетовна, без церемоний – Уни, души не чаяла в восхитительно добром и чутком мини-пиге Винни.

Непритворно и открыто – волна тепла поднялась в груди и эмоции захлестнули с головой – отреагировала на подарок Матильда Иоганновна; взор увлажнился, когда она взяла в ладони жалобно мяукающий тёплый пушистый комочек.

– Как она чертовски красива! – вырвалось у неё неожиданно; ни сама презентуемая, ни дарители не заметили странный всплеск пламени в желтых глазках котёнка, не ощутили легчайшее амбре сгоревшего угля. – Этот подарок для меня, как сказала бы моя маман, бон фортюн! Я так… так растрогана… – волнение мешало говорить: – Так рада!.. Но зачем? Это, видимо, такие ужасные траты!

Каля брякнула весело, отстучав ритмично вставными челюстями:
– Сущий пустяк, Митти! Кошка нашего повара Мени окотилась. Он ломал голову, куда бы пристроить котят. Как же он обрадовался, когда мы обратились с просьбой, уступить одного котёнка! Он расчувствовался до слёз и пообещал нам на обед кое-что экскрементально…

– Ты хотела сказать: экспериментально, – похвасталась образованностью Уни.
– Если есть разница – небольшая, – фыркнула Каля, – повар обещал кое-что оригинальное от мэтра гастрономии экс-пери-мен-таль-но (едва выговорила по слогам) вкусненькое на десерт.

– Митти, как назовёшь это чудесное создание? – прошамкала бодренько Сепи.
– Матильда! – радостно проговорила Митти. – Нас будет две Митти: я и она!
– Ох, Митти, смотри, не накликай беды этим, – посетовала Дана, качнув по гиперболической траектории трясущейся головой. – Ещё моя бака, а ей её бабка говорила: нельзя давать домашнему животному кличку сродни твоему имени.
– Почему? – дисгармонично всполошилась Апа. – В чём интрига?

Старушек будто встряхнуло изнутри, применим геологический термин, некое тектоническое движение. Они мгновенно взбодрились; исчезла параноидальная послеобеденная сонливость; бледный болезненный румянец украсил дряблые морщинистые пожелтевшие ланиты.

– Объясни, пожалуйста, Дана. Съедает любопытство.
– Есть такая плохая примета, – туман загадочности напустила чело Дана.
Уни сказала наперекор, сведя зрачки к переносице, что всегда делала, стараясь казаться необоснованно умной:
– Это смотря что за примета.

Дана продолжала:
– Даже какая-то страшная… (вопль «ой!» вырвался у старушек из уст.) Очень страшная история про одну несчастную сиротку. Жила она позабытая людьми где-то на самой окраине захудалой деревушки почти у самого дремучего чёрного леса. Однажды утром, выйдя на порог, обнаружила у своей хибарки чёрного котёнка. Сжалилось сердцем, взяла к себе, вдвоём не так скучно, и дала ему своё имя.       

– Точь-в-точь, как у нас, – зашушукали старушки. – Только Митти живёт не в лачуге.
– Какая разница, где, кто живёт.

– Брехня, не верьте всякому фольклору, – категорично высказалась Уни.
– А если правда?

– А предположим – нет?
– И всё же, Митти, подумай над другим именем.

– Всё решено, подруженьки, – загадочная улыбка украсила старческие уста Матильды Иоганновны, – свою Митти (котёнок выгнулся, и шёрстка взъерошилась), своего милого чертёнка (глазки зверька снова полыхнули необычным пламенем) в обиду не дам.

– Дана, – переключились с Митти, – чем всё-таки окончилась история бедной сиротки и её воспитанницы?

Дана пожала плечами:
– Как и все страшные сказания ничем хорошим.

                ***
Чётко отражала бездонная серая вспененная хмарь неба, отливающие маслянисто гряды безжизненных скал; мерцающую жутким светом неторопливую воду обмелевшей реки; голый, скрюченный будто невероятной судорогой лес, чёрный, будто по неё прошлась огненная лавина чудовищного пожара; беззвучно раскрытые рты провалившихся внутрь крыш сельских хижин.
 
                2

Нельзя сказать, что до появления котёнка, Матильда Иоганновна жила скучно и однообразно. Со старческим пылом и вдохновением она ввязывалась в любые авантюры администрации дома престарелых, которая, что зря воду баламутить, скучать и хандрить своим подопечным не давала и каждая минута в строгом распорядке дня была с астрономической тщательностью расписана и учтена. Штатные и нанятые мастера-затейники планировали на месяц вперёд мероприятия развлечений и конкурсов, чтобы разогнать в пожилых людях тоску по дому и не давать постояльцам томиться несбыточными мечтами.

Матильда Иоганновна внезапно вспыхнула звездой на небосклоне заката своих последних дней на грешной земле. В молодости, обладая от природы изумительными вокальными данными, она и в преклонные лета сохранила свежесть голоса, как говаривали в её безвозвратно ушедших прекрасных годах льстецы и подхалимы, волнующий меццо-сопрано, иногда берущей с мелодической лёгкостью олимп верхних тональностей.

Ко всему прочему, незаметный тремор, вибрация произносимых звуков добавили определённо вдохновенно-волнующие нотки.

Матильда Иоганновна выступала и сольно, ей чудесно удавалось исполнение народных песен и шлягеры незабываемые прошлых лет, и с неутомимым восторгом она пела в хоре. Воспитывалась она в интернациональной семье, знала несколько иностранных языков. Поэтому не было ничего необычного в том, что диапазон исполняемых произведений был настолько широк.

Также не упускала случая сразиться в шахматном турнире или скрестить шпаги с соперницами и соперниками в других интеллектуальных играх, имея чисто дилетантские, поверхностные знания о правилах игры.

                ***
Последствия неведомой болезни оказались сокрушительными.

Население небольших сёл и городков вымерло почти полностью. Дома стали одним скорбным последним пристанищем для их хозяев и живности. Смерть застала людей в самых немыслимых позах. Холодные очаги гудели от дующего в них ледяного ветра. Ставни и двери, сдираемые сильными порывами из петель, разлетались в щепу при ударах о землю или о стены. Сорванная с крыш солома чёрной трухой кружилась в пасмурной выси и, опав на безжизненную мрачную землю, устилала её зловещим, пахнувшим нежилым духом покровом.

Леденящий кровь стон изредка раздавался на несжатых пашнях, где из колосьев осыпалось зерно ржи и пшеницы, и, затихая, разливался зловеще по окрестности.

                3

Старинный обветшавший особняк некоего владельца, чьё имя вместе с ним и его наследниками благополучно кануло в Лету, долгое время служил пристанищем для антисоциальных элементов, для бездомных и одичавших кошек и собак.

Облетала фасадная лепнина над главным входом и над окнами. Крошились фестоны. Металлическая кровля ржавела, ветшала, в ветреные дни громко и жутко, пугая округу, гремели оторванные листы жести, и, разрушающий сознание то ли озорной свист, то ли глухой гул, напоминающие бесовскую лютню и сатанинский хохот вводил в жуткую дрожь жителей, лишая покоя и сна.
В осенние дни непогоды стихия делала своим соучастником длинное кирпичное здание, жуткими бесчинствами и ужасающим озорством загоняя людей под надёжные крепкие стены и кровли своих добротных каменных жилищ.

Когда любое более-менее старинное здание стараются благородно именовать неким наследием, этот особняк не удосужился такой почётной роли, он не имел ни исторической, ни архитектурной ценности. Его никогда не рассматривали, как культурное наследство, коим стоит дорожить.

Меняющиеся отцы города и начальники архитектурного управления, отвечающие за комильфотный образ города, считали особняк бельмом на его глазу. Вопрос о сносе априори не рассматривался, ибо считался экономически необоснованным и невыгодным мероприятием. Поэтому негласное решение дождаться счастливого и прекрасного дня, когда полуразвалившийся особняк-уродец придёт в полную непригодность и исчезнет сам, ветер, осадки и прочие факторы сделают своё благородное дело, было принято единогласно.

