Игра власти. Уоррен Мерфи, Ричард Сапир

ПОСВЯЩЕНИЕ

Не читайте это посвящение

Сие очередное нелепое посвящение, какого и следовало ожидать от столь же нелепых людей. Во всех этих книгах ни один человек надлежащего цвета кожи не был удостоен чести быть упомянутым в посвящении. Белых здесь множество. Страницы пестрят их именами, что, впрочем, не вызывает удивления: дешёвая белая прислуга, строчущая эти книги, неизменно благоволит к себе подобным. Встречаются и негры. Множество книг посвящено неграм, однако ни один человек достойного цвета кожи так и не был удостоен подобной чести.

Почему нам нет до этого дела

Не имеет значения, что я, Чиун, Мастер Синанджу, озолотивший Сапира и Мерфи сверх их самых смелых фантазий, так и не был удостоен этой чести. Как не была удостоена её и любая другая личность надлежащего цвета кожи, будь то японец или таец, не говоря уже о корейце или ком-либо к северу от 38-й параллели. Меня это не огорчает. Имея дело с Сапиром и Мерфи, я давно привык к их элементарной неблагодарности. Мне и не нужно посвящение.

Простое требование

Чего я действительно желаю, так это проверять все будущие посвящения, дабы антикорейство, это зловредное антикорейство, не протянуло свои уродливые щупальца на страницы, кои должны прославлять Дом Синанджу, расположенный у прекрасного залива Западного моря Кореи, который заражённые этой скверной особы, быть может, описывают как холодный, мрачный и скалистый.

Псковски — не кореец

Первые четыре имени, представленные мне на рассмотрение: Псковски, Каммерфорд, Фримен и Кук. Последние два очевидны. Раб, обретший свободу, стал зваться Фрименом. Его имя — Дэвид Фримен. Вторая, вне всяких сомнений, трудится на кухне, и зовут её Тэмми Кук. (Я обладаю глубоким познанием белого разума и его систем именования.)

Каммерфорд? Псковски?

Однако ни в одном англо-корейском словаре вы не отыщете ни Каммерфорда, ни Псковски. А без должной проверки я не могу допустить их упоминания в посвящениях. Человек может быть сапожником, пекарем или портным, но я нигде не встречал в справочнике профессий ни Псковски, ни Каммерфорда. Посему Мардж и Уолтер Псковски, а также Мэри и Джим Каммерфорд отвергаются для посвящения.

Чью жизнь спасли?

К посвящению Псковски прилагалась записка о том, что Уолтер Псковски помог доставить Сапира в ближайшую больницу, возможно, тем самым спасши ему жизнь. И это вскрывает одну из проблем Америки. Многие из вас страдали от спама — бесполезной информации, чтение которой лишь отнимает ваше время. Та записка о больнице и есть подобный информационный мусор. В этом мире мало что имеет меньшее значение, нежели вопрос о том, спасена ли жизнь Сапира, и у меня нет ни времени, ни желания в этом копаться. Полагаю, сезон сбора трюфелей в долине Луары может быть менее важен, чем жизнь Сапира. Хотя, с другой стороны, есть люди, любящие трюфели. Насколько мне известно, Сапира любит лишь Мерфи.

В своём величественном великолепии,
я, с умеренной долей терпимости к вам,
Чиун, Мастер Синанджу.

---

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Его тёмные костюмы в тонкую полоску были сшиты на заказ в Лондоне и стоили более восьмисот долларов каждый. Его рубашки из белой ткани с белой прострочкой, выполненной одной иглой, изготавливались для него вручную за девяносто семь долларов, а обувь представляла собой мягкие чёрные итальянские кожаные туфли без шнурков, пара которых обходилась в двести восемьдесят четыре доллара у небольшого сапожника в Милане. Уэсли Пруисс приобретал их сразу по двенадцать пар.
И всё же он выглядел как человек, которого вполне можно было бы ожидать увидеть на заднем сиденье автобуса, следующего в Балтимор.

Природа не была щедра к Уэсли Пруиссу. Она не одарила его ни лицом, ни телосложением, подобающим вожаку или капитану индустрии. Вместо этого он обладал средним ростом и умеренными проблемами с лишним весом. Его руки были маленькими и мягкими, а лицо — мясистым, но не тучным, из тех, на которых не проступают сколько-нибудь выраженные черты костной структуры.

Но Уэсли Пруисс был человеком с идеей. До него в мужских журналах произошло три крупные революции. Сначала появилась нагота, затем лобковые волосы, а затем и полная безвкусица. Пруисс стал четвёртой революцией.

«Если вам нравится грязный журнал, вы просто обожаете его, когда он становится "Гросс"», — гласила его первая национальная реклама. Его первая вкладка представляла собой фотографию изысканной темноволосой женщины, макияж которой придавал ей вид пятнадцатилетней девочки, восседающей обнажённой на спине гигантского быка породы брахма, пребывающего в состоянии сексуального возбуждения.

Этот «бычий» номер раскупили с газетных киосков по всей Америке за три часа. Его второй выпуск был посвящён лошадям, всевозможным лошадям: гнедым, чалым, паломино и арабским скакунам, исключительно жеребцам, и все они были в охоте. Именно во втором выпуске Пруисс внёс свой следующий великий вклад в развитие американских журналов для взрослых. Он перенёс основной фоторазворот с центральной вкладки на внутреннюю сторону задней обложки, добавив дополнительную откидную панель. Это избавило изображение от скоб на животе модели и сделало картину более пригодной для обрамления в рамку.

Он также начал развивать свой фирменный стиль фотографии Уэсли Пруисса, который подразумевал съёмку женской модели в очень мягком фокусе, словно сквозь туман, в то время как животное на снимке было прорисовано резко и контрастно.

Когда его спросили, как он этого добивается, он ответил, что многие натирают объективы вазелином для получения эффекта мягкого фокуса.
— А как это делаете вы?
— Я? — ответил он. — Я натираю свои объективы интимной смазкой KY, ибо нет ничего такого, с чем вазелин справился бы лучше, чем она.
В том же выпуске была опубликована длинная научная статья о случке овец и о том, почему это занятие всегда приносит большее удовлетворение, чем любовные утехи с коровами, лошадьми, козами и курами.

Поначалу пресса пыталась относиться к Пруиссу как к аномалии, которая исчезнет сама собой, если её игнорировать. Но они обнаружили, что это невозможно. Журнал «Гросс» расходился тиражом в два миллиона экземпляров в месяц, и с ним приходилось считаться как с полноценным национальным феноменом. Немалую роль играло и то, что Пруисс всегда появлялся на публике в сопровождении свиты прекрасных женщин и не стеснялся делиться их обществом с любым репортёром, приходившим взять у него интервью.

Он понял, что достиг вершины, когда журнал «Тайм» посвятил ему статью на обложке. На обложке была размещена полноцветная карикатура на Пруисса, окружённого прекрасными женщинами, лошадьми, быками, овцами и козами, а заголовок гласил:
«Уэсли Пруисс. Повелитель зверей».

Пруисс дерзко вторгся в индустрию ночных развлечений. Всего за три года он распахнул двери восемнадцати клубов «Гросс-Аут» в крупнейших мегаполисах страны. Их штат составляли так называемые «девушки Гросс», которые выступали топлес в залах, где подавали спиртное, и в первозданном виде — там, где алкоголь был под запретом. Визитной карточкой каждого «Гросс-Аута» стала клетка из плексигласа, парящая под самым потолком над центральной барной стойкой, где в первозданном виде танцевали женщины-карлицы в стиле гоу-гоу.

В меню фигурировали напитки с красноречивыми названиями вроде «Овечьего пойла», «Конского члена» и «Бычьего удара», стоимостью по четыре доллара за порцию. Сувенирные лавки при каждом заведении процветали, сбывая именные персональные вибраторы и формы для отливки самодельных фаллоимитаторов из замороженного майонеза. Неизменным хитом продаж оставались и батарейки размера C.

Самое первое заведение «Гросс-Аут» распахнуло свои двери в Чикаго и уже спустя месяц подверглось пикетированию со стороны женских организаций. Активистки сочли глубоко унизительным сам факт того, что взрослых женщин величают «девушками Гросс». Отвечая на претензии прессы, Пруисс с циничной прямотой заявил, что ни одна из «девушек Гросс» не является взрослой женщиной. «В своих клубах я нанимаю исключительно тех, кто лишь вчера перешагнул порог совершеннолетия», — бросил он.

Однако феминистки не спешили успокаиваться. Они продолжали пикетировать заведение, заявляя о вопиющей несправедливости Пруисса по отношению к женщинам. Эту точку зрения решительно не разделяли сами «девушки Гросс», чей еженедельный доход с учётом щедрых чаевых достигал семисот долларов, тогда как налоги они исправно платили лишь с трёхсот. Они вовсе не собирались жертвовать столь прибыльным заработком ради сомнительной чести именоваться «сударынями». Посему они любезно пригласили предводительниц протеста на «сеанс повышения феминистской осознанности», где основательно их избили и лишили одежды. Судебные иски по этому делу всё ещё находились на рассмотрении.

По сути, судебные иски сыпались на него отовсюду. Казалось, стоило Уэсли Пруиссу моргнуть, как очередная жертва подавала на него в суд или выдвигала уголовные обвинения. Он содержал целый штат из двадцати юристов, работавших на полном окладе исключительно ради его защиты. И всякий раз, когда регистрировался новый иск, а пресса раздувала из этого сенсацию, тиражи журнала «Гросс» взлетали до небес, а сеть ночных клубов неуклонно расширялась. Пруисс богател не по дням, а по часам, а его журнал, краеугольный камень всей империи, становился всё более эпатажным и безумным.

Ныне он публиковал снимки, присланные читателями, в рубрике с красноречивым названием «Щель читателя». «Пришлите нам фотографию вашей щели в действии», — гласил призыв. Победитель ежемесячного конкурса получал пять тысяч долларов. В прошлом месяце триумфаторшей стала женщина, чья уникальная анатомическая особенность, будь она широко распространена, навсегда уничтожила бы мировую индустрию унитазов со сливным бачком.

Существовала у него и постоянная рубрика «Лёгкая добыча», где публиковались фотографии женщин, сделанные исподтишка во время их прогулок по улице. Снимки сопровождались пространными и сластолюбивыми догадками о сексуальных привычках и тайных предпочтениях этих дам. По поводу этих несанкционированных фотографий также висело семь судебных исков.

Как-то Уэсли Пруисс подсчитал, что в случае проигрыша всех судебных процессов и выплаты всех сумм, затребованных в исках, он потеряет сто двенадцать миллионов долларов. И это нисколько его не беспокоило. Ему требовалось всего десять минут форы, чтобы оказаться на борту частного самолёта, направляющегося в Аргентину, где он припрятал достаточно средств, чтобы жить как фараон — или истинный издатель — до конца своих дней.

Посему в тот ясный весенний день, когда Уэсли Пруисс восседал в своём кабинете на семнадцатом этаже треугольного небоскрёба на Пятой авеню в Нью-Йорке, его мысли занимали отнюдь не судебные тяжбы.

Во-первых, где он отыщет площадку для съёмок первого фильма своего нового киноподразделения «Животные инстинкты». Он уже подал заявку в мэрию Нью-Йорка на разрешение съёмок в черте города. В анкете требовалось краткое описание сюжета. Пруисс начертал: «История о мужчине и женщине, обретших счастье на лоне природы: она — с колли, а он — с ней, козой, тремя подружками и Фламмой, девушкой, что танцует танец живота, пока из её пупка вырывается пламя сухого горючего».

Официальный отказ от городских властей как раз лежал у него на столе.

Второй проблемой дня стал поиск модели для главной фотосессии в августовском номере. Съёмка должна была запечатлеть девушку, предающуюся любовным утехам с живой акулой-мако. Он и представить не мог, насколько женщины панически боятся акул.

Третьей проблемой стали эти чёртовы женщины, марширующие внизу перед его зданием. Даже сквозь двойные стеклопакеты до него доносились их голоса.

Он поднялся из-за стола и распахнул раздвижные окна, выходившие на Пятую авеню. Едва он это сделал, как скандирование женщин внизу стало отчётливее и громче.

С высоты семнадцати этажей женщины казались крошечными, именно такими, какими он предпочитал их видеть: маленькими и буквально у его ног. Их было около двадцати; они несли плакаты и транспаранты, маршируя туда-сюда и скандируя: «Пруисс должен уйти» и «"Гросс" — это мерзость».

Лицо Пруисса побагровело. Он схватил портативный мегафон, лежавший на столе у окна, щёлкнул переключателем и далеко высунулся наружу.

«"Гросс" — это мерзость!» — доносились снизу голоса.

«Мерзость, да?» — заорал Пруисс. Его электронно усиленный голос прогремел над улицей, заставив женщин замолчать и поднять головы.

«Я вам скажу, что такое истинная "мерзость", — завопил он. — Триста пятьдесят миллионов годового валового дохода. Вот это "мерзость"!»

У одной из женщин тоже оказался мегафон. Это была бывшая конгрессменша, доставлявшая Пруиссу неприятности с самого основания журнала. Он даже объявил награду в десять тысяч долларов на страницах «Гросс» любому, кто сумеет описать неестественный сексуальный акт, который он якобы совершил с этой дамой. Откликов не последовало. Он повысил награду до двадцати тысяч. Желающих так и не нашлось. Тогда он расширил условия, включив в них и естественные сексуальные акты. Ответов по-прежнему не поступало. Разместив это объявление в журнале на протяжении полугода, он в конце концов махнул на всё рукой и выпустил о ней материал на обложке, озаглавив: «Последняя девственница Америки. И почему бы нет?»

Женщина направила на него мегафон и закричала: «Ты болен, Пруисс! Болен! И твой журнал вместе с тобой!»

«Никогда не чувствовал себя лучше!» — прокричал в ответ Пруисс. «Три миллиона читателей ежемесячно!»

«Тебе место в психиатрической лечебнице!» — заорала женщина.

«А тебе место в зоопарке!» — парировал Пруисс. «Хочешь работу?»

«Никогда!» — отрезала женщина.

«Я найму вас всех! Для фотосессий!»

«Никогда!»