Длилось затишье довольно недолго и внезапно оборвалось одним весьма оглушительным известием. Нашлась волонтёрская богатая организация, решившая взять особняк-призрак на свой баланс и вышедшая с этим предложением на соответствующие административные органы. Волонтёрская организация удивила искушённых чиновников администрации города решением существующей, казалось бы, вечной нерешаемой проблемы. Изучив присланный документ глава города и члены постоянной комиссии удивлённо переглянулись. Волонтёрская организация предлагала выкупить особняк по рыночной цене у города с последующим капитальным ремонтом здания, восстановлением первоначального вида и с организацией в отремонтированном здании дома престарелых.

                ***
Вторая волна таинственной болезни обернулась новыми тяжелейшими испытаниями для малой численности населения, уцелевшего от напастей первой волны чудесным образом.


После пяти лет запустения и забвения, оставшиеся в живых, кого не коснулась острым мечом смерти эпидемия, вышли в поля, с большим трудом возделали и засеяли их.

Изредка сквозь плотные покровы туч пробивалось солнце. Лили тёплые дожди. Зелёные побеги мягкой шерсткой на полях радовали взоры людские. Уставшие от лишений, перенеся труднейшее время испытаний, воспрянули духом. Лица взрослых и детей посветлели. Морщины разгладились. Всем казалось, всё пошло на лад. Медленными темпами восстанавливались общины; возводилось жильё; из сырых землянок семьи с радостью перебирались в каменные дома. Снова в очагах пылал огонь, согревая жилище. В котлах кипела вода, хозяйки вспомнили позабытые рецепты и начали готовить вкусные кушанья.


Особенно талантливые из сухих ягод готовили сбраженные напитки; они позволяли забыть о несчастьях и на короткий миг окунуться в веселье.

Беда пришла из леса. Из разросшегося и раздавшегося вширь. Он вклинивался своими сильными и крепкими деревьями-воинами в заброшенные поселения и на территории, ранее отвоёванные с большим трудом под пашни.
       
                4

Пахнуло жгуче-ледяной осенней ночью в дальнее открытое окно.

Тонкие прозрачные острые иглы холода пролетели по длинному коридору, погружённому в счастливо-сонный мираж полумрака, разбавленный жидким киселём молочного света миниатюрных ночников-бра на стенах.

В просторном кабинете персонала дежурные медсёстры Лира и Пилка коротали за шахматами нудно-тягучее ночное время и пили мелкими диссидентскими глотками остывший крепкий чёрный чай с медицинским спиртом.

– Ой, Пилка, – задумчиво проговорила Лира, вертя в пальцах ладью, – как же хочется настоящей, понимаешь, неподдельной, с приключениями жизни. Вместо этого, сижу вот здесь сиднем, сторожу выживших из ума старух. И всеми своими женскими неизрасходованными для настоящего дела прелестями чувствую, – она заинтересованно втянула носом, раздвинув ноздри, воздух и посмотрела вскользь на потолок и на открытую дверь, – что ничегошеньки, клянусь Асклепием, не изменится.

Пилка попыталась сгладить тоску:
– Изменится, Лира.

– Гляди, как же, разбежалась жизнь и, ни с того, ни с сего, взяла и изменилась. Нет, – Лира выгнула красивую спину и покрутила плечами, затем поставила ладью на место. – Нет, сгнию, сиротинушка бедная, здесь, аки в сырой темнице.

– Как морковка.
– Какая морковка?

– Которая в загадке: сидит в темнице красна девица, а коса на воле.
Лира вскинула красивые тёмные брови.

– Коса, – усмехнулась печально и взбила пальцами коротко остриженные волосы, плачевный результат экспериментирования с причёской, – от косы воспоминания остались. Да и носила её в детстве. Красивая, толстая, почти золотая. Мальчишки в саду так и норовили дёрнуть, да посильнее, засранцы, прости, Асклепий, мне мою невыдержанность. Больно было. Ревела. Кончилась их безнаказанность, когда Ваське, самому отпетому хулигану, пальцем глаз чуть не выбила. – Лира тепло улыбнулась и ещё раз провела раскрытой пятернёй по волосам, как гребёнкой. – Ой, Пилка, что тогда началось! – расчувствовавшись, Лира отхлебнула с шумом чай; скривилась; долила заварки в кружку, кипятку и щедро плеснула спирту. – Началось такое! Ого, вот это чай, я понимаю! – похвалила себя Лира и снова обратила взор к слушательнице: – Что ты, моя милая, что ты, что началось! Вой до небес мамаша его подняла, подумать только, её роднульку какая-то девка обидела и почти зрения лишила. Изощрялась в оскорблениях: и бандиткой называла, и заразой, и преступницей, и что по мне давно, с рождения тюрьма плачет, сразу в коррекционную школу строгого режима. Клялась именем своей матери, что обязательно исполнит это. Её вопли остановил папа. Быстро. Схватил указательным и большим пальцами за нижнюю губу. Потянул вниз. Мать Васьки на коленки упала. Отец ей говорит, мол, всегда так поступай, когда увидишь мою дочь.

– Чем всё закончилось?

 – Ничем примечательным, – Лира сделала глоток чаю. – Осенью я пошла в первый класс в одну школу. Маманя Ваську устроила в другую, чтобы пути наши не пересекались. Прикол, знаешь, в чём, Пилка, а? ни за что не догадаешься! На летних каникулах, было это после девятого класса, встретилась с ним ориентационном лагере, там выбор профессии и всякая шняга. Представь, да, друг друга не узнали. Типа, да, начались у нас отношения, любовь-морковь. Я на второй день начала что-то подозревать и прозревать, кого же он мне напоминает. А он, лопух… Короче, днём занятия. Вечером встречаемся. Он мне стишки пошленькие читал. Краснел, как цел… как пион. Про луну читал и как здорово в кустах бараться в лунном свете. Подкатывал издали. Я ему прямым текстом: хочешь отведать свежатинки, потрудись!

– Ой, Лирка, просто романтично всё до неприличия!
– Это не всё.

– Понимаю, только начало, Лирка!

– Довстречались до интимных откровений. Уединились в тайной комнатке, была в нашем корпусе знатная комнатёнка типа кладовки и гардеробной, всякий хлам складировали. Он жадно дышит. Торопится. Потеет. Срывает с себя одежду. Я его хвать за набрякшую морковку: что, Васёк, не вспомнил, как меня за косу дёргал? Выгнула очень внушительное достоинство его в обратную сторону. Он вскрикнет жалобно…

В тёмном коридоре некто затруднительно, со скрежетом гортанным вздохнул. В открытую дверь кабинета персонала потянуло серой и сгоревшим углём; заморгала лампочка в люстре. Девушки разом замолчали. В раскрытых глазах мерцало таинственно удивление вместе с откровенным испугом. Неумелые, робкие шаркающие шаги приблизились неумолимо и прекратились возле двери. Послышалось булькающее, как закипающий чайник, бормотание. «Иди первой», – говорили потемневшие от страха глаза Пилки; у неё внутри всё съёжилось и сжалось пружиной. – «После тебя!» – выразительно заблестели красивые глаза Лиры, неизвестность сделала их ещё лучше.
 
Девушки напряжённо ждали.
Из сумрака коридора на широкую полосу света из коридорной темноты никто не показывался. У обоих девушек с лёгким криком «А!» отвисли мандибулы, когда костлявая рука с длинными костлявыми пальцами и нестриженными синими ногтями крепко ухватилась за дверной откос.

Ёрзая на мягких креслах ягодицами, перекатываясь с одной на другую, Пилка и Лира пустили струи густо-пахнущего кишечного духа, мгновенно вспыхнув ланитами, будто их застали за некими двусмысленными проделками.

Опираясь на костыли, в комнату, будто привидение, обвешанное белым рваньём, протиснулась одна из жительниц дома. С выражением из ряда вон выходящей патетически-патологической глупости на рябом лице, близоруко щурясь, она пожаловалась на бессонницу, посетовала на шумы в голове и острые ревматические боли в суставах. Высказавшись, женщина развернулась лицом к выходу и так бы и ушла, если бы Пилка промолчала. Не полностью совладав с собой, трепеща внутренне, она, глядя Лиру, проговорила как можно увереннее:
– Э-э-э… Анголия Артисовна, может быть, вам дать таблеточку для …

Анголия Артисовна, повернув голову, чистым низким голосом рявкнула через плечо:
– Сказала бы я тебе лет с десяток назад, куда засунуть таблеточку!

Потрясённая, Пилка жахнула пару глотков спирта из бутылки, не морщась.
– Вот так и живём, – с выразительностью удава, она посмотрела на Лиру, ожидая ответа.

– Ты чего хотела-то? Высокопарных слов благодарности? Успокойся, махни ещё пару глотков. Плюнь и разотри – вот мой совет, Пилка. Теперь скажи, зачем эта старая кляча приходила?

– Я всё слышу! – прокатилось эхо по коридору, – и всё запишу, и кому надо доложу!

Лира красочно выгнула брови и многозначительно, не снижая голос, продолжила:
– Как это следует понимать: она всё слышит, запишет, доложит! Ничего она не слышит. Живёт, плесень вековая, паразитирует на теле общества. Поверь, – Лира зло сжала губы и нервно задышала: – Не хочу, никак не хочу дожить до этого природного бесстыдства. Этого… позора! Сегодня, пример, подарили этой чудачке котёнка и всё, жизнь этого белкового существа, – прости, Асклепий, мне моё ничтожество, – обрела полноту и смысл.

– Зачем ты так, Лира! Может, у неё что-то открылось…
– Второе дыхание от подаренного котёнка? Знаем, плавали. Потом будем всем гуртом искать сбежавшего шустрика от навязчивой любви и излишнего внимания.

– Что предлагаешь?

– Пилка, что можно предложить, кого бросили на попечение чужих людей родственники? Не рожать в молодости! Не совершать этой глупой ошибки. На примере наших старушенций наглядно прослеживается их необдуманное поведение в молодые годы.

 – Но, Лира…

Лира не слушала напарницу.
– Сейчас сидят здесь, в приюте, никому не нужные. Имитируют радостную и весёлую жизнь. А у самих, небось, на душе черным-черно и кошки скребут. Тешат себя пошленькими надеждами, может вспомнят о них чаще, чем раз в полгода-год. И что? Ну, приедут дети и внуки на ничтожные десятки минут. Расспросят с лживой заботой в приторных голосочках, мол, как дела и так далее. Радость-то какая, обмочиться можно! И старухи верят, верят, что они нужны, особенно, когда спросят, как бы вскользь так, мимоходом обронят, мол, что думаешь по такому-то и такому-то поводу, наговорят всякой ерунды и свалят домой, вздохнув с облегчением, дескать, ещё одна пытка закончилась. Вернутся к своим маленьким собачкам и котикам, тупоголовым подругам… В свой привычный мир без…

Пылкий монолог прервал сторож Игнат, всегда в меру пьяненький и в меру опрятненький, голосом старого пропойцы известил:
– Девоньки, там, на улице какая-то тётка возле парадного входа ошивается. Это в полночь-то!..
       
                ***
Скудные невспаханные нивы, неразработанные, заросшие пашни; обмельчавшие до размеров лесных ручьёв реки и пересохшие ручьи, куда приходили на водопой дикие животные; пустые зловещие сёла и жуткие строения школ; обрушившиеся без присмотра и ремонта храмы, крипты с мумифицированными телами священников и служек, сквозь каменную кладку стен которых проросли бледные корни травы и кустарников; скрытые разросшимися высокими травами кладбища с разрытыми дикими животными могилами, потревожившими прах почивших.

Жалка и несчастна участь оставшихся в живых после перенесённых заболеваний – влачить нищету в ожидании голодной смерти.
Поодиночке и небольшими группами смельчаки, решившие, что терять им нечего, пускались в странствия; они шли и шли, иногда днями и ночи напролёт в жару и в дождь, в сильный ветер и жестокий мороз, кутаясь в рваньё, меся изуродованными ступнями пыль или грязь после дождя по дорогам и тропам меж городами и сёлами – эти редкие счастливчики или несчастные.

Полуслепыми навыкате глазами эти странники смотрели и не узнавали прежних видов природы, всюду царило убожество…
    
                5

С появлением котёнка Матильда Иоганновна отметила себе один поведенческий пунктик, выбивающийся простотой из, в общем-то, вполне устоявшейся жизни. Жизни человека, перешагнувшего в нравственной и психической сознательности, без лишнего обременения, из одного века в другой.
Произошло это ночью. До боя часов, извещающих о наступлении полночи, она унеслась вскачь на лихом скакуне сна по огромным цветущим сновидениями полям Морфея и поставила в стойло умаявшегося скакуна утром. Что случилось, она знала. Внутренние ощущения молчали, как она ни старалась прислушаться. Ибо из всего вытекало всё то же, что было до того, как и то, что стало, после того, как. Она не смогла обнаружить в себе решительных перемен. То же суровое зимнее небо за окном, скрытое низкими чёрно-серыми снеговыми тучами. Тот же пронзительно-противный северный ветер, бросающий в окна, отражающие безрадостную действительность, длинные ленты белых хрупких хлопьев. Тот же вой в мелких щелях окна через приоткрытую форточку. Практически ничего не изменилось. Также надрывается, извергая пар, чайник; так же льётся с шумом ниагарского водопада вода из крана; так же сосед сверху пилит на скрипке надоевшие гаммы, сопровождая своё музыкальное безобразие гнусным вокалом и муж её ворча и вскрикивая, читает вчерашние газеты, сопровождая каждую новость неизменным «О, вот это чёрт!» и «А, вот этого и следовало ожидать!»

Что же случилось?

Просто перевернули индифферентно лист календаря с сухим бумажным скрипом дешёвой бумаги. На огромном циферблате часов
вселенной передвинулись бесшумно стрелки и пошёл отсчёт нового времени новой эпохи. И всё, актуальное вчера, стало актуальным в новом сегодня. Недослышанное, недослушанное, недосказанное – прошлом веке! – будет с тем же ритмом жизни – ускоренным или замедленным, без гипербол и прочего гипо – услышано, выслушано и сказано в новом, молодом ещё, горячем, как молодая кровь новом дне нового века.

На протяжении последних лет строгое следование распорядка дня с соблюдением условий режима заведения, воспитало у Матильды Иоганновны некоторое уважение, что в первую очередь относилось к себе, себя-то уважать мы горазды, чем распинать, каковы бы ни были в натуре, а уж потом проникнуться почтением и внимательностью к тому, в чьи строгие стены попали по воле не одной судьбы.

Предпосылкой к отбою всегда звучала очень приятная, нежная на слух и восприятие, мелодия; оркестровая прелюдия к одному очень популярному среди профессионалов и любителей балета музыкального шедевра. В минуты его ностальгического звучания из скрытых в нишах колонок, постояльцы дома престарелых совершали вечерний моцион, прогуливаясь по дефиле коридора и обмениваясь любезностями или плоскими шутками, если пары были разнополы.
 
На трагическом аккорде, означавшем переход от основной темы произведения к коде, постояльцы, зевая и прикрывая рты, кутаясь в пледы или тёплые кофты, разбредались по комнатам. Выпивали приготовленные лекарства, если те были назначены врачом, и укладывались спать.

Всё то же самое проделала Матильда Иоганновна с небольшим отступлением: она, поразив подруг отрицательным отказом составить компанию, совершала променад нянча и холя Митти и беседуя тихим шепотом с нею.

Можно лишь предполагать, что Матильда Иоганновна наговаривала котёнку. Но он с удовольствием щурил глазки, прял ушками, вилял хвостиком и нежно, доверительно урчал. 

                ***
Как она в этом горестном краю появилась, откуда пришла, каким ветром принесло, как осенний жёлтый лист – никто не знал.