«У меня расписаны девочки на три года вперёд! — закричал Пруисс. — Но у меня есть вакансии для двух коров, одного осла и целой кучи свиней. Вы все подходите!»

«Закон доберётся до тебя, Пруисс!» — прогремела в ответ женщина. Остальные участницы пикета вокруг неё вновь начали скандировать: «Пруисс должен уйти! "Гросс" — это мерзость!»

«Что вы имеете против близости с быком?» — потребовал ответа Пруисс. «Вы когда-нибудь пробовали это с лошадью? Не критикуйте, если не испытали на себе!»

Прохожие останавливались, чтобы послушать эту курьёзную электронную дискуссию, участники которой были разделены почти шестьюдесятью метрами открытого пространства.

«Эй, вы! Вы, в цветочной шляпе!» — окликнул Пруисс. «Только не говорите мне, что вы не занимались этим с быком!»

Женщина в цветочной шляпе решительно повернулась к Пруиссу спиной.

«Если вы не занимались этим с быком, значит, вы не занимались этим ни с кем! — закричал Пруисс. — Потому что кто ещё стал бы делать это с коровой?»

«Ты психопат, Пруисс!» — прокричала женщина в мегафон.

«Проваливайте, лесбиянки! — заорал Пруисс. — Рубрика "Шлюха месяца" расписана до 1980 года. Я позвоню вам тогда!»

Он захлопнул окно, отложил мегафон и с садистской улыбкой направился к телефону.

«Спустите фотографа вниз, пусть снимает этих лесбиянок, — прорычал он. — Если они захотят узнать, зачем, скажите им, что мы запускаем новую рубрику "Свинья месяца"».

Пруисс изучал корректуру следующего номера, когда в его кабинет вошла женщина. У неё были тёмные глаза и длинные чёрные волосы, прямым и густым водопадом спадавшие по спине. На ней было тонкое белое платье из какой-то трикотажной ткани, соблазнительно облегавшее её пышную фигуру при каждом движении. В руках она несла три папки с документами и одарила Пруисса улыбкой, когда он поднял на неё взгляд.

«С чего начнём? С хороших или с плохих новостей?» — спросила она.

«С хороших».

«Хороших новостей не существует», — парировала она.

«Всё ещё проблемы с фотосессией с акулой?» — спросил Пруисс.

Женщина кивнула, и прядь её волос скользнула вперёд, упав на плечо. «Всё по-прежнему сложно, — согласилась она. — Все боятся, что им откусят груди. Мы всегда можем привлечь Фламму для этой съёмки».

Пруисс покачал головой. «Фламма уже отснялась на слишком многих разворотах. Я не хочу, чтобы казалось, будто мы не в состоянии найти девушек, готовых предаться любовным утехам с акулой».

«Тогда я сделаю это сама», — сказала женщина.

«Теодозия, — произнёс Пруисс. — Ты знаешь, как я к этому отношусь. Ты уже снялась в первом номере с быком, и этого более чем достаточно. Те придурки, что покупают "Гросс", должны возбуждаться от кого-то другого. Только не от тебя, ты принадлежишь мне».

«Какой ты милый, — сказала Теодозия. — Я продолжу собеседования. Мы непременно кого-нибудь найдём».

«Я знаю, — сказал Пруисс. — А как обстоят дела с фильмом?»

«Нам только что отказал Нью-Джерси».

«Какого чёрта они это сделали?» — спросил Пруисс.

«Они заявили, что их не устраивает содержание».

«Ты напомнила им, что я сам родом из Джерси?»

«Я поступила куда хитрее, — сказала Теодозия. — Они создали специальную комиссию по привлечению кинопроизводства в штат, так что я пообедала с одним из её ключевых членов».

«И?»

«И я предложила ему пять тысяч долларов. А также услуги Фламмы на три месяца».

«И он всё равно тебе отказал?»

Теодозия кивнула.

«Придурки, — процедил Пруисс. — Разве они не понимают, что я олицетворяю собой волну будущего? Через сто лет люди оглянутся назад и назовут это эпохой Пруисса».

«Я сказала ему это. Казалось, его куда больше интересовали пять тысяч долларов», — заметила Теодозия.

«Но он всё равно нам отказал».

«Верно».

«Может, нам стоит просто пойти и отснять эту чёртову картину, — сказал Пруисс. — Отснять где угодно».

«Они нас уничтожат, — сказала Теодозия. — Даже если ты устроишь съёмки в собственном поместье, они нас уничтожат. Какой-нибудь ханжа проберётся внутрь, увидит, что мы делаем, и прежде чем ты опомнишься, все наши задницы...»

«Не ругайся, Тео. Это не по-дамски».

«Извини. Мы все предстанем перед большим жюри, а затем окажемся за решёткой».

Пруисс мрачно кивнул, а затем в порыве бессильной ярости стукнул своими крошечными кулаками по столу.

Теодозия обошла его и начала мягко массировать мышцы его шеи.

«Возможно, есть выход», — произнесла она.

«Какой?»

«В Индиане продаётся целый округ».

«Округ?»

«Да. Целый округ. Раньше там существовала одна отрасль промышленности, связанная с трикотажем. Потом она пришла в упадок. Правительство округа обанкротилось, и теперь он выставлен на продажу».

«Какое это имеет отношение к "Животным инстинктам"?» — спросил Пруисс.

«Купи этот округ, и он станет твоим. Ты сможешь делать там абсолютно всё, что пожелаешь».

«Меня всё равно поймают», — сказал Пруисс. Он наклонил голову набок, чтобы Теодозия могла размять особенно болезненный напряжённый участок на его шее.

«Как тебя могут поймать? Каждый полицейский и каждый судья будут работать на тебя».

«Местные жители просто взбесятся», — возразил Пруисс.

«Снизь им налоги. Это их мигом успокоит», — посоветовала Теодозия.

«Это не сработает, — сказал Пруисс. Он выпрямился в кресле и вскинул руки в воздух. — Разве что...»

Теодозия работала без устали шестьдесят часов подряд, приводя в порядок все детали. А днём позже Уэсли Пруисс купил округ Фурлонг, штат Индиана. Чеком. Из своего личного счёта.

Он стал владельцем 257 квадратных миль американской глубинки, включая права на недра, водные ресурсы, поля, ратушу, полицейские участки, окружной суд — всё.

Он объявил об этом на весь мир на спешно созванной пресс-конференции в нью-йоркском клубе «Гросс-Аут». По такому случаю «девушки Гросс» были почти одеты, а танцы карлиц отменили.

«Зачем вы покупаете округ?» — спросил один из репортёров. «Что вам делать с округом?»

«Потому что стран в продаже не было», — ответил Пруисс. Когда смех утих, он серьёзно посмотрел на репортёра. «Если серьёзно, — сказал он. — Уже несколько лет меня беспокоит энергетический кризис в стране. Правительство, похоже, не желает разрывать мёртвую хватку, в которой крупные нефтяные компании и арабы держат Америку».

«При чём тут покупка округа?»

«Я покупаю округ Фурлонг, чтобы создать на его территории национальную лабораторию солнечной энергии, — заявил Пруисс. — Я собираюсь доказать, что солнечная энергия может работать. Что она способна обогревать, освещать, охлаждать и обеспечивать энергией целый американский округ. И с этой целью я направляю все ресурсы "Гросс" на этот проект. Мы заставим это работать».

Он торжествующе обвёл взглядом зал. Сотрудники зааплодировали. «Девушки Гросс», сидевшие в зале рядом с прессой, тоже подтолкнули их к аплодисментам. Пруисс окинул взглядом комнату, энергично кивая, затем отошёл от микрофона и прошептал Теодозии:

«Да, мы заставим это работать. Но это может занять двадцать лет. А пока мы также будем снимать наши фильмы. Скажи-ка, ты проверила? Мне принадлежит солнце в округе Фурлонг?»

«Милый, ты и есть солнце в округе Фурлонг», — ответила Теодозия с натянутой улыбкой.

* * *

Жители округа Фурлонг были готовы возмутиться, когда узнали, что Уэсли Пруисс, тот грязный, отвратительный восточный тип с пошлым умом, считающий, что деньги могут купить всё, выкупил их округ. Затем они получили письма от Пруисса, извещавшие, что любые налоги на недвижимость, которые они заплатили в прошлом году, в этом году будут уменьшены вдвое. Они решили, что не понимают, из-за чего весь этот шум. В конце концов, мистер Пруисс имеет право зарабатывать на жизнь, и никто не заставляет никого читать его журнал, а если вам это не нравится, вам не обязательно его читать, и вот в чём, мистер джентльмен из «Нью-Йорк Таймс», заключается свобода слова, и мы удивлены, что вы все набрасываетесь на такого прекрасного джентльмена, как Уэсли Пруисс, который хочет что-то сделать с энергетическим кризисом, и мы все гордимся тем, что помогаем ему и участвуем в этом. Это Америка, знаете ли, или, может быть, вы не знаете, потому что мы слышим, что происходит там, в Нью-Йорке, приятель.

Сводные оркестры старшей школы округа Фурлонг, старшей школы Святого Луки, младшей школы Линкольна, младшей школы Эттингера и марширующего общества полиции и пожарных играли, когда Уэсли Пруисс прибыл в Фурлонг.

Он был с Теодозией. Он представил её как свою секретаршу. На ней был белый хлопковый топ и подходящие шаровары, а солнце позади неё делало их прозрачными.

Одна женщина в толпе посмотрела на Пруисса и сказала: «Он не похож на извращенца, Мелвин».

«Кто?» — сказал Мелвин, уставившись на Теодозию и многократно сглатывая.

Уэсли Пруисс сказал, что счастлив быть среди своего народа. Оркестр заиграл ещё. Он продолжал играть, пока Пруисс и Теодозия покидали аэропорт.

Пруисс уже решил, что единственным зданием в округе, где он мог бы рассмотреть возможность провести ночь, был загородный клуб Фурлонга, поэтому он закрыл поле для гольфа и занял его в качестве своего дома.

Оркестры выстроились вдоль тренировочного паттинг-грина, когда Пруисс и Теодозия вошли внутрь. Они много раз играли «Приветствие вождю». Пруисс сказал им идти домой. Они зааплодировали и заиграли ещё.

Пруисс сказал им, что любит их всех.

Аудитория зааплодировала. Оркестр сыграл «Приветствие вождю».

Пруисс сказал толпе, что у них, должно быть, есть дела поважнее, чем просто приветствовать его.

Они покачали головами и зааплодировали. Оркестр сыграл «Гэрриоуэн».

«А теперь я устал и должен спать», — сказал Пруисс, изо всех сил стараясь сохранять улыбку.

«Мы будем играть тихо», — крикнул дирижёр. Он поднял руки, чтобы оркестры заиграли колыбельную Брамса.

«А ну пошли все к чёрту!» — завопил Пруисс.

* * *

Чем дольше он находился вдали от трущоб Джерси-Сити, где вырос, тем более золотыми они казались в памяти Уэсли Пруисса. Он наделил город неким мифическим качеством, способностью создавать жёсткость и смекалку, которым он приписывал свой успех в мире.

Разговаривая с прессой, Пруисс всегда называл себя уличным мальчишкой, парнем из трущоб, ребёнком, который научился драться почти сразу, как научился ходить. Мальчишкой, которому приходилось драться, чтобы выжить. Он давал премии членам отдела связей с общественностью «Гросс», которые могли внедрить эту точку зрения в любое национальное издание. Он наслаждался, читая о себе как о жёстком беспризорнике, дитяти улиц.

Напротив загородного клуба Фурлонга стояла небольшая группа трёхэтажных каркасных зданий. Одно из них показалось Пруиссу немного похожим на доходный дом без горячей воды, в котором он вырос в Джерси-Сити. Он вызвал архитектора.

Когда он объяснил свою идею, архитектор спросил: «Вы уверены, что хотите это сделать?»

«Просто сделай это», — сказал Пруисс.

«Это будет стоить больших денег».

«Сделай это».

«Вы действительно хотите, чтобы я импортировал мусор, разбивал окна и бросал щебень на эти участки?» — спросил архитектор.

«Именно так».

«Вы могли бы сделать это намного дешевле, начав программу доступного жилья», — сказал архитектор. «Эти люди мусорят намного быстрее, чем рабочие на восьмичасовой смене».

«Это нормально, — сказал Пруисс. — Меня интересует качество, а не количество. Сделайте это».

Архитектор снёс два крайних здания в группе из трёх. Он появился с подрядчиками и планами и превратил конструктивно надёжное, аккуратное трёхэтажное здание в шестиквартирный доходный дом без горячей воды. Он много ворчал и отказался разрешать, чтобы его имя использовалось в любой рекламе, которую Пруисс мог бы сделать о здании.

Каждый день, по мере того как его маленький пересаженный район трущоб приобретал форму, Пруисс смотрел из окна своей спальни, которая раньше была карточной комнатой загородного клуба, и одобрительно кивал.

Это было сделано за две недели.

«Хотите осмотреть?» — спросил архитектор.

«Вы сделали всё именно так, как я просил?»

Архитектор кивнул.

«Это выглядит точно как здание в Джерси-Сити?» — спросил Пруисс.

«Точно. Да поможет мне Бог».

«Отлично. Отправьте свой счёт Теодозии. Она заплатит вам сразу».

В ту ночь над округом Фурлонг была полная луна. Теодозия была внизу, в служебных помещениях загородного клуба, работая над личными отчётами о прибылях и убытках Пруисса.

Пруисс выглянул из окна своей спальни, и вершина трёхэтажного здания напротив была залита мягким белым лунным светом. Он накинул лёгкий свитер поверх своей футболки и перешёл через улицу.

Когда он вошёл в дверь воссозданного доходного дома, его ладони начали потеть.

Он посмотрел вверх по лестнице. Наверху второй площадки горела голая лампочка. Она отбрасывала длинные тени вдоль деревянных ступеней, каждая ступенька была тщательно прогнута в центре, дублируя ступени доходного дома, изогнутые и прогнувшиеся от лет хождения по центру. Пруисс ступил на первую ступеньку. Она скрипнула, как всегда, когда он был мальчиком. Запах мочи в коридоре был сильным и горьким.

Пот выступил на лбу Пруисса.

Он был напуган, как всегда был напуган, каждый раз, поднимаясь по лестнице того здания, по голым деревянным ступеням, которые вели к коридорам, выстланным зелёным линолеумом, протёртым местами, установленным в отчаянной и тщетной попытке сделать здание веселее.

Несмотря на все его разговоры о том, что он дитя улиц, улицы ужасали Пруисса. Он был меньше других мальчиков его возраста, и они не любили его, и в то время как они, казалось, не возражали против жизни в опасных, грязных трущобах, Пруисс боялся за свою жизнь каждый момент своего детства. Было так, будто только он, из всех мальчиков, знал, как непостоянна жизнь и что его жизнь драгоценна, что-то, что нужно охранять. Он начал проводить всё больше и больше времени в квартире семьи со своей трудолюбивой матерью и редко видимым отцом, мечтая о том, какой будет жизнь, когда он вырастет и станет могущественным и богатым.

Оба родителя уже ушли из жизни. Он желал, чтобы они были рядом, чтобы увидеть, как он преуспел.

Чем дальше он поднимался по ступеням, тем больше потел. Свет над третьей площадкой был выключен, как всегда, когда он был мальчиком. Он заставил себя идти вверх, зная, даже делая это, что это ошибка, что-то, чего он не должен делать, что-то, чего он никогда не должен делать. Пот стекал с его головы. В одном углу коридора лежали смятые газеты и раздавленный коричневый бумажный пакет. Там мистер Бейли, который жил на этаж ниже, всегда избавлялся от доказательств бутылки вина, которую он приносил домой и прятал в своей квартире. У одной из дверей квартиры была аккуратно сложена и связана стопка газет. Это были газеты миссис Акалары. Она была вдовой, и Уэсли относил её газеты на свалку в конце квартала на задней части своей тележки. Он всегда ходил очень рано в субботу утром, когда больших мальчиков ещё не было на улице. Трёхфутовая стопка газет продавалась за двадцать центов. Миссис Акалара всегда давала ему пятак, чтобы он оставил себе.

Пруисс стоял в темноте третьей площадки и слушал тишину здания. Не было никакого звука, кроме его дыхания и стука его сердца в ушах.

Он никогда не был так напуган в своей жизни. Было так, будто он прошёл через временной портал в прошлое. Он положил руку на дверную ручку квартиры семьи Пруисс. Он сказал себе, что теперь он богат и могущественен, и это больше не было ветхим зданием в чужом жёстком городе, где он был просто ещё одной потенциальной жертвой. Это было его здание в его городе, его округе, его куске мира. И он был королём.

Он тяжело сглотнул, глубоко вздохнул, открыл дверь и вошёл внутрь. Он потянулся к верёвке верхнего света прямо внутри двери и потянул её, но не было ответа огней. В его детстве почти никогда не было света, потому что старик Пруисс не был среди самых постоянных или продуктивных работников в мире, и счёт за электричество редко оплачивался.

Уэсли Пруисс был воспитан при тусклом свете и горьком дымном запахе керосиновых ламп.

Он потянулся в штанах за зажигалкой. В тусклом лунном свете через кухонное окно он мог видеть керосиновую лампу на красно-белой клеёнке, покрывавшей кухонный стол. Стол под ней, он знал, был металлическим с фарфоровым покрытием, со сколами фарфора по углам, где проступал голый металл.

Кухня была наполнена стойким запахом бедности, капусты, почек и печени. Он посмотрел в сторону раковины. На старомодном кране висел марлевый мешочек с белым веществом. Это был бы мешочек со свернувшимся молоком, из которого стекали соки, превращаясь в творог экономной миссис Пруисс.

Он щёлкнул зажигалкой и потянулся к керосиновой лампе.

Голос позади него сказал: «Я ждал тебя».

Пруисс уронил зажигалку. Она погасла, ударилась о стол и упала на пол.

Он резко обернулся и посмотрел в темноту прохода, ведущего в гостиную квартиры.

«Кто здесь?»

Не было ответа. Пруисс замер, но всё, что он мог слышать, было его дыхание и стук его пульса.

«Я сказал, кто здесь?»

Его ответом была тишина, и Пруисс резко обернулся и опустился на пол, протирая его рукой, ища зажигалку.

Он услышал жужжащий звук позади себя. Затем он почувствовал, как что-то вонзилось в его спину, и хотя это было что-то за пределами его опыта, он знал, когда почувствовал, как это прокладывает путь в его плоть, что это было лезвие ножа, брошенного в него.

Затем чувство покинуло его ноги, и Уэсли Пруисс медленно опустился лицом на пол, и он знал, что что-то плохое случилось с его телом, что-то очень плохое, и боль ножа в его спине была как раскалённое копьё, но затем копьё, казалось, остыло, и Уэсли Пруисс обнаружил, что может закрыть глаза и спать.

Но когда он погружался в бессознательность, мысль пришла в его ум с яркой, обжигающей ясностью. Мысль была в том, что даже если он сделал некоторые плохие вещи, он не заслуживал ножа в спину. Это было несправедливо, и если существует такая вещь, как справедливость, должна быть справедливость даже для тех, кто делает плохое. Его последней мыслью, когда он закрывал глаза, было: «Разве нет никого, кто может дать мне справедливость?»

---

ГЛАВА ВТОРАЯ

Его звали Ремо, и он знал, что такое справедливость. Справедливость была оплатой в полтора раза больше за сверхурочную работу. Справедливость была тем, что не давали больше заданий за ночь, чем можно разумно обработать. Справедливость была тем, что ценили за то, что он делал лучше всех остальных.

Все эти вещи были справедливостью, и Ремо знал, что справедливости нет.

Поэтому он знал, что человек, которого он искал, не будет там, где сказало Начальство, и он смирился с тем, что придётся выслеживать его по всему Нью-Йорку, в конце концов оказавшись в каком-то стробоскопическом диско, уровень звука которого превратит песок в стекло.

Ремо скользнул в пустое место за маленьким круглым столом, и Кенрот Уинстлер посмотрел на него с озадаченной улыбкой на лице. Мужчина, сидящий напротив Уинстлера, был, безусловно, странно одет для дискотеки, даже в эпоху мятых хлопков и мешковатых комбинезонов. Мужчина носил чёрные брюки чинос и чёрную футболку. У него были тёмные волосы и глубоко посаженные глаза, похожие на омуты ночи, и он казался стройным, за исключением толстых запястий, которые он положил на стол. Он долго смотрел на Уинстлера, словно убеждаясь в чём-то.

«Простите, — сказал мистер Уинстлер, кивая в сторону Ремо и стула, который он занимал. — Но я жду даму».

«Всё в порядке, — сказал Ремо. — Я уйду, а вы будете мертвы до того, как она придёт. Меня, кстати, зовут Ремо».

Уинстлер улыбнулся. Шум от записей диско был оглушающим. Если бы он не знал лучше, он бы поклялся, что мужчина напротив него говорит, что Кенрот Уинстлер умрёт.

«Простите, я не расслышал», — сказал Уинстлер.

«Вы расслышали меня, — сказал Ремо. — Теперь у меня много дел сегодня вечером и мало времени, чтобы тратить, так что просто скажите мне, пожалуйста, где находится Красный Полк?»

Уинстлер наклонился вперёд, чтобы лучше слышать. Он подумал, что мужчина спросил его, где находится Красный Полк.

«Что?»

«Вы собираетесь продолжать отвечать на мои вопросы вопросами?» — сказал Ремо. Он произносил слова тщательно и медленно. «Красный... Полк... Где?»

Уинстлер услышал его ясно на этот раз и обернулся, ища официанта, чтобы выгнать мужчину.

«Всё в порядке, — сказал Ремо. — Я ничего не хочу. Ну, может быть, стакан воды. Нет, неважно. В этом месте вода свернётся».

Уинстлер проигнорировал его и продолжал искать официанта. Ремо вздохнул. Он придвинул свой стул к стулу Уинстлера. Уинстлер увидел официанта в задней части зала. Он собрался помахать ему, когда почувствовал горькую боль в правом колене, боль настолько интенсивную, что казалось, будто его колено разрезают тупой и ржавой пилой. Он отвернулся, забыв об официанте, и схватился за правое колено. Его рука приземлилась на руку Ремо. Лицо Ремо было близко к нему теперь, и Ремо улыбался.

«Видите, — сказал Ремо. — Это боль. Теперь, если вы не хотите боли, мы будем говорить мило и тихо. Я уже сказал вам, у меня мало времени».

Уинстлер теперь не имел проблем с тем, чтобы слышать худого молодого человека. Боль в колене на мгновение утихла.

«Где засел Красный Полк?» — спросил Ремо.

«Вы сказали раньше, что собираетесь меня убить?» — спросил Уинстлер.

«Видите. Снова вы делаете это. Задаёте вопросы вместо того, чтобы просто отвечать». Боль вернулась в колено. Уинстлер поморщился. Он бы закричал, если бы левая рука Ремо не обошла его спину и не легла на его левое плечо, и один палец не коснулся чего-то в горле Уинстлера, и звук не вышел.

«Да, конечно, я собираюсь убить вас», — сказал Ремо.

«Почему?» — задыхался Уинстлер.

«Ну, вы можете разумно подумать, — сказал Ремо, — что это потому, что вы всегда отвечаете на вопрос вопросом. Но это не причина. Я собираюсь убить вас, потому что это то, что я делаю. И делаю. И делаю. Никто не заботится о том, сколько я работаю. Никаких профсоюзов для меня. Если я когда-нибудь снова попаду в такую сделку, я найму себе адвоката, модного адвоката, как вы. Ну же, Красный Полк, где они?»

Уинстлер заколебался, и снова была боль в колене. Он попытался закричать, и снова был палец рядом с горлом. Давление на горло ослабло.

«Я не знаю», — задыхался он.

«Ох, да ладно, — сказал Ремо с досадой. — Что вы, юристы, говорите, это не ответ. Вы знаете, и я знаю, что вы знаете, и я должен выяснить, чтобы я мог пойти туда и освободить того бизнесмена, которого они держат, и теперь, пожалуйста, скажите мне, потому что уже поздно, и у меня много дел».

«Что заставляет вас думать, что я знаю?» — попытался снова Уинстлер.

«Потому что они сумасшедшие, а вы защищаете всех сумасшедших, и кроме того, ваша секретарша всё это время стучит на вас и сообщает Начальству, с кем вы говорите по телефону. И вы разговаривали с Красным Полком, так что давай».

И затем снова была боль, но на этот раз это была острая, пронзающая боль. Уинстлер почувствовал, как слёзы приходят в его глаза. Казалось, что его коленная чашечка приржавела к ноге, и этот человек вырывал её.

«Видите, настоящая боль такая», — сказал Ремо.

«Вы действительно собираетесь меня убить». На этот раз это не был вопрос. Впервые Уинстлер поверил, что, возможно, этот человек имеет в виду то, что сказал. «Здесь? В этом диско?»

«Почему бы и нет? За поддержку такой музыки вы заслуживаете смерти. Где они?»

«Если я скажу вам, вы оставите меня жить».

«Нет», — сказал Ремо.

«Почему нет?»

«Потому что я собираюсь убить вас, скажете вы или нет», — сказал Ремо.

«Тогда почему я должен говорить вам?»

«Почему бы не из-за преобладающей приверженности истине, превыше всего?» — сказал Ремо. Уинстлер покачал головой. «Хорошо, — сказал Ремо. — Из-за этого. Есть много способов умереть. Есть быстрые и безболезненные способы, и есть медленные и болезненные способы, и они только заставляют вас хотеть быстрые и безболезненные способы. Теперь это зависит от вас. У меня есть только пять минут».

«Оставьте меня жить», — сказал Уинстлер.

Официант появился рядом со столом. Уинстлер снова почувствовал лёгкое давление большого пальца на горле, и его голос исчез.

«Желаете что-нибудь?» — спросил официант, глядя на Уинстлера и игнорируя мужчину в чёрной футболке.

«Да, немного уединения, — сказал Ремо. — Разве вы не видите, что мы разговариваем? Уходите отсюда».

Официант фыркнул и ушёл.

Давление на горло ослабло.

«Оставьте меня жить», — сказал Уинстлер.

«Нет. Абсолютно нет», — сказал Ремо.

«Оставьте меня жить, и я дам вам Красный Полк. И я дам вам тех взрывников салонов в Нью-Йорке и палестинских угонщиков неба».

«Они мне не нужны», — сказал Ремо.

«Почему нет?»

«Потому что у меня достаточно дел. Я ни в чём не вызываюсь добровольцем. Красный Полк».

Снова была боль в колене, на этот раз ещё острее, чем раньше, и Уинстлер быстро выпалил адрес в восточных семидесятых. Огни от диско «Строб-н-Глоуб» вспыхнули на его лице, и Ремо увидел панику в его глазах.

«И парень, которого они похитили, тоже там?» — спросил Ремо. Ему пришлось говорить громче, чтобы его было слышно сквозь визг музыки.

«Верно, верно».

«Хорошо», — сказал Ремо.

«Вы всё ещё собираетесь меня убить?»

«Конечно».

«Но почему? Кто вы вообще такой? Чтобы приходить сюда и говорить об убийстве?»

«Просто ещё один переутомлённый раб зарплаты», — сказал Ремо.

«Но кто?» — снова спросил Уинстлер.

«Это длинная история», — сказал Ремо.

«У меня есть время», — сказал Уинстлер. Если он сможет освободить своё колено, он сможет выскочить из-за стола. В давке тел на танцполе он будет в безопасности.

«Нет, у вас нет», — сказал Ремо. «Хорошо, три минуты. Видите, был такой коп в Ньюарке, Нью-Джерси. Его звали Ремо Уильямс. Это был я. Его подставили за убийство, которого он не совершал, и отправили на электрический стул, который не сработал, а затем он очнулся после того, как все подумали, что он мёртв, и они заставили его работать на секретную правительственную организацию. Она называется "КУР"».

«Что они делают?» — спросил Уинстлер. Хватка всё ещё была тисками на его правом колене.

«Что они делают? Они дают парню больше работы, чем он может разумно обработать. В следующий раз они дадут мне метлу для моей задницы, чтобы я мог подметать улицы по пути».