Никого её появление не заинтересовало и взволновало. Никому не было до этого дела. Разве за всеми приходящими и уходящими уследишь? Если вплотную заняться слежкой, на свои дела-заботы не останется времени. Да и как, скажите небеса и подскажите, за всем происходящим в окрестности углядеть и не привлечь интереса к себе? В душу, в самое страшное место человека, не заглянешь. Да и то, по совести сказать, дрянная это затея – следить. Изредка – полезная. Например, одна семейка пришла. Весь скарб на одной тележке уместился. Заняли пустующий дом – без крова никак, вдруг непогода или что ещё, упаси небеса, – навели порядок, расчистили землю под грядки и огород, засеяли семенами. Через какое-то время что-то им показалось необычным в красном мареве заката. Увидели некие таинственные знаки. Наутро – бац – дом их пуст. Ладно бы днём, но нет, ночью снялись поспешно всем семейством с места и тихо ушли, никого не тревожа. В доме остался скарб и неубранный урожай.

Именно эта бедняжка появилась не как все, – будто бы ниоткуда.

Платье странного покроя, здесь так не шьют. Ткань непонятная, на вид тяжёлая, ветерок чуть подует – всколыхнётся. Днём на солнце материя то цветная, то белая, как смотреть; в сумерках будто по всему материалу алые всполохи цветами распускаются; ночью излучает сияние, как луна, когда её не закрывают тучи.

                6
 С растерянным видом сторож Игнат топтался на крыльце. Разводил несуразно руками и во что-то пристально всматривался.

– Да была она здесь, была! – с виной в голосе твердил сторож, глядя немного в сторону, прямо смотреть Пилке и Лире в глаза он не решался: – Прямо здесь, вот, на этом месте стояла. Неужто бы я зазря, девоньки, решился вас беспокоить.
Лира язвительно фыркнула:

– Игнат, не клянись. Плохо получается. Скажи прямо, мол, хотел привлечь наше внимание. Мыслить масштабно не умею, вот и придумал тётку возле входа.
– Да чем могу, Лира, поклясться!

Лира рассмеялась:
 – Врёшь, как дышишь. – Не обращая внимания на побледневшего от обиды сторожа, не менее язвительно закончила: – Старый пень к молоденьким ёлочкам тянется!

За сторожа вступилась Пилка:
– Не будь стервозной, Лира. Лично я ему верю.

Страдальческая мина исказила милое личико Лиры. Пилка продолжила:
– Говорит дядя Игнат правду или…

– … или… – Лира выдала такой словесный оборот, услышав который от зависти бы лопнули все боцманы на свете.

– Можно проверить по камерам, – Проговорила Пилка. – Ключи от операторской есть на посту дежурной. Зайдём и проверим. Был ли кто, нет ли. Камеру не обманешь.

Сторож ухватился за предложение медсестры.
– Точно так, точно так! Камеру не обмануть! Сложно это!
Лира снова как-то пренебрежительно скривилась.

– Сложно, но возможно. Примеров куча, – сказала, выставив руки ладонями вверх, как объясняя очевидные вещи простофилям и недотёпам и мгновенно смягчилась, и произнесла сладко-сиропным голоском: – Чего спорим, – пойдёмте смотреть интересное кино. Хотя, клянусь Асклепием, ни золотых анималов, ни веников лавровых оно не удостоится.

В операторской висел тот самый легко узнаваемый релаксирующий, усыпляющий луг моторов и вентиляторов аппаратуры. На панелях почти футуристической по виду техники в хаотически-гипнотической непоследовательности вспыхивали поочерёдно по одной или в паре белые, синие, зелёные, алые и жёлтые глазки индикаторов. В густом воздухе помещения пахло узнаваемой нагретой проводкой и металлом, вязко-едким амбре резины, химическими флюидами пластмассы и неуловимым дуновением загадочности для чего вообще всё это придумано, сконструировано, собрано и поставлено компактно в архитектурной последовательности на столы в довольно просторной, но маленькой комнатки.

Экраны мониторов передавали картинки происходящего в реальном времени. В таинственной последовательности по сине-серым экранам пробегали быстро строки непонятных символов, возникали и исчезали столбцы трёх и шестизначных цифр, знаки арифметических действий и бестолковая каша из латинских букв.

Лира уверенно села за операторское место, покрутив красивым задом, комфортно размещённом на жёстком сиденье кресла на колёсиках. Взяла мышь. Её движения, лишённые лишней поспешности, свойственной новичкам говорили, что она далеко опытный пользователь.

– Сейчас посмотрим, кто этот злодей, рыскающий по ночам без дела и мешающий честным труженикам попить чаю и отдохнуть.

Она с лихостью ямщика, посылающего тройку в метель и пургу бешеной ездой, крутила колёсиком видео назад и вперёд. Откручивала запись на пять, десять, тридцать минут назад. Крыльцо и входная группа главного входа были пусты.

Лира бросила через плечо:
– Кого ты сейчас увидел, Игнат, что-то отдалённо похожее на то, с чем столкнулся на крыльце? И из-за чего побеспокоил нас? – девушка грозно сузила глаза и свела брови к переносице, уже повернувшись к сторожу. – Кого?

– Чем хочешь, мамой поклянусь, была она там эта… Была… Незнакомка!
Лира вошла в раж и хотела ещё как-то более глубже уязвить старика, но Пилка её мягко остановила:
– Можешь прокрутить ещё раз в замедленном действии? – Лира кивнула и выполнила просьбу подруги: – Если это поможет.

Шагающим на протезах роботом, рывками двигались кадры. В какой-то неопределённо-неуловимый момент перед дверью возник туманно-чёрный овальный расплывчатый силуэт, напоминающий женщину в просторном балахоне. Силуэт плавно, будто плывя, поднялся по ступеням. Проекция, напоминающая руку тёмным сгустком-щупальцем, протянулась к ручке двери, дотронулась и силуэт исчез, вспыхнув ужасно рассеянным мерцающим тёмным облаком.

– Я что вам говорил!

                ***
Когда присмотрелись и привыкли к её существованию, этой приблудившейся бедняжке, – насколько позволяло собственное любопытство, – то интерес к ней угас. Подобно пламени свечи на сквозняке. И больше одежда её не вызывала оживление и споры. Внимательно рассмотрели, что весь её наряд скроен и пошит из грубого домотканого полотна. Конечно, её жалели. Одной тяжело жить, но и семьёй не мёд. Ей сочувствовали, не проявляли равнодушие и безучастность. Кто как мог помогал с едой. Скупо, самим бы кто одолжил горсть крупы или муки.


Если она шла по селению и вдруг останавливалась возле какого-нибудь жилья, уперев взор отстранённый в изгородь, её не гнали. Знали, постоит-постоит, помолчит, подумает думу горькую и далее безмолвная пойдёт.

Ничем совершенно от других не выделялась. Ходила горбясь, как и большинство, переживших страшную трагедию; шаркала ногами в травяных плетёных башмаках, так и прочие ходили, сил переставлять ноги не было. Тёмное, морщинистое лицо, острый нос, впалый рот с серыми губами, запавшие глубоко глаза. Ей ещё повезло, судачили изредка словоохотливые соседки и мужья их поддерживали, у других кожу лица уродовали незаживающие язвы и шрамы, старые гноящиеся коросты. Стала она вроде бы частью общества и её перестали замечать. Есть и всё тут.

Продолжалось это до определённого времени.

Как-то детишки разнесли по селению весть: бедняжка в лесу нашла чёрного котёнка, – к тому часу домашние животные были очень большой редкостью по понятным причинам, – удивил не сам факт животного, а то, что по его шерсти стелился рисунок из переплетённых линий вроде узора из рыжих и белых линий. Все знали, она ходила в лес за хворостом, грибами, ягодами или дикими орехами.
С того дня начали в ней происходить изменения. Движения рук приобрели плавность. Появилась лёгкость в походке. В теле присущая молодости гибкость, без труда нагибалась, если хотела что-то поднять с земли или что-либо найдя в траве. Седые жидкие пряди за ночь погустели и отливали естественной чернотой волос. Глаза при взгляде по сторонам вспыхивали живым любознательным огоньком. Уста изгибались в симпатичной улыбке.

В одно из утр её не заметили выходящей из лачуги, не видели ходящей по двору или шедшей в лес. 