«Кроме переутомления вас», — сказал Уинстлер.

«Да. Ну, эта организация работает вне Конституции, чтобы позаботиться о людях, которые прячутся за Конституцией. Преступники. Смутьяны. Вот так. Люди вроде вас. Мы сохраняем Конституцию, нарушая её, в каком-то смысле».

«А что делаете вы?» — спросил Уинстлер. «Ремо Уильямс?»

«Верно. Ремо Уильямс. Я убийца. Единственный. Конечно, есть Чиун, и он тоже убийца».

«Это фашистски», — сказал Уинстлер.

«Звучит примерно правильно», — согласился Ремо. «В любом случае, это не должно вас удивлять. Вы говорите это годами. Даже когда я был копом, я читал о вас. Вы всегда называли Америку фашистским государством».

«Это не значит, что я верил в это», — сказал адвокат. Он надеялся. Если он сможет заставить этого Ремо говорить, он, возможно, останется жив. Он вспомнил старую историю о придворном маге, который впал в немилость у своего короля и был приговорён к смерти.

«Как жаль, — сказал маг королю. — Я как раз собирался научить вашу лошадь летать».

Услышав это, король снял смертный приговор и дал магу год, чтобы научить лошадь летать.

В ту ночь друг спросил мага, почему он сказал это королю. «Лошадь не может летать, — сказал он. — Почему вы это сделали?»

«Много чего может случиться за год, — сказал маг. — Я могу умереть. Король может умереть. Или, кто знает. Я могу просто научить эту чёртову лошадь летать».

Если он только сможет заставить этого Ремо говорить, он, возможно, ещё сможет спастись с жизнью.

«Время вышло, — сказал Ремо. — Я должен идти сейчас».

«Вы не можете просто прийти сюда и убить меня, — сказал Уинстлер. — Это не... это не правильно».

«Я не хочу слышать об этом, — сказал Ремо. — Все всегда говорят мне, что я могу и чего не могу делать. Я устал от этого».

«Но вы не можете. Вы не можете просто убить меня».

Ремо наклонился ближе и улыбнулся Кенроту Уинстлеру. «Знаете что?» — спросил он.

«Что?»

«Я только что сделал это», — сказал Ремо.

Кончики пальцев, давящие в почку, были так быстры, что Уинстлер никогда по-настоящему не почувствовал боли. Ремо вытер правую руку о скатерть и встал. Он позволил голове Уинстлера мягко упасть вперёд на скатерть и ушёл.

Фашист, назвал его Уинстлер. Это разозлило его, и Ремо не поверил в это ни на минуту. Фашист. Если бы не было таких адвокатов, как Уинстлер, которые тратят так много времени и усилий и денег других людей, чтобы выпускать преступников, не было бы необходимости в Ремо и людях, подобных ему. Он желал, чтобы не убил Уинстлера так быстро, чтобы он мог сказать ему это.

Фашист? Ремо? Это было смешно.

Он всё ещё желал, чтобы мог вспомнить что-то ещё, что он должен был сделать в ту ночь. Это мучило его.

По пути к выходу он постучал по плечу официанта.

«Да, сэр», — сказал официант, оборачиваясь. Он узнал Ремо, и его глаза замерзли. «Что такое?» — сказал он.

«Тот мужчина за моим столом?» — сказал Ремо.

«Да. Мистер Уинстлер».

«Ну, он мёртв».

«Что?» — сказал официант. Его глаза посмотрели в сторону стола, где Уинстлер упал вперёд, руки под лицом.

«Я сказал мёртв, — снова сказал Ремо. — Я убил его. И если вы не сделаете что-нибудь с этим шумом здесь, я вернусь за вами».

Официант посмотрел от стола на Ремо. Но худого мужчины в чёрной футболке не было. Официант огляделся, в толпу, но не увидел никаких признаков его. Это было так, будто земля открылась и поглотила его.

* * *

Вниз по лестнице на вечеринке у них были только марихуана, спид, ЛСД, кокс, героин, «волшебная пыль», амилнитрит, аспирины в коле, опиумный салат, «Акапулько Голд», «Тихуана Смолл» и сигареты «Кент Голден Лайтс», так что это было откровенное убожество, и Марсия поднялась на крышу с Джеффри, потому что у него был хороший товар и ему не хотелось делиться со всеми остальными.

На крыше небольшого жилого дома в восточных семидесятых они развернули пакет «Молнии», следуя тщательным инструкциям, которые Джеффри получил вместе с наркотиком от гуру с образованием восьмого класса, что и квалифицировало его как глашатая вечной силы вселенной, каковое звание на деле означало всего лишь торговца дурью.

Они должны были вдохнуть порцию порошка через левую ноздрю и выдохнуть дыхание через правую ноздрю. Затем они должны были вдохнуть через правую ноздрю и выдохнуть через левую ноздрю. Затем, напевая свою мантру, достаточно громко, чтобы их голосовые связки вибрировали, они должны были коснуться языком порошка на маленьком квадратике бумаги, смочить его слюной, проглотить, а затем лечь на спину и ждать экстаза.

Точная последовательность была очень важна, сказали Джеффри. Они следовали ей точно, затем лежали на крыше с острыми камешками, ожидая блаженства. Это шло дольше, чем они ожидали, что не было удивительно, потому что Джеффри потратил шестьдесят долларов на четверть унции порошкового молока, смешанного один к одному с порошковым витамином C. Его общая стоимость для дилера составляла три десятых цента. Его калорийность была выше, чем это.

Джеффри переплёл пальцы с Марсией, которая лежала рядом с ним, затем закрыл глаза. Когда он открыл их снова, звёзды всё ещё ярко сияли в тёмном ночном небе. Он огляделся по сторонам. Ничего. Ему обещали световые шоу, и звуковые удары, и небесные фейерверки, но ничего.

«Ты уже получаешь это?» — спросил он Марсию.

«Я не знаю, — сказала она. — Я не думаю. Всё то же самое».

Они поднялись в сидячее положение, опершись о кирпичную стену вокруг крыши, и попробовали ещё одну дозу. Левая ноздря, правая ноздря, язык, слюна, глоток.

И затем они увидели это.

Мужчина перешёл через стену крыши, как будто он поднялся по стороне здания. Он был худым мужчиной, одетым в чёрную футболку и чинос, и его глаза были тёмными, и его волосы были тёмными, и его запястья были толстыми. Когда он двигался через крышу, он кивнул им.

«Просто продолжайте делать всё, что вы делаете, — сказал он. — Я буду всего несколько минут».

Затем он исчез за дальней стеной крыши, и Джеффри и Марсия посмотрели друг на друга с удивлением на лицах.

«Там нет пожарной лестницы», — сказал Джеффри.

«Я знаю, — сказала Марсия. — Вау».

Они пошли к краю крыши, где мужчина исчез. Когда они посмотрели вниз, он спускался по гладкой стороне кирпичного здания, так же легко, как будто он спускался по лестнице. Но не было ни лестницы, ни пожарной лестницы.

«Как ты это делаешь, парень?» — крикнула Марсия. — Спускаешься так и всё такое?»

«Тшшш, — крикнул Ремо вверх. — Это оптическая иллюзия. На самом деле, я стою неподвижно, а вы поднимаетесь».

«Эй, вау, — сказала Марсия. — Джеф, у тебя есть ещё этого?»

Они нюхали, и плевали, и глотали, и продолжали смотреть, но они были тихи.

Ремо предпочёл бы, если бы они ушли, потому что ему не нравилось выступать перед свидетелями, но у него не было большого выбора. И кроме того, у него была проблема.

Было окно примерно в десяти футах, которое вело в квартиру, где засел Красный Полк. Если он пойдёт через окно, они смогут убить бизнесмена до того, как он сможет спасти его. Вот почему он не пошёл через входную дверь квартиры. Он не только должен был попасть в квартиру быстро, но и достаточно шокирующе, чтобы ошеломить Красный Полк, чтобы у него не было шанса отреагировать.

Когда Джеффри и Марсия закончили свой новый нюх порошкового молока и витамина C, Джеффри посмотрел в небо, но звёзды всё ещё были тускло неподвижны.

«Ничего со звёздами, — сказал он. — Может быть, это работает только с вашим восприятием людей».

Марсия кивнула. Она не могла оторвать глаз от худого мужчины с тех пор, как он пересёк крышу. Было что-то в его глазах и в том, как он двигался, что-то, что заставляло её знать, что он может заставить её забыть каждого другого мужчину в мире. Она смотрела, как призрак висит на стороне здания. Он держался за гладкий кирпич левой рукой, не с большим усилием, чем если бы он опирался о стену лифта. Его правые кончики пальцев вонзались в здание.

«Смотри, — прошипела она. — Он вытаскивает кирпичи из здания».

Джеффри посмотрел вниз. Один за другим Ремо вынимал кирпичи из стены и бросал их вниз в маленький грязный двор за старым жилым домом.

«Как он это делает?» — сказала она.

Голос Джеффри был густым. «Надо помнить, — сказал он. — Он ничего не делает. Наши головы делают это. Его на самом деле нет там. Мы здесь. Мы делаем его там в наших головах. Если мы закроем глаза и захотим, чтобы он ушёл, когда мы откроем глаза, он уйдёт».

Марсия попробовала. Она закрыла глаза, сильно зажмурила их, затем открыла. Ремо всё ещё бросал кирпичи во двор, делая дыру в стене здания.

«Упс, — сказала она. Она была рада, что он всё ещё там».

Джеффри тоже попробовал. «Надо практиковаться больше, — сказал он. — Это не легко использовать».

«Как ты это делаешь?» — крикнула Марсия Ремо.

«Я не делаю это, — крикнул он в ответ. — На самом деле я стою неподвижно, а вы и здание движетесь назад. Поешьте ещё травы».

«Это не трава. Это "Молния". Хочешь подняться и заняться со мной любовью?»

«Позже, — сказал Ремо. — Как только я закончу».

«Хорошо, — сказала Марсия. — Я подожду».

Ремо теперь сделал дыру достаточно большой. Двухна четыре внутренних стен и планки обшивки и грубая внутренняя поверхность штукатурки стены были чётко видны.

Джеффри смотрел в небо, надеясь на северное сияние.

«Эй, Джеффи, смотри, — сказала Марсия.

Джеффри наклонился и посмотрел, но всё, что он увидел, была куча кирпичей во дворе.

«Что?» — спросил он.

«Он только что прошёл сквозь ту стену. Будто её и нет вовсе, — сказала Марсия. Она хихикнула. Джеффри наклонился, пытаясь разглядеть лучше. Пока они оба смотрели, тело пролетело сквозь дыру в задней стене и вывалилось во двор, где с влажным, глухим стуком ударилось о кирпичи и замерло. Они услышали звук удара, и ещё одно тело вылетело сквозь дыру во двор. Потом ещё звуки, и ещё тело, и ещё. Все они ударялись с силой. Два из них подпрыгнули при ударе. После этого ни одно не шевелилось.

«Ух ты, — сказала Марсия.

«Это ты можешь повторить, — отозвался Джеффри.

«Ух ты, — сказала Марсия, которой казалось глупым повторять это снова.

«Завтра пойду к гуру и раздобуду ещё этого зелья, — сказал Джеффри.

Марсия не ответила. Она ждала, когда мужчина в чёрном снова выйдет из дыры в кирпичной стене, взберётся на крышу и займётся с ней любовью. И если ему придётся отбиться от Джеффри, тем лучше. А если он не сможет отбиться от Джеффри, тогда она сама от него отобьётся.

Но Ремо не вернулся.

Он нашёл похищенного бизнесмена в шкафу, с завязанными глазами, с кляпом во рту и связанным. Ремо снял кляп и верёвки, но повязку на глазах оставил.

— Теперь ты в безопасности, — сказал он.

— Кто ты?

— Просто ещё один парень, пытающийся делать работу за двоих, — ответил Ремо.

Заложник потянулся к повязке, но Ремо остановил его руку.

— Снимешь её, когда услышишь, как закроется входная дверь, — сказал он.

— Где они? — спросил бизнесмен.

— Ушли, — ответил Ремо.

— Я слышал звуки. Как будто драка.

— Нет, никакой драки не было, — честно сказал Ремо. — Может, суетились немного, но не дрались. Смотри, я ухожу. Снимешь повязку, когда я уйду.

На крыше прошло три минуты, и Марсия решила, что этого достаточно, чтобы ждать великую любовь всей своей жизни. Она будет вечно жить с этой трагедией, с чувством потери от того, что мужчина в чёрном не вернулся. Она будет страдать. Она даже отдаст своё тело Джеффри из чувства раскаяния. Она попытается найти счастье в объятиях многих любовников.

— Джеффри, — сказала она. — Я твоя. Возьми меня.

Она обернулась в поисках Джеффри. Он спал в углу крыши, громко храпя. Марсия подумала об этом мгновение, затем легла рядом с ним. Завтра она отдаст своё тело, чтобы попытаться утопить свои горести в объятиях многих мужчин. Но пока она будет спать.

* * *

Ремо поймал такси на углу и сказал водителю, что ему очень нужно срочно добраться до Бруклина.

— Насколько срочно?

— Срочностью в сто долларов, — сказал Ремо, показывая купюру водителю.

— А сколько на чай?

— Это включая чаевые, — ответил Ремо.

— Хорошо. Доставлю вас как ветром. Слышали про...

Ремо коснулся плеча водителя.

— Ещё я хочу тишины. Я пытаюсь о чём-то подумать. Так что каждый раз, когда ты что-то скажешь с этого момента, я буду вычитать десять долларов из сотни.

— Ладно. Не скажу ни слова, — сказал водитель.

— Это девяносто, — сказал Ремо.

Водитель больше не совершит этой ошибки. Девяносто долларов до Бруклина — это нормально, и все знали, что нью-йоркские таксисты самые умные в мире, так что он решил молчать, ни слова, просто позволит этому сумасшедшему за сотню долларов сидеть в тишине, но вот этот черномазый, похоже, собирается подрезать его и оставить вмятину на последнем не поцарапанном месте его левого переднего крыла, а это стоит крика, и чёрт возьми, все хотят услышать какой-нибудь комментарий о погоде в Нью-Йорке, и у пассажира должно быть мнение о нью-йоркских Янкиз, и может быть, пассажир захочет посмотреть его коллекцию отполированных камней, потому что иногда люди покупают у него камни, а человек, который заплатит сотню долларов, чтобы добраться до Бруклина, может заплатить бог знает сколько за камни, которые водитель добыл сам в этом маленьком месте под названием Змеиный холм, через реку в Секокус, Нью-Джерси, и так они доехали до Бруклина, и Ремо вообще не имел возможности подумать, и при вычете десяти долларов за каждый выпад, водитель был должен Ремо сорок долларов.