После полудня делегация из самых отважных женщин – снова по округе поползли слухи о внезапных смертях невесть от чего – подошла к её жилищу. Дверью играл ветер. Сквозняк хлопал ставнями. Внутри жилья порядок: чистая посуда стоит на полках, дрова сложены в очаге, в кувшине свежая вода.
 
Самой женщины и её кошки простыл след.

                7
Неутомимый возчик Хронос двигает вперёд колесницу, впрягшись вместо лихих скакунов, побуждаемый ему одному известной мистификацией всего происходящего.

Живут на планете прекрасной люди, теряя счёт минутам, из коих складываются дни. Для кого они радостные, – для более везучих они горестные, некоторые проводят их в праздном веселии; избранные – в тягуче-печальных размышлениях о непостоянстве некоторых незыблемых констант.

Шумит ветер могучий, гоняя с места на место облака над вершинами горными мира; пенит воды источников земных, срывает в сладостном бессилии радость, и летят тогда, погоняемые им высоченные облака пыли и сора земного, закручиваются смерчи людских судеб, дробятся, рвутся, разъединяются и сплетаются в настолько прочные вервия, что никаким стихиям их не разорвать.
Вокруг кружили бури, сметались заслоны, возводились препоны и преодолевались. Жизнь текла настолько предсказуемо бурным потоком, что захватывало дух.

Однако постояльцы дома престарелых, казалось, были изолированы стенами толстыми старинного здания от этих сюрпризов. Они смотрели новостные передачи с непередаваемым интересом. Они живо обсуждали международную обстановку; отдавали единодушно предпочтение фаворитам руководителям стран, но с таким же упорным ожесточением кляли повергнутых любимчиков, перемывали им косточки, костерили на чём свет стоит.

Творческого запала на добрые и нехорошие слова ненадолго хватало.
Едва старушки, в большинстве, и старики, в меньшинстве, отходили от гипнотических голубых экранов, они тотчас теряли интерес к биржевым новостям, флегматично относились к индексу Доу-Джонса, индифферентно воспринимали некую явную и мнимую угрозу, нависшую над миром, напевали, перевирая мелодии и не попадая в ноты песни понравившихся исполнителей, с недоумением следили за судьбой дикого козла и не менее дикого тигра в некоем дальневосточном природном заповеднике.

За то продолжали верить всем без исключения конспирологическим предсказаниям, что миром правят от сотворения оного бессмертные династии инопланетян, что на Марсе живут прародители земных древних цивилизаций, что Альфа-Центавра не сегодня-завтра пошлёт самое мощное губительное излучение за всю историю наблюдения на ночным звёздным небом, которое своим смертельным воздействием вернёт человечество, – ту часть, сумевшую выжить в процессе катаклизма, – в каменные пещеры к саблезубым тиграм и пещерным львам и заставит выживших неудачников взяться за проверенное оружие неандертальцев – дубинки – для добычи пропитания, для установления права сильного на территорию и нарядит от мала до велика в шкуры доисторических животных.
 
                8

 Очень точно заметил один персонаж довольно спорной в литературных и окололитературных сообществах пьески Х* столетия: «От рождения до смерти не стареют интриганы!»

Дана и Уни после завтрака неспешно прогуливались по коридору, совершая, по их обыкновению ставший привычным моцион. На улицу не манила скучная дождливая погода с блеклым утрированным пейзажем, будто нарочно для неприглядности облитым расплавленным серым воском. Две старушки-подружки вполголоса обсуждали Митти.

Дана. Заметила, голубушка, какое странное изменение произошло с ней?
Уни. Ничего особенного не заприметила. Если что-то и произошло, так это с зрением, оно в наши годы способно не на такие фокусы.

Дана. Ну, как же, как же, Уни! Присмотрись, у Митти почти исчезли «куриные лапки» у глаз и в уголках рта морщины.

Уни. Оптический обман, Дана. Слышала о таком? Тебе, вот, не показалось подозрительным…
Дана. Что?

Уни. Порции завтрака. Они постепенно становятся маленькими.
Дана. Мне хватает для поддержки сил. Вернёмся к Митти.

Уни. Что к ней возвращаться? Она идёт нам навстречу с своей любимицей Митти на руках. Здравствуй, Митти! Как дела?

Митти. У нас с Митти прекрасно. Поели с аппетитом. Теперь пойдём гулять. Правда, Митти?

Согретый теплом ладоней, котёнок мяукнул. Открыл глаза. Потянулся и снова свернулся клубочком.
Митти. Мы пошли. Составите компанию?

Уни. С радостью, но разболелась спина на погоду. Как-нибудь…

Дана. …в другой раз, Митти. И оденьтесь теплее. Всё-таки на улице скверно, дождь и, наверно, ветер.

Дана передёрнула демонстративно плечами, показывая собственное состояние ощущения уличной непогоды. Следом и Уни закатила глаза, представляя прогулку под дождём.

Уни. Думаю, смотрелась со стороны я отвратительно. Как думаешь, Митти не заметила, что я пялилась на её лицо. Но я… я не увидела морщин. Щёки… кожа гладкая. А руки…

Дана. Это мне бросилось в глаза сразу после первой ночи. Когда мы подарили котёнка. Пальцы, она жаловалась на боли в суставах…
Уни. Артроз.

Дана. Не важно. Жаловалась, вспоминала, как её пальцы порхали над клавишами рояля.

Уни. Вот уж не думала. Где Митти и где рояль.
Дана. Да, да, милая. Она в юные годы весьма непосредственно музицировала.
Уни. Хотела сказать: недурно?

Дана. Как получилось, так и сказала. Музыкальная карьера не удалась. Вышла скоропалительно замуж по наставлению родителей. Они искали ей ровню, пару, чтобы тоже, ну, понимаешь. Как известно, замужество не располагает к долгим музыкальным занятиям, к выступлениям, к признанию публикой и всему тому, что из этого частенько вытекает. Либо муж, семья, либо музыка. Митти выбрала семью.
Уни. Затрудняюсь сказать, правильно ли она поступила. Некоторые удачно совмещают. Видимо, это не её случай. Есть предложение пойти посмотреть свежие новости. Хочется присесть. Что-то слегка устала.
 
                9

Длинная чёрная ароматная сигарета, постреливая, медленно вспыхивала при затяжке. Лира курила в приоткрытую форточку, пуская в неё тонкие струйки сизого дыма. Тонкие нотки ванили и сандала ощущались в комнате.

– Руководство не одобряет курение в помещении, – сказала Пилка.

– Оно много чего не одобряет, – не отвлекая взгляда от огонька на конце сигареты ответила Лира. – Я вот о чём думаю, подруга, – после непродолжительного молчания заговорила Лира, – удивительно устроен мир. Мы, молодые, красивые девки вынуждены охранять и нянчиться со старухами. Не перебивай, пожалуйста, Пилка. Забуду, что хочу сказать. Мысль и так скачет туда-сюда. Уловлю только, – бац, – упорхнула. Думаю, над этим природным извращением и пришла к горькому выводу: это нам с тобой за какие грехи такое садистское наказание. Сижу, курю, перебираю в голове всё, что случилось со мной с дня окончания школы и не могу вспомнить.

– Значит, зря.

– Не соглашусь. И вот почему, не припомнить ни одного светлого момента. Каша из событий. Где сама подбивала напарниц на проказы, где меня ловко обводили вокруг пальца, вовлекая в свои бесовские игры и авантюры. Не скажу, что мне это не нравилось. Кураж, не поверишь, Пилка, ловила. Вспыхивала вся, так сильно хотелось сделать что-то вопреки всему существующему. Вызов бросить.

– Бросила, в итоге?

– Суммарно, не раз. Обжигалась. Восстанавливала силы и снова в драку. Не кто-то помог остановиться, не встретился на пути мудрый наставник. В какой-то сумрачный час поняла, так дальше жить нельзя. А как можно, не представляла. Оказалась в тупике. Как забралась в него, так, в итоге и выбралась самостоятельно. Оживала понемногу. Приходила в себя. Училась заново находить радость в том, в чём прежде видела одно… В общем, к чему это я, Пилка.