Он не хотел платить.

Ремо извлёк их из кармана мужчины.

— Если хочешь подождать, — сказал он, — я предложу тебе ту же сделку на обратном пути.

— Да ну, — сказал водитель. — Думаешь, я сделан из сорока долларов? Он с силой включил передачу и уехал в гневе, поцарапав последний девственный кусок крыла о тяжёлый проволочный мусорный бак, который район использовал как контейнер.

Здание на Холси-стрит было усталым, меловым старым доходным домом. На фоне чёрного полуночного неба, без огней, оно выглядело как разросшаяся грязь на поле грязи. Ремо дважды проверил адрес. Это было оно. Подвал.

Он спустился по лестнице в задней части холла первого этажа. Подвал был тёмным, но он легко двигался между мусорными баками и стопками газет к запертой двери в задней части подвала. Старая деревянная дверь так плотно прилегала к раме, что ни лучика света не пробивалось по краям. Он коснулся кончиками пальцев дерева и почувствовал тепло изнутри, что означало, что свет горит.

Хорошо. Становилось поздно, и Ремо хотел закончить этот день.

Ремо поднял руки над головой, затем вонзил кончики пальцев своих согнутых рук в дерево. Они вошли как гвоздодёры. Ремо рванул дверь на себя, замок щёлкнул, и дверь легко сошла с петель. Ремо отбросил её в сторону.

Большой мужчина работал за верстаком. На нём были шорты для бокса и майка. Тяжёлая масса волос покрывала его плечи. Он обернулся к Ремо.

— Что за...

— Немного времени, — сказал Ремо. — Ты Эрнин Бомбарелли?

— Да, — прорычал мужчина. — Кто ты, чёрт...

Ремо остановил его взмахом руки.

— Хорошая фабрика у тебя здесь, — сказал он. Он осмотрелся, глядя на аккуратные банки с порошком и длинные вощёные картонные трубки. — С такими взрывчатками можно выиграть войну.

— Я могу размозжить тебе лицо, урод. Кто ты?

— Ты толкаешь эти петарды на школьных дворах. На прошлой неделе двое детей потеряли руки, играя с твоими игрушками.

— Я ничего не знаю об этом, — сказал Бомбарелли.

— Один из детей был концертным пианистом, — сказал Ремо.

Бомбарелли пожал плечами. — Может, научится играть ногами.

— Рад, что ты это сказал, — ответил Ремо.

Правая рука Бомбарелли скользила за спину, к маленькому ящику в конце верстака.

— Не трать моё время на пистолеты, — сказал Ремо. — Это не поможет.

Так и вышло. Бомбарелли вытащил пистолет, держал его в руке и направил на тощего незваного гостя. Он нажал на курок, но пистолет не выстрелил, а затем он оказался в руках тощего парня, а потом двумя руками тот разломал пистолет и бросил куски на бетонный пол подвала.

— Кто... — начал снова Бомбарелли.

— Кто не имеет значения, — сказал Ремо. — Важно то, что это та работа, которую я делаю. Время от времени я просто беру кого-то, кто является куском мусора, как ты, и исправляю его так, чтобы он стал уроком для других кусков мусора. Твоя очередь в бочке, Бомбарелли.

Бомбарелли бросился к горлу Ремо руками. Он был большим мужчиной, с плечами, как окорока чемпиона-кабана, но Ремо встретил его руки своими руками и сжал большие пальцы во внутренней стороне запястий Бомбарелли, и пальцы производителя петард больше не работали. Он попытался закричать, но другой большой палец оказался в его горле, и он не мог кричать. Он попытался бежать, но большой палец оказался у основания его позвоночника, и его ноги не работали, даже чтобы держать его, и Эрнин Бомбарелли рухнул на пол подвала. Всё, что работало, были его глаза, и они работали слишком хорошо, потому что пока Бомбарелли с растущим ужасом смотрел, тощий мужчина начал собирать M-80 с верстака, петарды почти три дюйма в длину и полтора дюйма в толщину, и скотчем начал прикреплять их к толстым, волосатым пальцам Бомбарелли.

— Нет, — попытался сказать Бомбарелли, но звук не вышел.

Единственным звуком в подвале был тощий мужчина в чёрной рубашке и чёрных брюках. Он тихо насвистывал. Он насвистывал «Насвистывай, пока работаешь».

Он поместил гроздь смертельных петард вокруг шеи Бомбарелли и закрепил их скотчем. Затем у сумасшедшего был кусок фитиля, длинный кусок, и он скручивал его с другими фитилями, обматывая вокруг петард, каждая из которых имела силу трети динамитной шашки, и он всё ещё насвистывал и улыбался Бомбарелли.

— Не думай об этом, Бомбарелли, — сказал он. — Нет настоящего почему. Просто время от времени я делаю одного, как ты. Что-то вроде клуба «Разгильдяй месяца». Ремо потащил фитиль к двери подвала. Он бросил его на пол и поискал в карманах спичку. Но у него не было, и он вернулся за спичкой на верстак, небрежно перешагнув через тело Бомбарелли.

— Пока, Бомбарелли, — сказал Ремо, зажигая спичку и поджигая длинный фитиль. Затем он исчез в темноте подвала. Бомбарелли не слышал его шагов, поднимающихся по ступеням на первый этаж, но он знал, что мужчина уходит. Всё, о чём он мог думать, была искра фитиля, шипящая по полу к нему, ближе, ближе, пять футов, потом четыре фута, потом три фута, потом ближе и только дюймы, и затем он услышал первый взрыв и почувствовал жар, а потом был взрыв за взрывом, но первый доставил всю боль, которую его живое тело могло зарегистрировать, а затем остальные взрывчатые вещества сдетонировали, и подвал взорвался вспышкой пламени.

На углу Холси-стрит такси стояло на красный свет. Ремо помахал такси. Таксист указал на свой фонарь на крыше; он был выключен, что означало, что он не на смене. Ремо всё равно потянул заблокированную дверь.

— Эй, — сказал водитель. — Я не на смене.

— Я тоже, — сказал Ремо. — Сто долларов, если довезёшь меня до Манхэттена без разговоров.

— Покажи сотню.

Ремо поднял её.

— Хорошо. Едем на Манхэттен, — сказал водитель.

Ремо кивнул.

— Как ты открыл дверь? Она была заблокирована.

— Это девяносто, — сказал Ремо со вздохом.

* * *

Хотя уже было за полночь, Чиун ждал Ремо, когда тот вошёл в гостиничный номер в двух кварталах от Центрального парка Нью-Йорка. Пожилой, морщинистый кореец сидел в своём синем кимоно на соломенном коврике, глядя на дверь, словно ждал там часами возвращения Ремо.

— Ты принёс их? — спросил он. Его голос был высоким писком всего с двумя передачами. Его диапазон шёл от раздражения до возмущения, без промежуточных шагов.

— Принёс что? — спросил Ремо.

— Я так и знал, — прошипел Чиун. — Я посылаю тебя с простым поручением, и ты забываешь даже, что это было за поручение.

Ремо щёлкнул пальцами. — Каштаны. Прости, я забыл.

— Прости. Я забыл, — передразнил Чиун. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты забывал.

— Ты вообще мне не платишь, Малый Отец, — сказал Ремо.

— Есть платежи помимо денег, — сказал Чиун. — Всё, о чём я прошу, это каштан. Простой жареный каштан.

— Ты просил фунт, насколько я помню, — сказал Ремо.

— Теперь ты помнишь. Просто несколько жареных каштанов. Чтобы напомнить мне о моём детстве в древней деревне Синанджу. И что я получаю? «Прости. Я забыл». Ремо, почему ты думаешь, я вообще беспокоюсь приезжать в этот уродливый город, если не потому, что там каштаны продаются на улице?

— Уже прости. Отстань. Завтра достану. Все продавцы каштанов уже разошлись по домам, а у меня были другие дела, кроме как делать тебе покупки.

— Если бы ты действительно хотел помочь, ты бы нашёл, где живёт один, и пошёл туда, и достал мои каштаны, — сказал Чиун. Он помолчал. — Твоё дыхание сегодня вечером было неправильным.

— Откуда ты можешь знать? Оно не было таким уж неправильным.

— Оно не должно быть «таким уж неправильным», — сказал Чиун. — Падение к смерти начинается не с прыжка. Оно начинается с оступания.

Ремо пожал плечами. — Ну, дыхание было не идеальным. Ты не заставишь меня чувствовать себя плохо. Я сделал сегодня вечером несколько хороших вещей.

— О?

— Да, — сказал Ремо.

— Ты послал деньги бедным и больным моей деревни?

— Нет.

— Ты купил мне какую-нибудь безделушку, чтобы показать свою любовь ко мне?

— Нет.

— Понял, — сказал Чиун. Он позволил своему лицу улыбнуться. Это выглядело как книга, покрытая жёлтым пергаментом, которую внезапно открыли. — На самом деле, ты купил мне каштаны, и ты дразнишь меня.

— Нет, — сказал Ремо.

— Пфааа, — пискнул Чиун, отворачиваясь от Ремо в отвращении.

— Я избавился от адвоката, который прикрывает преступников. Я освободил похищенного из банды революционных головорезов. И я избавился от парня, который торгует опасной взрывчаткой детям.

— И ты называешь это хорошим? — потребовал Чиун. — Хорошо — это когда ты делаешь что-то, что помогает Мастеру Синанджу. Вот это хорошо. Хорошо — это принести мне мой простой каштан. Вот это хорошо. Принести мне Барбру Стрейзанд было бы ещё лучше, но я согласился бы и на каштан. Принести золото и бриллианты для моей деревни — это хорошо. Вот это хорошо. А что ты мне говоришь, что хорошо? Что-то про адвоката, банду и человека, который делает бумы.

— Бомбы, — сказал Ремо. — И избавление от них было хорошим, и мне всё равно, что ты говоришь.

— Я знаю это, — сказал Чиун. — Именно в этом твоя проблема.

— То, что я сделал, было хорошим, и это что-то значит, Чиун, и ты это знаешь. Раньше я думал, что то, что я делаю с КУР, улучшит Америку, потом долгое время я так не думал. Но это так. Может, не так, как я предполагал. Может, я не искореню преступность и терроризм, но я искореняю некоторых преступников и некоторых террористов, и это следующая лучшая вещь. Немногие люди могут утверждать, что делают даже столько хорошего.

— То, что ты считаешь хорошим, — это моральная чепуха, — сказал Чиун. — Каштаны — это хорошо. Двигаться правильно — это хорошо. Не быть неряхой — это хорошо. Дышать правильно — это хорошо. Какое значение имеет, на ком ты практикуешься?

Прежде чем Ремо успел ответить, зазвонил телефон.

— Это Смит, — сказал Чиун.

— Он звонил раньше?

— Предполагаю, что да. Кто-то звонил. Но я не отвечаю на телефоны. Потом пришёл посыльный с сообщением, и оно было от Смита, и сказал, что он позвонит снова.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Ремо.

Он снова потянулся к телефону.

— Ремо? — сказал Чиун.

Ремо обернулся. Старый восточный человек улыбался.

— Да, Малый Отец, — сказал Ремо.

— Если Смит идёт сюда, скажи ему принести каштаны.

---

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лицо доктора Гарольда У. Смита излучало всё естественное очарование и сладость моллюска. Оно было сжатым и напряжённым вокруг рта, а его глаза были холодными и немигающими. Его естественное выражение было лимонным скручиванием, и если бы он был старше, он напоминал бы людям о оригинальном Джоне Д. Рокфеллере. За исключением, в отличие от Рокфеллера, Гарольд У. Смит никогда не раздавал десятицентовики голодающим бедным. В припадке безудержной доброй воли он мог бы попытаться найти им работу — работающую на кого-то другого.

Он мог заставить надзирателя перуанского оловянного рудника выглядеть тёплым. Он выглядел как тот тип человека, которого вы хотели бы иметь, представляющим вас, если бы вы пытались договориться о контракте с издателем.

Он сидел на стуле с прямой спинкой в гостиничном номере, напротив Ремо. Серый костюм Смита был безупречно отглажен и без морщин, как будто он был построен из стекловолокна в специализированном автосервисе. Воротник его рубашки казался на полразмера слишком маленьким и был застёгнут плотно, а кончики были сильно накрахмалены. Его полковой галстук Дартмута был настолько жёстким, что казался сделанным из керамики.

Ремо сидел на кровати. Чиун был в углу комнаты, на своём травяном коврике, сидя легко в позе лотоса, улыбаясь, атакуя мешок жареных каштанов, которые Смит принёс с собой. Техника Чиуна заключалась в том, чтобы схватить дно каштана между двумя длинными ногтями и сжать. Ядро ореха выскакивало через верх.

— Как вы нашли нас? — спросил Ремо. — Мы не в нашем обычном отеле.

Смит фыркнул. — Я не думаю, что в этом районе слишком много людей зарегистрированы как «Ремо и Славный Один». Он кивнул в сторону Чиуна, который заморозил свою руку с каштаном на пути ко рту.

— Я сказал Ремо, что мы должны использовать другой отель, Император, — сказал Чиун. — Я не видел причины в том, чтобы мы тратили так много ваших денег в том другом отеле с высокими потолками, особенно когда я знаю, что у вас есть только столько денег и столько требований к ним.

Ремо улыбнулся. Забота Чиуна о бюджетных проблемах Смита могла быть только первым шагом в переговорах о повышении зарплаты.

Чиун жевал каштан. — Сколько стоили эти каштаны? — спросил он.

Смит махнул рукой в знак пренебрежения.

— Нет, — возразил Чиун. — Я настаиваю на том, чтобы заплатить за них. Я думаю, что человек должен платить за то, что получает. Я должен заплатить за эти каштаны. Я ожидал бы этого, если бы работал на кого-то, он заплатил бы мне то, что я стою. Сколько они стоили? Я настаиваю, Император.

— Хорошо, — сказал Смит. — Доллар.

— Ремо, — сказал Чиун. — Дай Императору доллар.

Когда рука Ремо не двинулась мгновенно к карману, Чиун сказал снова, громче: — Ремо. Доллар для Императора Смита.

Ремо неохотно вытащил рулон купюр из кармана и пролистал его, перебирая углы купюр, как будто это была колода игральных карт.

— Ничего меньше пяти, Смитти. У тебя есть сдача?

Смит потянулся к пятёрке. — Нет, — сказал он. — Я буду должен тебе четыре.

Ремо положил купюры обратно в карман. — Неважно, — сказал он. — Я буду должен тебе один.

— Я прослежу, чтобы он заплатил, — сказал Чиун. — Потому что я верю, что человек всегда должен платить за то, что получает. Так всегда вёл себя Дом Синанджу. Каштаны теперь кончились, и Чиун отодвинул пустой мешок, как будто он содержал что-то отвратительное.

Смит посмотрел на Чиуна, жёстким взглядом, а затем сказал мягко: — Руби Гонсалес отвечает за все переговоры о зарплате отныне.

Лицо Чиуна стало кислым.

— Кто?

— Руби Гонсалес, — сказал Смит.

— Это жестоко и нехорошо, — сказал Чиун. — С этой женщиной невозможно говорить.

Ремо засмеялся. Смотреть, как Руби, красивая уличная чёрная женщина, которая теперь была помощником Смита, занимается контрактными переговорами с Чиуном, было бы событием, на которое можно было бы продавать билеты.

— Где Руби? — спросил Ремо.

— В отпуске, — сказал Смит.

— Я так и думал, — сказал Ремо.

— Почему?

— Потому что последнюю неделю это была только работа, работа, работа. Руби — боль в заднице, и её голос звучит как разбивающееся стекло, но у неё есть здравый смысл распределять задания для меня, — сказал Ремо. — Ты просто продолжаешь наваливать их одно за другим.

— Я должен буду поговорить с Руби об этом, — сухо сказал Смит. Он порылся в своём кожаном портфеле, когда-то загарном, но ставшем коричневым от десятилетий воздействия ветра, дождя и солнца, и вытащил телевизионную видеокассету.

— Не могли бы вы дать мне телевизионный проигрыватель, пожалуйста? — спросил он.

— Чиун, у нас всё ещё есть видеомагнитофон? — спросил Ремо. Когда-то они бы не путешествовали нигде без него, потому что это был единственный способ Чиуна успевать за тем, что происходило каждый день в каждой мыльной опере. Но затем телевизионные мыльные оперы стали «реалистичными», что Чиун приравнивал к грязи, и он перестал их смотреть.

Чиун указал на один из четырнадцати лакированных сундуков, которые выстилали стены гостиничного номера и содержали его «немногие личные вещи».

— Он там, — сказал он. — Я никогда не выбрасываю ничего, за что заплатил Император. Я принесу его.

Он поднялся, как облако, плывущее в воздух, открыл верх сундука и наклонился в него. Его крошечное тело казалось почти исчезающим в сундуке, как ребёнок, наклонившийся над ванной, ловящий яблоки на Хэллоуин.

Наконец он вышел с телевизором, поднимая тяжёлый инструмент не с большим усилием, чем если бы это было одностраничное письмо из дома.

Он чуть не выпал из рук Смита, когда Чиун дал его ему. Смит потащил его к телевизору, эффективно подключил к задней части набора, а затем вставил кассету в верхнюю часть.

— Хорошо, — сказал Чиун. — Шоу. Я давно не видел хорошего шоу.

Телевизионная лента начала крутиться, и картина появилась на экране.

Это была картина Уэсли Пруисса в больничной кровати, его лицо было бледным и измождённым, хрустящие белые простыни подтянуты до шеи.

— Хорошо, — сказал Чиун. — Докторское шоу. Докторские шоу лучшие.

— Это Уэсли Пруисс, — сказал Смит.

— Кто он? — спросил Ремо.

— Издатель «Гросс».

— Так ему и надо, — сказал Ремо.

Теодозия была на экране теперь. Она носила белый льняный костюм с брюками. Он был плотно подогнан к её телу, но основной деловой покрой костюма уступил покрою её собственной полной, voluptuous фигуры.

— Слишком толстая, — сказал Чиун. — Женщины всегда слишком толстые в этих шоу.

Теодозия заговорила.

— Только благодаря удаче эта трусливая атака не убила Уэсли. Чтобы убедиться, что никакая такая атака никогда больше не будет иметь шанса на успех, я планирую потратить каждый пенни, если необходимо, состояния Уэсли, чтобы нанять лучших телохранителей в мире для его защиты.

Закадровый голос протянул: — Почему?

Теодозия обернулась. Её глаза сверкнули на закадровый голос.

— Я скажу вам почему, — сказала она. — Потому что я люблю его. Потому что он собирается оставить свой след в этом мире. Потому что то, что он делает здесь, может быть самой важной вещью, сделанной в этой стране со времён Китти Хок. Вот почему. Вот почему я собираюсь убедиться, что он жив. Это отвечает на ваш вопрос?

Камера откатилась назад и показала Теодозию, стоящую перед большим зданием, которое выглядело как особняк до Гражданской войны, разговаривающую с группой репортёров.

— И так обстоит дело здесь, в округе Фурлонг, — сказал голос диктора. Затем лента закончилась, и экран погас.

— И что? — сказал Ремо.

— Это всё, что есть? — спросил Чиун. — Толстый мужчина в кровати и толстая женщина, жалующаяся на всё? Что это за история?

— Это было в сегодняшних новостях, — сказал Смит Ремо.

— Я не смотрю новости, — сказал Чиун.

— Снова, и что? — спросил Ремо.

— Я хочу, чтобы ты получил работу его телохранителя, — сказал Смит.

— Какого чёрта ради?

— Потому что, когда Пруисс переехал в тот округ в Индиане, он сказал, что собирается сделать весь округ экспериментальной витриной для солнечной энергии. Его нужно держать живым, чтобы убедиться, что этот проект продвигается.

— Пусть правительство делает это, — сказал Ремо. — Почему он?

— Потому что ты знаешь так же хорошо, как и я, что правительство не может это сделать, — сказал Смит. — Им потребуется десять лет на принятие законодательства, десять лет на написание правил, десять лет на привлечение загрязнителей к суду, и в конце концов, у нас всё равно не будет программы солнечной энергии, и мы будем сжигать жир в лампах, чтобы попытаться согреться.

Ремо подумал об этом мгновение, затем кивнул.

Чиун сказал: — Жир имеет странный запах.

— Кто пытался убить его? — спросил Ремо Смита.

— Мы не знаем, — сказал Смит. — Кто-то с ножом. Бог знает, у него достаточно врагов. Но мы не хотим, чтобы его убили. Держать его живым — это твоя работа.

Чиун подождал, пока дверь закрылась за Смитом, и сказал: — Это было глупое шоу.

— Это не было шоу, Чиун. Это наша следующая работа: Держать Уэсли Пруисса живым.

— Кто этот Уэсли Пруисс?

— Он публикует журналы, — сказал Ремо.

— Хорошо.

— Почему хорошо? — спросил Ремо.

— Потому что теперь, может быть, мои романы и рассказы будут опубликованы, и я наконец смогу преодолеть это антикорейское предубеждение против великого искусства.

— Твои романы и рассказы не будут опубликованы, пока ты их не напишешь, — сказал Ремо.

— Ты не собираешься обескураживать меня, — сказал Чиун. — Всё, что мне нужно сделать, это положить их на бумагу. Они все здесь. Он постучал указательным пальцем по виску. — Каждое красивое слово, каждая изысканная сцена, каждое блестящее прозрение. Все здесь. Всё, что мне нужно сделать, это положить их на бумагу, и это самая лёгкая часть. Как называется этот журнал?

— «Гросс», — сказал Ремо.

— Да, — сказал Чиун. — Как называется этот журнал?

— Его название «Гросс», — сказал Ремо.

— Хмммм, — сказал Чиун. — Я не знал, что у тебя есть журнал, названный в твою честь.

* * *

Преподобный Хигби Макли не умел читать или писать, но поскольку это никогда не было препятствием для попадания на сетевое телевидение, он очень хорошо манипулировал телевидением, чтобы стать миллионером несколько раз. Он всегда очень хорошо умел считать.

Преподобный мистер Макли нашёл простой трюк продажи членства в своей церкви Божественного Права; пять долларов, чтобы быть дьяконом, десять долларов, чтобы быть министром, пятнадцать долларов за вспомогательного епископа, сто долларов за полное епископство, вместе с пожизненной бесплатной подпиской на журнал Макли, «Божественное Право», почти непостижимая дословная транскрипция сбивчивых размышлений Макли, печатаемая шесть раз в год, более или менее, в зависимости от того, сколько времени требовалось, чтобы копии последнего номера исчезли. Любой полноправный чиновник в церкви Божественного Права имел право на скидки для людей в одежде в большинстве магазинов и бизнесов, и покупка новой машины на 650 долларов дешевле, чем обычная цена, более чем оправдывала одноразовое пожертвование в церковь Макли.

Макли был в своём офисе в подвале массажного салона на Вентура Бульвар в Западном Голливуде, когда его секретарша вошла в его офис. Она тоже не очень хорошо умела читать или писать, но достигла профессионального успеха в жизни в основном благодаря тому, что могла записать 38-22-36 на анкетах. «Уэсли Пруисс был заколот», — сказала она. — Почти убит.

— Да, — сказал Макли неопределённо.

— Я подумала, что вы должны знать, — сказала она. — Может быть, это было бы что-то, с чем вы могли бы что-то сделать.

— Да, — сказал он снова.

Его секретарша поняла, что он, должно быть, думает о деньгах, когда не попытался схватить её в своём офисе. После того как она ушла, Макли продолжил думать. Новое членство снизилось, потому что его не показывали ни в каких сетевых новостях почти три месяца. И он улыбнулся, потому что Бог всегда показывает путь. Он доставил Уэсли Пруисса в руки Хигби Макли. Он созвал «обязательную» молитвенную встречу на следующий день для всех своих западных учеников, или столько, сколько могли одолжить деньги на автобус до Голливуда.

По приглашению Макли появились все сети. Репортёры любили освещать Хигби Макли. Он был лёгкой историей, и в контрасте с его деревенским произношением, они всегда умели выглядеть умными.

Макли повёл своих учеников в молитве, которая благодарила Бога за добро, правду, деньги, биоразлагаемое мыло и быстрорастворимое картофельное пюре, если они были сделаны без каких-либо этих безбожных химикатов. Затем у него были особые благодарения Богу. «В своей милости и милосердии и мудрости, Бог счёл нужным поразить поставщика грязи и скверны, который пытается нести своё отвратительное сообщение Нью-Йорка в сердце Америки, — сказал Макли. Он оглядел аудиторию. — Можем ли мы позволить этому человеку делать это?»

— Нет, — ответили двести голосов, звучащих как пять тысяч и выглядящих как пятьсот в слишком маленькой комнате собраний, которую арендовал Макли.

— Правильно, — сказал Макли. — Запишите это, господа прессы. Сегодня вечером я еду в округ Фурлонг, Индиана, и я собираюсь вести там молитвенное бдение для всех верных, чтобы убедиться, что этот Вестбург Пурс... он сделал паузу, когда его секретарша прошептала ему на ухо, — чтобы убедиться, что этот Вестерли Прунс откажется от своей греховной жизни.

Позже Макли спросили, что, если Уэсли Пруисс не откажется от своей греховной жизни.

Макли был задумчив мгновение. Он научился на опыте, что насыщенные паузы всегда хорошо выглядят во время телевизионных интервью. «Ну, — сказал он наконец, — в этом случае мы должны помнить, что сказал Бог».

— Что сказал Бог?

— Он сказал, что здесь, на земле, работа Бога должна быть сделана людьми.

* * *

Знак на двери гласил «За полезное эффективное лидерство». Под ним больший знак предупреждал: «Держись подальше».

Внутри большой комнаты двенадцать мужчин сидели на стульях с прямой спинкой. Они носили металлические шапки с встроенными в них сенсорными устройствами, и прикреплённые проводами к панелям справа от их стульев.

Двенадцать мужчин смотрели на экран для показа фильмов, всё ещё пустой в передней части ярко освещённой комнаты.

Позади мужчин Уилл Боббин, помощник директора по связям с общественностью Национального института ископаемого топлива, нервно крутил прядь своих редеющих седых волос, затем выключил свет в комнате и включил кинопроектор. Его вентилятор начал жужжать, а затем лампа загорелась, и картина появилась на экране фильма.

Это была картина маленькой комнаты, пустой мебели, за исключением двух деревянных стульев. Дверь сбоку комнаты открылась, и высокий пожилой мужчина, одетый только в белую рубашку и брюки, вошёл. Позади него шла седовласая женщина. Она была слепа и несла белую трость и носила тяжёлые дымчатые очки. Её голубовато-седые волосы были безупречно накручены, и когда мужчина взял её под руку, чтобы помочь ей сесть на стул, она улыбнулась улыбкой чистого тепла и любви. Она выглядела как бабушка из сказок всех.

Боббин оглядел комнату. Двенадцать мужчин смотрели вперёд на пожилую пару на экране фильма. Мужчины не знали этого, но они собирались принять участие в тесте, который навсегда определит их будущее в угольной и нефтяной промышленности. Уилл Боббин разработал тест.

Пожилые супруги сидели на стульях перед экраном, улыбаясь прямо в камеру. Камера, должно быть, была скрыта, ибо улыбки их были непринуждёнными.

Боббин подал знак команде из трёх человек, которые, как он знал, прятались за большим зеркальным стеклом справа от комнаты. Сигнал означал убедиться, что все устройства записи показаний датчиков включены, дабы измерить эмоциональные реакции двенадцати мужчин на то, что они сейчас увидят.