– К чему?
– Да не переспрашивай! Видишь, мысли разбегаются подобно тараканам от дуста.

– Классное сравнение.

– Это я к тому, вернусь к началу, что наказание как от него ни увиливала, нашло меня. Возникает закономерный вывод: со мной всё ясно. Ты-то что здесь делаешь. Смотрю на тебя, ты очень, почти до стерильности, правильная.

– Скажешь тоже.
– Говорю, Пилка, говорю. И следует из моих горьких сетований одно: как ни корячься, делая добрые дела, как ни погрязай в болоте плохих, непонятное наказание, один чёрт, прости Асклепий, свалится на голову и опустит ниже уровня грунтовых вод по саму макушку.

– Я сама сделала этот выбор, помогать тем, кому нужна моя помощь.
Лира посмотрела на подругу, потом в окно, затем затянулась и выдохнула.
– Ты у них интересовалась или тебя нашли случайно, схватили за руки на улице: Пилка, милая, возьми заботу о нас!

По лицу Пилки пошли ярко-лиловые, местами пунцовые пятна.
– Этого… никогда… не было, Лира… Клянусь…
Лира помахала перед собой пальцами, разгоняя дым.

– Не пыли, Пилка. Вечности не важно, чем руководствовался тот или иной индивидуум. Она безразлично взирает на нас с своей безмятежной высоты и остаётся всё той же одинаково уравновешенной. Если и можно как-то что-то подвести под нечто, теорию или версию, то лучше узнать… Ой, чёрт возьми, прости, Асклепий, сигарета истлела. Вот, пример: истлела просто так, без пользы. Кто виноват? Я. В равной степени и ты, Пилка.

Пилка вспылила; ей стало сразу же тошно за свою выходку.
– Моя вина в чём? В том, что ты не курила, точа лясы, или сигарета во время беседы истлела?

Лира удивлённо взглянула на подругу, прикуривая сигарету, через выпущенный дым.

– Ты сейчас кипишь от справедливого гнева или гневной справедливости. Сто-оп… Брек! Ну, прости меня, дуру непутёвую, ляпнула не подумавши. Ха! Истлела сигарета! Пустяк! Лишь бы жизнь так не исчезла, без следа, что людям потом вспомнить и сказать будет нечего. Это страшно. А старушенций… Как приятно снова затянуться ароматным дымом… Зря не хочешь начать, занятие и удовольствие два в одном. Да… Старушенций наших я люблю. Довольно своеобразно, но испытываю к ним… Я молода, у меня жизнь вся впереди и рефлексирую по надуманным поводам. А вот они, божьи одуванчики, еле тряся костями, продолжают радоваться дням, не задумываясь, сколько им осталось. Одни птичек учат говорить. Другие с рыбками беседуют, утверждают, что они им отвечают. Кое-кто не видит уродства в маленьком поросёнке и целует его в пятачок, называя самым красивым существом в мире. Да что далеко ходить!  Эта вот, кому несколько дней назад подарили котёнка…

– Матильда Иоганновна.

– Ага, Матильда… Так она вся светится от счастья. Поднеси спичку – вспыхнет! Не понимаю, от чего у них этот избыток радости, откуда у них энергия забывать всё?
– Радость в том, что они здесь, в последнем своём пристанище, как в Ноевом ковчеге, не вынуждены вспоминать прошлое и ранить себя им. Они изолированы от горя и несчастий внешнего мира и живут сегодняшним днём, Лира. Взять ту же Матильду Иоганновну.

– Да-да-да, взять её… Пилка, остынь, вулкан, извергающий предложения. Ты ничего в ней не заметила за прошедшие дни? Мне кажется она как-то, – Лира развела руки, сигарета ткнулась в стекло, осыпались искры, но она их не заметила.

– Представляешь, Лира, с ней что-то… Короче, это меня насторожило. Если отбросить бредятину про свет изнутри…
Лира прикурила окурок.

– Так легче думается, – оправдалась. – Хотела поделиться с тобой: она помолодела. Ненамного. Чуть-чуть. Понимаешь ведь, мы, женщины, ощущаем в сопернице, образно, не одно плохое, но и лучшее – интуитивно.

Пилка аж задохнулась от слов подруги. Приложила указательный палец к губам и зашептала:
– Без колдовства или магии тут не обошлось. Одному может показаться, типа, там, гипноз и всякое другое спиритическое безобразие. А если свидетелями выступают такие профессионалы, как мы с тобой. Уж нас-то оставить с носом и обдурить никому не удастся. Надо найти причину явного или скрытого омоложения.

Лира поддалась энергетике подруги.
– Вот-вот-вот… Сама слышала, как её подруги, Секундина и Сатурния, шептались в комнате отдыха за вязанием. Речь об изменениях их Митти. Они ничего не заподозрили. Удивлялись, с чем это связано. Уясни, дела-то какие, Пилка! Стоим, – смеяться хочется, да не до смеха, – на пороге неких революционных откровений.

Пилка не ответила. В комнату вошёл без стука сторож Игнат. Девушки устремили на него взоры.

– Что ты скажешь, дядя Игнат, по этому поводу? – спросили они в унисон.
Сторож засмущался, заморгал часто и произнёс:
– Я стоял… Так получилось… Выходит, подслушал непроизвольно… Я-то тоже, так сказать, хоть и сторож, но, так сказать, некоторым образом приставлен тоже за ними, – кивок головой за дверь, – следить.

– Картина грустная – приплыли! – вырвалось у Лиры, и Пилка сказала с воодушевлённым ожесточением: – Полный аншлаг!

Сторож промолчал.
– Дядя Игнат, что ты как неродной, стоишь и молчишь, будто воды в рот набрал. Нам интересно, – льстиво и мягко заговорила Лира. – Раз уж мы в одной лодке, то и причаливать нам к одному берегу.

– Как Ноевый ковчег к горе Арарат! – просиял сторож и задышал легко. – Тоже, не к ночи будь сказано, заметил странности в, как его…
– Образе?
– Нет.

– Тогда в чём?
Сторож изобразил на лице игру мысли.
– В имидже нашей Матильды свет-батьковны. Да, скажу авторитетно, – сторож приосанился, сел на кушетку. – Природа в ейном случае над Матильдой-то взяла опеку и повернула процесс старения вспять.
– Куда?

Сторож указательным пальцем описал полукруг.
– Туда. К молодости. Подозреваю, внутрях неё, Матильды, произошёл какой-нибудь генетический запоздалый в нашем случае сбой, – Лира и Пилка не удивлялись неумеренной болтливости сторожа и оперируемыми им словами. – Или гормональный сбой или сдвиг. И клетки начали омолаживаться. В чём кроется причина, объяснить не в моих силах. Знаний нужных не имею. Имеющиеся подсказывают одно.

– Что, интересно.
– Интересный случай для науки геронтологии. Это…
– Знаем, что это. Как человек посторонний, чем поделишься умным. Своими словами.
Сторож помолчал.

– Могу сказать словами из одной бессмертной сказки: чем дальше всё это будет продолжаться, будет всё страньше и страньше.
Лира погрозила пальцем.
– Не блистай знанием фольклора.

Пилка усмехнулась, положительно смотря на сторожа.
– Как бы ты, дядя Игнат, сказал просто, без умствований и иносказаний. Популярно, как в песне: для невежд.

На сей раз сторож молчал долгонько и выдал-таки совершенно непонятную фразу:
– А что, если что – то, что, и, если что – то если?

                10
В отличие от подруг и персонала Матильда Иоганновна разительных перемен в своём самочувствии и внешнем виде не замечала.

Возможно, она обратила бы внимание, будь они внешне выразительнее, проявись более детально.

Например, как прыщик на носу, хотя, с эстетической точки пример не комильфо, из разряда плоских интеллигентских шуток.