Через несколько секунд пожилая пара перестала улыбаться. Мужчина обнял женщину за плечи и притянул к себе, словно желая согреть её теплом своего тела. Женщина что-то сказала ему, и, пока она говорила, изо рта её повалил пар.

Температура в комнате на экране, очевидно, неуклонно падала. Свободной рукой мужчина поднял воротник рубашки и застегнул его на шее. Он сгорбил плечи, как это делают люди на холоде, стараясь удержать тепло своего тела.

Супруги снова заговорили друг с другом, но фильм был немым, и мужчины в комнате не слышали голосов. Женщина заплакала. Слёзы катились по её розовым пухлым щекам. Камера приблизилась для крупного плана, и на середине лица слёзы превратились в ледяные капли.

Высокий старик встал и подошёл к двери, через которую они вошли. Он попробовал ручку. Она не поворачивалась. Он дёрнул дверь. Слепая женщина всё ещё сидела на стуле, но растерянно вертела головой из стороны в сторону. Старик забарабанил в дверь, но ответа, очевидно, не последовало, ибо лицо его стало печальным, и он вернулся, и снова сел рядом со старухой, пытаясь её утешить.

Фильм продолжался. Пар от их дыхания превращался в лёд на волосах и бровях. Они крепко обнимали друг друга, но когда это не помогло согреться, мужчина снял рубашку и набросил её на женщину. Затем он поцеловал её в губы, и они прильнули друг к другу, крепко сцепившись в объятиях.

Казалось, плёнка на мгновение пропустила кадр, и вот пара снова на экране. Они были в том же положении, с улыбками на лицах, но покрыты льдом и, очевидно, замёрзли насмерть. Боббин услышал, как кто-то в передней части комнаты подавился. Плёнка снова пропустила кадр и показала двух людей, застывших на месте, каждого покрывал слой льда в дюйм толщиной.

Снова пропуск. Боббин услышал, как кого-то начало тошнить. Последние кадры фильма показали людей, теперь покрытых сугробом льда, настолько толстым, что нужно было всматриваться, чтобы различить под глыбой очертания двух настоящих людей.

Боббин остановил последний кадр фильма и включил свет. Он прошёл в переднюю часть комнаты и огляделся. Один мужчина вырвал на пол. Другой прижимал носовой платок ко рту и давился в него. Они были ни на что не годны. Им никогда не продвинуться вверх по топливной промышленности. Некоторые мужчины казались потрясёнными. Они тоже были неудачниками.

Трое мужчин посмотрели на Боббина вопросительными глазами, в которых не было никаких эмоциональных реакций. Они, вероятно, достигнут второго уровня управления.

Но двое мужчин смотрели на Боббина совсем иначе. Их глаза блестели от видения положительного наслаждения. На их лицах были улыбки. Эти двое, знал Боббин, были подающими надежды. Когда-нибудь они будут возглавлять нефтяные или угольные компании.

Боббин заговорил. «Вы только что видели фильм. Вот и всё, фильм».

Мужчина, которого вырвало, продолжал блевать на пол. Остальные смотрели на Боббина.

«Вот и всё, — повторил он. — Фильм. Не то чтобы мы ходили и замораживали людей всё время. Мы вообще никого не замораживали».

Некоторые мужчины с облегчением вздохнули, услышав, что это был бескровный эксперимент. Боббин сделал паузу, чтобы убедиться, что датчики зафиксировали их реакцию на его замечание. Двое мужчин, которым, казалось, понравился фильм, выглядели разочарованными словами Боббина. Но они снова улыбнулись, когда он добавил:

«Нет, мы их вообще не замораживали. Их заморозил кто-то другой». Больного снова вырвало.

«Мы просто их сфотографировали, — сказал Боббин. — Вот и всё. Заморозка была не нашей ответственностью. Кстати, и ваши новостные сети никогда не упоминают ничего подобного, вы никогда не слышите, что они задолжали деньги за топливо, слепая дама никогда не платила за топливо всю свою чёртову жизнь. Но новости никогда об этом не упоминают. Нет. Смерть стариков всегда драматична, поэтому попадает в новости. Но это не вся история, далеко не вся».

Боббин остановился. Этого, безусловно, было достаточно для людей, управляющих записывающими датчиками, чтобы дать ему полные отчёты о лидерском потенциале двенадцати мужчин, всех руководителей среднего звена в индустрии ископаемого топлива.

Боббин чувствовал себя хорошо. Он держал пари, что эта система отбора сработает, и если это так, его репутация будет создана. Для топливной промышленности было дорого и опасно взращивать руководителей высшего звена, а затем, когда они попадали на верхние должности, обнаруживать, что у них есть социальная совесть и чувство ответственности топливных компаний перед общественностью, и все те другие вещи, которые хороши для политических речей, но мешают отчётам о прибылях и убытках нефтяных и угольных компаний. Не говоря уже о годовых дивидендах.

«Мы хотим поблагодарить всех вас, господа, за то, что приехали в Нью-Йорк, — сказал Боббин. — Конечно, вы понимаете, что эта экспериментальная программа хранится в абсолютной тайне, чтобы вы о ней не говорили. Теперь обед подаётся в президентском обеденном зале». Он улыбнулся. Его пальцы потянулись к пряди седых волос перед правым ухом.

«Обед тоже хороший, — сказал он. — Салат с соусом рокфор, вишиссуаз, жареный омар — свежий омар, тоже, никакой заморозки. Думаю, на сегодня с вас хватит замороженного мяса. Наслаждайтесь, наслаждайтесь».

Больного снова вырвало. Неудачник, подумал Боббин. Просто неудачник.

После того как комнату очистили, Боббин махнул в сторону одностороннего зеркала, и в комнату вошёл техник в белом халате.

«Всё взял?» — спросил Боббин.

«Всё взял».

«Когда будет у меня на столе?»

«Завтра».

«Отлично», — сказал Боббин.

Мужчина в белой куртке ушёл. В комнату вбежал помощник Боббина.

«Плохие новости, Уилл, — сказал он.

«Что такое?» — спросил Боббин, раздражённый тем, что ему приходится выслушивать чьё-то представление о плохих новостях в день, который до сих пор шёл так хорошо.

«Уэсли Пруисс всё ещё жив».

«Дерьмо», — сказал Боббин.

«Что мы будем делать? Если он продолжит этот проект солнечной энергии...» Помощник не закончил предложение, но его тон надвигающейся гибели закончил его за него.

«Предоставьте это мне, — сказал Боббин с мрачной улыбкой. — Предоставьте это мне». И он снова начал крутить волосы у правого виска.

---

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Теодозия заняла всё восточное крыло окружной больницы Фурлонга и превратила его в неприступную крепость для Уэсли Пруисса.

Подрядчиков наняли в спешке, дабы наглухо запечатать все переходы между главным корпусом и новым крылом. Тем временем другие мастера накрепко прикручивали стальные листы к дверям и окнам.

Когда работа была завершена, попасть в восточное крыло можно было лишь одним путём. От входной двери на первом этаже, которую круглосуточно охранял полицейский из окружного управления Фурлонга, не существовало никакого выхода из лестничного пролёта вплоть до верхнего этажа, где в единственной занятой палате на кровати покоился Уэсли Пруисс.

Внутри лестничной клетки, у входа на верхний этаж, стоял наёмник-полковник, снискавший славу своими подвигами в африканских войнах. В руках он держал компактный автомат и пистолет «Авто-Маг».

Он был первым из трёх телохранителей, нанятых Теодозией.

За дверью, которую охранял полковник, и вдоль десятифутового коридора от двери до палаты Пруисса расхаживал человек, некогда бывший чемпионом мира по карате в среднем весе. Одним ударом ноги он мог проломить гипсовую стену. Его руки были узловаты и тверды настолько, что годились для забивания гвоздей. Он стал вторым телохранителем.

Третьим был бывший олимпийский чемпион по стрельбе, консультант по вооружениям полицейских управлений Лос-Анджелеса и Нью-Йорка.

Все окна в палате Уэсли Пруисса были закрыты стальными листами, за исключением одного, выходившего на утреннее солнце. Окно выходило на пожарную лестницу, и через него Пруисс мог видеть здание загородного клуба, служившее ему домом, и поле для гольфа округа Фурлонг. На пожарной лестнице у палаты Пруисса эксперт по стрелковому оружию наблюдал за крышей сверху, землёй снизу и металлическими ступенями, ведущими вверх. При себе он носил «Магнум» калибра .357 и полуавтоматический пистолет калибра .22.

В качестве дополнительной меры предосторожности окно за ним было подключено к системе, способной убить разрядом любого, кто попытался бы открыть его без предварительного отключения питания изнутри палаты.

Каждому из троих платили по две тысячи долларов в неделю. Теодозия чувствовала себя в полной безопасности. Никто просто так не войдёт в палату Уэсли Пруисса и не причинит ему вреда. Не при таких-то мерах охраны.

Она остановилась у загородного клуба, ныне служившего поместьем Пруисса, и нарвала розовых и красных цветов. Её шофёр высадил её у единственной действующей двери в восточное крыло больницы.

Полицейский у двери узнал её, но, согласно инструкции, остался за запертой дверью, пока она не произнесёт пароль: «"Гросс" — это прекрасно».

Лишь тогда он впустил её в нижний холл, поспешно закрыв дверь за её спиной. Он проверил её сумочку на предмет оружия, а затем осмотрел букет. Лишь убедившись, что всё в порядке, он произнёс: «Доброе утро, мисс Теодозия».

«Доброе утро. Всё спокойно?»

«Так точно, мадам».

Она поднялась по трём двойным пролётам лестницы на четвёртый этаж. Когда она повернула за угол ступеней у самого верха, то увидела наёмника-полковника в хаки-форме, наставившего на неё автомат.

«Доброе утро, мэм», — произнёс он с отчётливым британским акцентом.

Он тоже проверил её сумочку и цветы, затем повернулся и четырежды постучал в дверь, ведущую в коридор.

Теодозия улыбалась, наблюдая, как её профессионалы выполняют свои профессиональные сверхосторожные процедуры.

Она услышала, как дверь отперли изнутри. Полковник отсчитал до шести, прежде чем открыть её.

«Если она откроется сразу, — объяснил он ей, — человек внутри нападёт».

Он распахнул дверь, и Теодозия вошла внутрь. Эксперт по карате в свободном кимоно и босиком стоял в боевой стойке, расслабившейся лишь при виде Теодозии.

Он тоже проверил сумочку и цветы.

Она снова улыбнулась. Она протолкнулась через распашную дверь в палату Уэсли Пруисса. Эксперт по стрелковому оружию находился на пожарной лестнице, беспрестанно оглядывая окрестности в нескончаемом цикле бдительности.

Уэсли Пруисс всё ещё спал, когда она вошла в комнату, и Теодозия улыбнулась, увидев мягкое, почти мальчишеское выражение на его спокойном лице. А затем её глаза расширились от потрясения.

На груди пижамы Пруисса висела жёлтая бирка с надписью. Она быстро подошла к краю кровати и посмотрела на неё. Это была внутренняя сторона спичечного коробка, от которого оторвали зажигательную полоску. Записка была написана чёрным маркером, лежавшим рядом с кроватью Пруисса вместе с его блокнотом.

В записке говорилось: «Ваши телохранители — отстой». А дальше следовал номер телефона.

Записку прикрепили булавкой к лацкану пижамы Пруисса, и когда она сняла её, Пруисс проснулся и увидел её.

Она сунула жёлтый картон в сумочку.

«Доброе утро, любимый», — сказал Пруисс.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его, затем протянула цветы. Не удостоив их даже взглядом, он бросил их на столик рядом с кроватью.

«Прости, что разбудила», — сказала она.

«Ладно», — ответил он. Его голос был глубок от уныния. «Что мне ещё остаётся делать, кроме как спать?»

«Не говори так, Уэсли. Ты поправишься, как новенький».

«Да. Как новенький калека», — горько произнёс он.

Он отвернулся. Когда он посмотрел снова, то увидел, что она по-прежнему улыбается ему, очень храбро. В награду он тоже улыбнулся.

«Хорошо спал?» — спросила она.

«А как же? Со всеми этими охранниками вокруг кто посмеет меня разбудить?»

«Никто не приходил беспокоить?»

«Нет, — сказал Пруисс. — Я бы даже хотел, чтобы кто-нибудь пришёл. Я бы хотел, чтобы тот парень с ножом вернулся и закончил начатое».

«Не хочу этого слышать, Уэсли», — сказала Теодозия, и её лицо вспыхнуло от гнева. — «Ты важный человек. Ты станешь ещё важнее. Мир не может позволить себе потерять такого человека, как ты».

«Он уже потерял половину меня. Ту, что ниже пояса. Не обманывай меня, Теодозия. Я знаю безнадёжность, когда вижу её. Врачи тоже знают. Травма спинного мозга. Калека».

«Что те врачи знают?» — спросила она. — «Мы найдём других врачей. Лучших врачей».

Он задумался на мгновение, глядя в окно на яркое небо.

«Может, ты и права, — сказал он. — Знаешь, бывают моменты, когда я чувствую, будто в ногах есть какая-то жизнь… словно я почти могу ими пошевелить. Немного и нечасто. Но время от времени».

Он посмотрел на Теодозию, ища какую-нибудь реакцию. Он уловил мимолётную вспышку скорби на её лице, которую она тут же превратила в улыбку, сказав: «Видишь. Никогда не знаешь наверняка». Но её лицо говорило ему об ином. Это было безнадёжно, и она это знала. Он был калекой, обречённым оставаться калекой до конца своих дней.

Он закрыл глаза и больше ничего не сказал. Он открыл рот, чтобы принять обезболивающие таблетки, которые она ему дала, и у него не нашлось слов, когда она начала организовывать перевозку на скорой помощи из больницы обратно в загородный клуб, где его главная спальня была переоборудована в больничную палату. Но это было приятно, даже если он не хотел в этом признаваться, — выбраться из больницы и вернуться домой, пусть даже в новый дом, к которому он ещё не успел привыкнуть.

Когда она вышла во второй половине дня, Теодозия оставила трёх телохранителей в его спальне с приказом ни при каких обстоятельствах не покидать пост.

Перед тем как покинуть здание, она достала из сумочки жёлтый картон и набрала номер, указанный на нём.