Вероятно, игнорировала некие трансформации, так как за время жизни после знаменательных пятидесяти лет, впоследствии чего проводится чёткая разделительная черта того, что было «до» и будет «после», она постепенно, – минута за минутой, день за днём, и так на протяжении долгих лет, – привыкала к неутешительной и горькой мысли, что, минуя юбилейную дату, чётко отлаженный природой человеческий организм, как надёжный до поры до времени хронометр, начинает давать заложенные той же природой сбои. Сюда входит умышленное, – всё, что ни делает природа, делает умышленно, – старение, выходят из строя сочленения, лишившись естественной смазки, теряет остроту зрение, подводит сердце. Да что там говорить и всё досконально перечислять, тратить всуе время, самый надёжный неисчерпаемый ресурс. Который, к сожалению, оказывается для человека тоже исчерпаем, вроде воды в колодце, которая исчезает, когда его питающие подземные источники внезапно истощаются или меняют русло.

Матильда Иоганновна привыкла к внезапной аритмии, болям в голове и шуму в ушах, тяжести в почках, рези в печени после приёма лекарств, к краткому онемению в пальцах рук и стоп и неожиданному потоотделению, после которого всегда приходится срочно мыться и менять одежду. Всё это происходило спонтанно. Врачи и медсёстры дома престарелых относились к этим вспышкам слабости организма с профессионально-философским цинизмом, нельзя изношенный организм работать как в молодости при помощи лекарств. Но оставаясь-таки профессионалами, последователями Асклепия, делали уколы, ставили капельницы, назначали оздоровительный массаж, гидромассаж и грязевые ванны.

В виду всего этого Матильда Иоганновна уже не переносила страдальчески боли, как одухотворённые личности лишения во имя чего-то или кого-то, она жила с ней, будто они, как старые подружки подписали взаимовыгодный контракт, следуя которому одна сторона обязуется не сильно досаждать второй стороне, а вторая сторона клянётся не обращаться за помощью в интересах первой стороны.

Котёнок Митти вообще отвлёк Матильду Иоганновну от посторонних вмешательств. Она с любовью наблюдала за его игрой с бумажной бабочкой, подвешенной на нитке. Или с умилением наблюдала, как Митти обхватив лапками маленький мячик, катается по полу. Обожала Матильда Иоганновна нянчить Митти, прижав к груди, ощущая телом исходящее, слегка покалывающее тепло животного. 
 
На восторженные восклицания подруг, дескать, Митти, ты меняешься на глазах, уходит что-то неуловимое и страждущее во взоре, она отшучивалась, мол, вам это всё сослепу кажется и задорно, как в молодости, смеялась слегка запрокинув голову. Она, как была старушкой увядающей, такой и осталась, – и мало кто ей верил и начинал что-то подспудно подозревать втайне.

Доля правды в словах подруг присутствовала: Митти при ходьбе не сгибалась, держала спину прямо, «о, гляди-ка, вернулась осанка!»; когда шла по коридору, с едва заметной грацией переставляя стопы, шептались: «смотри, как она шествует, прямо царица!»; тремор в руках оставался, но был менее заметен, вода или напиток из чашки не расплёскивались, как прежде. «Что с твоими глазами, Митти?» – интересовалась Каля, заглядывая ей в лицо. Матильда Иоганновна не отворачивала, как раньше бывало, его, смотрела прямо. – «Что у меня с ними, – игриво переспрашивала она, – какими были, такими и остались». – «Ну не говори, – вступала Апа, – давно на себя в зеркало смотрелась?» – «Хочется солгать, но не смогу: смотрюсь в него и хочется спросить, как в сказке: «Свет мой зеркальце скажи да всю правду расскажи…», но я молчу». – «И ничего не замечаешь?» – «Абсолютно! Правда, на щеке остался небольшой след, это Митти лапкой, играя, поцарапала, что очень заметно? Нет? Она просто зажила быстро, на удивление». – «Вы с Митти очень дружны». Матильда Иоганновна смеялась, и он звучал ручьём хрустального ручья. «Доля правды есть: мы с ней одно целое». Не отставала Сепи: «Руки, ты следишь за ними вдвое обычного? Ногти розовые, как у молодой». – «Ах, Сепи! – восклицала в ответ она, – я всегда считала ухоженность эталоном настоящей женщины. Следила за кожей лица и рук, соблюдала гигиену, ходила на маникюр». – «Сомневаюсь что-то, – настаивала Дана, – ты так разительно меняешься, будто нашла среди этих мрачных стен источник с эликсиром молодости и прячешь от всех нас. Волосы стали гуще и цвет естественнее». – «Скажи ещё, Дана, что у меня во лбу звезда горит. Меньше фантазируй. Источник молодости вы мне подарили сами – это моя кошечка, милая моя Митти!»
 
                11

– Всё-таки, что ни говори, ночные дежурства в нашей работе сродни манне небесной! – разглагольствовала упоенно Лира, выпив простого чаю, забыв плеснуть в чашку спирт. – Ночь, тишина и ты сам себе хозяин. Не висит над тобой тяжёлым мечом изнуряюще-строгий взгляд начальства. Не нужно ежеминутно натягивать на лицо глупую улыбку, мол, спасибо за всё и вся. Отпадает необходимость контролировать слова и действия. Ночью ты предоставлен самому себе. Не суют свой нос в твои рабочие дела, проверяющие и ревизоры, не роются в твоём личном белье учредители и волонтёры не лезут с глупыми идеями по реорганизации работы, улучшении самой системы оказания помощи. Ночью вольготно, даже дышится несравненно легче. Пилка, ты чего молчишь?

– Тебя слушаю. Тарахтишь, как сенокосилка.
– Вредина! Зато ты молчишь, как…
– Как я молчу?

– Да чёрт тебя знает, прости меня Асклепий! Да уж ладно, молчи.
– С удовольствием.
– Я ещё потарахчу. Хотя, не отказалась бы соснуть часок-другой.
– Так в чём дело?

– Тебе признаться не боюсь. Себе: страшно. Бессонница, пошёл третий день, как маюсь.
– Лира, лекарства, травы, настои, микстуры успокоительные?
– За кого меня считаешь, Пилка? Всё перепробовала, с первого дня. Результата ноль.

 – Странно, очень странно. К нашим обращалась?
Лира выпятила глаза.
– Чтобы отстранили от работы до выяснения причин? Шиш им с маслом и сверху мак! Бессонница, думаю, это последствие.

– Что-то с тобой случилось? Срыв, депрессия, угроза?
– Случилось, Пилка, да не со мной. У нас здесь, в нашей, так сказать, прости меня Асклепий, богадельне. Имею ввиду нашу даму с котёнком, Матильду. Как ей преподнесли в подарок котёнка, это чёртовое существо, так у нас сразу начали твориться всякие, ну, чудеса.


– Чудесатые? – в голосе Пилки слышалась скрытая ирония. Лира пропустила её мимо.

– Типа того, подруга. Что-то несуразное происходит с пространством, с зданием, стены будто ожили и с них через штукатурку и краску в коридор хлынули пока что бессловесные… 
– Твари?!
– Хуже.

– Хуже только могут быть чудовища. – У Пилки у самой от неожиданного предположения зазудело противно-препротивно под копчиком и зачесалось ниже пупка; имеющее плоть, запах нечто неописуемо-страшное прикоснулось обнажённой ледяной ладонью к спине и густые волосы на макушке Пилки пришли в движение.

– Не уверена, – Лира говорила так, будто речь давалась с большим трудом, – не уверена, но чувствую. Да, чувствую! Виной тому эта зверушка и, как следствие, сама её хозяйка.

– М-ма… Матильда, что ли… Ты хватила… – неуверенно пролепетала Пилка, быстренько отвинчивая винтовую пробку с флакона с говорящей наклейкой «H2C5OH», этого прекрасного, превосходного одноатомного напитка, в чистом виде, безотказно действующем архиположительно на нервную систему разумных белковых тел. – Даже не могла предположить, такая милая старушка и тихая.

– В тихом омуте черти водятся, прости меня Асклепий, дуру суеверную, – Лира выхватила из рук Пилки открытый флакон со спиртом и поспешно сделала три больших глотка. Отняла от уст горлышко. Облизала азартно губы. закатила глаза. – С того часа, как с этой Мотей…

– Митти – если правильно.

Лира отмахнулась, приложилась снова к горлышку.
– Мотти или Митти… – она слегка засоловела. – Пилка, здесь и сейчас страшное очень что-то… – Пилка икнула и зажала рот подрагивающей ладонью, – происходит. Ты же не ослепла? – Пилка заморгала, показывая молча, что нет. – Видишь, вокруг этой Мотти-Митти творится… Что с ней тварью… о-о-о… творится что-то… – Лира импульсивно сжала и разжала ладонь несколько раз: – Неестественное, неприличное, за такое очень ретивые ревнивые последователи веры ещё лет триста-четыреста назад с лёгкостью и радостью невероятной отправляли на костёр всех без разбора женщин. И дряхлых старух, и красавиц писаных, толкуя происходящее с ними и приписывая это дьявольским проискам и сношением с самим сатаной!

– Кончай, Лира, жуть нагонять. Сейчас время другое, другая эпоха на дворе. Человечество в развитии шагнуло, ого-го, как далеко вперёд. Смартфоны, компьютеры, искусственный интеллект. Люди космические зонды отправляют за пределы солнечной системы. А ты говоришь ерунду какую-то: дьявольские происки, сношение с сатаной – жуткое средневековье, ей богу. Жесть, одним словом.

Лира напряглась.
– Жесть? – её глаза очистились от спиртовой заволоки. – Назови по-своему, с точки зрения нынешнего времени, как описать происходящее с Мотти-Митти? Растерялась? Слов нет? Объяснение этому одно: либо проделки дьявола, либо жутчайшая запредельная мистика на грани воображения и… Слышишь шорох в коридоре?

Девушки замолчали. В гулкой тишине за дверью кто-то возился.
– Не обращай внимания, какая-нибудь старушка пришла за пилюлей, Лира.
Лира вскочила со словами:
– За пилюлей-таблеточкой, – подлетела к двери, рывком распахнула и застыла с открытым ртом: опершись плечом на косяк стоял сторож и пьяненько улыбался. – Тебе какого пастернака надо? – поборов гнев, спросила тихо Лира.

Сторож икнул.
– Шёл тут мимо…
– Вот и шёл бы.

– Слышу, спор за закрытой дверью. Дай, думаю, составлю спорщикам компанию. Два ума хорошо, а три ещё лучше. Так мой отец говорил, а ему его…
– Понятно, – оборвала сторожа Лира и жестом пригласила войти.
Игнат вошёл. Прошаркал подошвами о пол возле двери.
– Оставляю прах коридора.

Потом, пошатываясь и расставив руки подошёл к столу и чётко, будто и капли в рот не брал, продекламировал:

                Как движется к земле морской прибой,
                Так и ряды бессчётные минут,
                Сменяя предыдущие собой,
                Поочерёдно к вечности бегут.

– Ого, дядя Игнат, да ты у нас поэт! – усмехнулась Лира.

– Стыдно, девоньки, не знать бессмертную классику!
– Ой, и впрямь, чего это я! Это ведь Байрон! – оживилась Лира.
Игнат отрицательно покачал головой.

– Йейтс?
– Не-а, – проговорил сторож.
– Кто же тогда? – поинтересовалась Пилка, – я вроде бы всех английских классиков знаю.

– А вот и не всех! – поднял подбородок сторож и выпалил: – Вильям Шекспир! Бедный потрясатель копья.

Девушки ждали продолжения. Сторож, набравшись важности, выдал:
– Пока вы тута чаи со спиртом гоняете, в коридоре черт знает, что творится. К Мати-ик!-ильде целое паломни-ик!-ичество органи-ик!-изовалось…

 
                12

Лира не успела глазом моргнуть, как Пилка опрометью бросилась в коридор.
Оттуда долетал усиливающийся шорох десятков и сотен шаркающих ног.
Прося прощения и понося Асклепия, Лира оттолкнула сторожа и устремилась к двери.

Внезапное падение, запнулась о что-то упруго-мягкое и невидимое, сильный удар о пол телом, боль на время выключила сознание, дезориентировало Лиру. Очнувшись, она не сразу сообразила, где находится. Села на полу и принялась растирать больные места и ушибы.

Расширившийся проём двери нисколько не удивил. Знала, при падении возможен удар головой о любой предмет и расфокусировка зрения.


– Чо, сидишь? Расселась, как лягушка! Пилка почти прикоснулась к чуду!
Опорожнивши флакон спирта, сторож Игнат распластался на кушетке животом вверх и, глядя в потолок, с кем-то яростно, в виде аргумента применяя крепкие эмоциональные словечки и конструкции, то ли споря, доказывая свою правоту, то ли ругался с воображаемым оппонентом.

Оправившись, Лира вышла в коридор и её сразу обтекли ряды старух и стариков. Она твёрдо знала, столько их не могло находиться на проживании. Затем она заметила ещё одну особенность: коридор зрительно удлинился. Один конец от другого разделяло приличное расстояние.

– Если не идёте, посторонитесь, пожалуйста! – прошамкала беззубым ртом очень древняя старуха в сильно ветхом, почти рассыпающемся от старости доисторическом наряде.


– Простите, – посторонилась Лира, – как-то не подумала.
– Молодость всегда не думает, – тряся нижней отвисшей губой и разбрызгивая слюну высказался моложавый тощий высокий старик в лоснящемся халате с большими заплатами и с длинной седой бородой на вытянутом лошадином лице, – нас учили прежде думать, чем…

Бесконечно невообразимый, немыслимый шум, шорох, шарканье наполнили слух Лиры. Ряды бредущих стариков не кончались. Внезапно она увидела выходящих из стен по обе стороны коридора женщин и мужчин с невыразительными печально-строгими и отрешенно-торжественными почти истлевшими лицами, на которых вместо глаз, носа и рта чернели бездонные черепные провалы.

– Вам, как и всем туда, – услужливо подсказал Лире выход из затруднения проворный старикашечка, согнутый в три погибели и постоянно кивающий тощей, обтянутой зеленовато-желтой кожей шеей. – Торопитесь, говорю вам, торопитесь, можете не успеть. Сейчас – вот-вот – должно случиться оно…

На горбящегося мужичонку зашикали, зашипели, заворчали, затем толкнули. Он упал с радостной улыбкой на могильном лице и не делал попыток подняться. Идущие бесконечной чередой, они уже спускались с потолка по невидимой лестнице, женщины и мужчины, они шли и шли стройными рядами, попирая ногами упавших, увидев их растоптанные тела, кости, густую бордово-чёрную кровь, расплющенные внутренности, перемешанные с остатками волос скальпы, Лира содрогнулась.

Алая вспышка света в дальнем конце коридора, где находилась комната Матильды Иоганновны, ненадолго ослепила, но Лира успела всё же прикрыть ладонью глаза. Когда потревоженное зрение начало понемногу восстанавливаться, она увидела на сияющем ярко-алом, расширяющемся волнами вширь фоне силуэт изящной молодой женщины с котёнком на правом плече. Взмахами хвоста он задавал ритм шагающим.

– Смотрите сюда, в это зеркало! – зазвучал сильный молодой голос с сильными демоническими нотами. – Смотрите в него: раньше в него смотрелись многие тысячи мёртвых душ. Теперь наступил ваш черёд в него смотреться!
 
                13

Очень скоро все живущие в селении забыли о бедной нищенке, на время поселившейся в жалкой хибаре на окраине поселения.

Однажды постаревшая свидетельница того давнего события рассказала внукам одну историю. Она кочевала из уст в уста, обрастая подробностями и страшными дополнениями, пока не стала жить самостоятельно в народной памяти легендой о некоем том странном, что может случиться с каждым человеком и чего лучше по возможности избегать.

Ещё через десяток-другой лет никто не мог точно указать, где жила та нищенка.

Лес стремительно наступал на оставленные человеком территории, отвоёванные у него под посевы и жилища, стирая любое напоминание об этом.

Только листва молоденьких деревец что-то лепетала, волнуясь, на ветру, но о чём она говорит, никто не понимал.

                г. Каракуба – п. Глебовский, 09.10 – 03.11.2026г.