* * *

Ремо лежал на кровати в номере 15 мотеля «Фурлонг Баджет Вэлью Доллар», когда в дверь решительно постучала Теодозия.

Когда он открыл, он окинул её взглядом с ног до головы и спросил: «Кто вы? Хотя это не так уж и важно».

«Это вы оставили записку?» — спросила Теодозия.

«Верно. Именно так, — сказал Ремо. — Я видел вас по телевизору. Амброзия или что-то в этом роде».

«Теодозия».

«Заходите».

Он вернулся на кровать, пока Теодозия устроилась на диване.

«Как вы попали в ту больничную палату?» — спросила Теодозия.

«Не отвечай на это, Ремо», — произнёс Чиун, появившись в дверном проёме, соединяющем номер 15 с его собственным номером 17.

«Почему нет?» — спросил Ремо.

«Потому что она вам ничего не заплатила, а даже если бы заплатила, мы не разглашаем своих секретов. Мы продаём своё мастерство, но не знание наших приёмов».

«Очень мудро», — сказала Теодозия.

«На самом деле, это просто звучит мудро, — сказал Ремо. — Даже если бы я рассказал, вы бы не поняли техники».

«Попробуйте меня», — сказала Теодозия. На её лице играла лёгкая улыбка — улыбка женщины, которую неоднократно недооценивали мужчины, полагавшие, что раз у неё достаточно груди на всех, то автоматически следует, что в голове у неё пусто.

«Хорошо, — сказал Ремо, сдерживая собственную улыбку. — Мы заметили охранника на пожарной лестнице, того, что в лестничной клетке, того, что у двери. Плюс болвана, охраняющего главный вход. Мы хотели только попасть в комнату, не причинив никому вреда. Поэтому мы не пошли ни одним из этих путей».

«Так мистически мы явились, облачённые в плащ невидимки», — изрёк Чиун, одарив Ремо предостерегающим взглядом.

Теодозия улыбнулась ему. Чиун улыбнулся в ответ.

Ремо покачал головой. «Нет. Мы сообразили, что вы прикрыли все проходы в комнату, но не прикрыли непроходы, так что мы превратили непроход в проход».

Он кивнул ей.

«Окна, — сказала она. — Вы проникли через окно».

«Этого вы никогда не узнаете, — сказал Ремо. — Вот это настоящий секрет».

«Но как вы добрались до окна? Крыша запечатана, а с боку только одна пожарная лестница, и та охраняется».

«Секрет», — сказал Ремо.

«Да, — подхватил Чиун. — Ремо прав. Это очень секретно. Мы бы хотели рассказать вам, молодая леди, но если мы расскажем, вы расскажете кому-то ещё, а тот расскажет ещё кому-то, и прежде чем вы опомнитесь, все будут знать, как взбираться по гладким стенам и снимать стальные листы с окон, а затем возвращать их на место на спуске. Поэтому мы не можем вам рассказать».

«Благодарю тебя, Малый Отец, — сказал Ремо, — за то, что не рассказал».

Чиун кивнул в знак признательности.

«Сколько?» — спросила Теодозия.

«Сколько вы платите тем трём болванам, что у вас сейчас? Полагаю, коп у передней двери работает бесплатно».

Теодозия кивнула. Чиун прокашлялся.

«Тысяча в неделю каждому», — сказала Теодозия.

«Это значит две тысячи в неделю», — сказал Ремо.

Чиун снова прокашлялся. Ремо проигнорировал его. «Итого шесть тысяч в неделю, — сказал Ремо. — Поскольку мы неизмеримо лучше их, мы не можем применить процентную надбавку. Но давайте скажем, десять тысяч в неделю».

«Слишком много», — сказала Теодозия.

Чиун снова прокашлялся, и Ремо с досадой посмотрел на него, прежде чем снова перевести взгляд на женщину.

«Как хотите, — сказал Ремо. — Мы всегда можем пойти работать к тем, кто хочет от него избавиться».

«Вы знаете, кто они?» — настороженно спросила женщина. В руке у неё был карандаш, которым она сердито тыкала в маленький блокнот, задавая вопрос.

«Нет, но это нетрудно выяснить, если захотим», — сказал Ремо. Чиун снова прокашлялся.

«Так вы думаете?» — сказала Теодозия.

«Я знаю так», — сказал Чиун, прежде чем Ремо успел ответить. Старый восточный человек уверенно посмотрел на молодую темноволосую женщину.

«Хорошо. Десять тысяч в неделю. Охраняйте Уэсли и выясните, кто несёт ответственность за то нападение на него».

Чиун поднял палец. «Не совсем, — сказал он. — Кто оплачивает эти гостиничные номера?»

Теодозия оглядела потёртое покрывало, вытоптанный ковёр, покрытые водяными разводами обои у двери.

«Хорошо, — сказала она. — Я оплачу и номера».

«Отлично, — сказал Чиун. Он торжествующе посмотрел на Ремо, затем наклонился к нему ближе. — «Видишь, — сказал он по-корейски, — как легко всё идёт, если ты оставляешь переговоры мне».

На своём ломаном корейском Ремо сказал: «Чиун, я бы получил те же деньги. Всё, что ты сделал, — это навязал нам ещё одну работу, выяснить, кто напал на Пруисса».

«Я добился того, что нам оплатили гостиничные номера», — сказал Чиун. Его голос повысился от возбуждения.

«Номера стоят нам шесть долларов, ради всего святого, — сказал Ремо. — Ты отдал лишнюю работу за шесть долларов. Неудивительно, что Синанджу — бедная деревня».

«Ты говоришь на ужасном корейском, — сказал Чиун. — Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь».

«Я сказал, что получил бы те же деньги».

«Не получил бы», — настаивал Чиун. — «Переговоры — один из особых навыков Мастеров Синанджу».

«Получил бы», — сказал Ремо по-английски.

«Не получил бы», — сказал Чиун.

Теодозия поднялась.

«Почему бы не поехать со мной сейчас?» — сказала она.

Ремо начал вставать с кровати.

«Не так быстро», — сказал Чиун.

«Что ещё?» — спросил Ремо.

«Ключи от гостиничных номеров, — сказал он. — Отдайте их ей». Он указал на Теодозию, словно ожидая, что она выбежит из комнаты. Она улыбнулась Ремо, который пожал плечами.

«Всё, что скажешь, Чиун. Всё, что скажешь», — устало произнёс Ремо.

* * *

Уэсли Пруисс пил пиво из банки, когда они вернулись в загородный клуб. Теодозия выпроводила трёх телохранителей наружу, затем выхватила банку «Райнгольд Экстра Лайт» из рук Пруисса.

«Эй», — сказал он.

«И тебе привет, — сказала она. — Никакого питья. Ты же знаешь».

«Какая разница?»

Он увидел Ремо и Чиуна, стоящих у подножия его кровати. Он не слышал, как они вошли в комнату.

«Кто эти ребята?»

«Ваши новые телохранители».

Пруисс внимательно их осмотрел, его лицо, казалось, колебалось между хмурым взглядом и брезгливой усмешкой. «Телохранители. Выглядят как раз подходяще, чтобы охранять половину человека».

«Вы были половиной человека ещё до того, как вас ранили, Пруисс», — сказал Ремо.

«Вы так разговариваете со всеми своими нанимателями? Сколько мы платим этим ребятам?» — спросил он Теодозию.

«Ремо, оставь это мне», — прошипел Чиун. — «Не настолько много, насколько мы обычно берём за подобные услуги», — быстро сказал он Пруиссу. — «Но мы согласились просто ради удовольствия защищать такого просвещённого человека, как вы». Он улыбнулся и сложил руки в рукавах своего струящегося зелёного вечернего халата.

«Вот как?» — голос Пруисса всё ещё был настороженным, но на лице проступило удовлетворение от поглаживания эго.

«Да, — сказал Чиун. — Хотите послушать мои стихи?»

«Нет», — сказал Пруисс.

«В другой раз», — согласился Чиун.

«Сомневаюсь», — сказал Пруисс.

«Не сомневайтесь, — сказал Ремо. — Вы будете слушать столько поэзии ун, что сможете её декламировать, Пруисс. Вы выучите её наизусть. На корейском. Вы сможете посвятить нам три часа о раскрывающемся цветке и ещё два часа о пчеле, садящейся на цветок. Вы станете душой любой оргии».

«Не выдавай секрета, — сказал Чиун Ремо.

«Уберите этих двоих отсюда, — сказал Пруисс Теодозии.

«Меня устраивает, — сказал Ремо. — Единственная причина, по которой мы вообще взялись за эту работу, — это чтобы вы могли продолжать своё дело с солнечной энергией. Уж точно не потому, что вы нам нравитесь».

Пруисс махнул рукой, отмахиваясь от солнечной энергии.

Ремо махнул рукой в ответ.

«К чёрту солнечную энергию, — сказал Пруисс. — Мне плевать, если все замёрзнут насмерть».

Теодозия стояла рядом с Пруиссом, глядя на Ремо и Чиуна. Она произнесла ровным тоном: «Не думаю, что Уэсли действительно так чувствует. Это просто напряжение всего».

«Напряжение, мою задницу. Вот что я действительно чувствую», — сказал Пруисс.

«Прекрасно, — сказал Ремо. — Пойдём, Чиун, пойдём отсюда».

После того как они миновали охранников в коридоре, Чиун спросил Ремо: «Почему ты это сказал?»

«Она дёргает за ниточки, — сказал Ремо. — Пусть она работает над ним. Лучше, чем нам с ним спорить».

Они спустились по широкой изогнутой лестнице старого загородного клуба и вышли через главную дверь в приятную весеннюю ночь Индианы.

В конце длинной подъездной аллеи была узкая улица. Напротив стояло воссозданное здание доходного дома.

«Это там это случилось?» — спросил Чиун.

«Да».

«Я хочу это увидеть».

Лунный свет струился через кухонное окно и освещал керосиновую лампу на столе. Ремо пошёл зажечь её спичкой, пока Чиун безошибочно направился к другому концу квартиры-вагона. Когда Ремо зажёг свет, он обернулся и увидел Чиуна, присевшего на корточки и ощупывающего пол.

«Вот здесь стоял убийца», — сказал Чиун.

«Как ты можешь это определить?»

«Потому что он стоял здесь, ожидая Пруисса. Это единственное место в комнате, где половицы не скрипят. Он мог стоять здесь в полной тишине, ожидая своего момента».

Ремо кивнул.

«Нож, брошенный из черноты ночи, — тихо произнёс Чиун, скорее для себя, чем для Ремо. — Это нехорошо».

«Почему?» — спросил Ремо.

Чиун, казалось, проигнорировал вопрос, поднявшись и уставившись на пол. «Человек стоял здесь, — сказал он, — и ждал, пока болтун войдёт в комнату. Затем, с расстояния в двадцать футов, он бросил нож, который едва не лишил Пруисса жизни. Но не совсем. Теперь он был наедине со своей жертвой. Пошёл ли он тогда к нему, чтобы завершить своё дело? Нет».

«Может, его что-то спугнуло», — сказал Ремо.

«Нет», — сказал Чиун.

«Почему нет?»

«У него было время подойти к жертве и вынуть нож. Всё, что ему нужно было сделать, — это повернуть его, и его жертва была бы мертва, а его миссия выполнена. Но он этого не сделал. Он просто вынул нож и сбежал. Почему?»

Ремо пожал плечами.

«Право же, Ремо. Иногда ты очень туп».

«Я рад, что теперь только иногда. Обычно ты говоришь мне, что я всегда очень туп».

«Как хочешь, — сказал Чиун. — Ремо, ты всегда очень туп и никогда не был тупее, чем сейчас».

«Ладно. Скажи ты».

«Да, — сказал Чиун. — Я не думаю, что он намеревался убить Уэсли Пруисса, потому что иначе он бы это сделал. И я думаю, у него была причина забрать свой нож».

«Чтобы не оставлять отпечатков пальцев», — сказал Ремо.

«Он мог бы просто вытереть рукоять, — сказал Чиун. — Он забрал нож, чтобы мы его не увидели. Зачем?»

«Кому какое дело?»

«Тебе должно. Он забрал его, потому что он, вероятно, его идентифицирует».

«Наверное, на рукояти была напечатана одна из тех маленьких бирок: "Если нашли, бросьте в ближайший почтовый ящик. Норман Метатель Ножей гарантирует пересылку"».

Чиун проигнорировал его. Он выпрямился и принял стойку, левая нога впереди правой, словно он фехтовал с воображаемым противником. Он раскачивался взад-вперёд, перенося вес с ноги на ногу. В квартире царила тишина, пока Ремо наблюдал.

«Ремо, — сказал Чиун. — Встань сюда».

Он отступил в сторону, когда Ремо подошёл и встал.

«Теперь покачайся из стороны в сторону».

Ремо выполнил приказ. Половицы заскрипели под его ногами.

Чиун вздохнул. «Я видел достаточно, — сказал он. — Пора нам уходить».

«Так кто же убил бедолагу?» — спросил Ремо.

«Я объясню тебе всё, когда ты будешь способен воспринять то, что я тебе скажу. Но позволь меня предупредить. Мы имеем дело с очень опасным человеком, очень грозным. Его мастерство не сильно отличается от нашего».

«Ты можешь всё это определить, слушая, как половицы не скрипят?»

«Всё выдаёт свои секреты тому, кто их требует, — сказал Чиун. — Я могу сказать тебе ещё кое-что, — добавил он, направляясь к кухонной двери. Ремо задул керосиновую лампу и последовал за ним.

«Да? Что именно?» — спросил Ремо.

«Убийца будет носить толстый чёрный кожаный пояс. Сзади пояс будет наполнен ножами, ножами с красными кожаными рукоятками. И возле гарды каждого ножа будет отпечатан силуэт вздыбленного жеребца».

И затем он спускался по лестнице, медленно качая головой из стороны в сторону. Но когда Ремо догнал его, Чиун больше ничего не говорил. Он сказал, что хочет подумать.

* * *

В ту ночь в мотель было два звонка для Ремо.

Первым был Смит, который пришёл в уныние, когда Ремо сказал ему, что Уэсли Пруисс подумывает отказаться от проекта солнечной энергии.

«Мы не можем этого допустить», — мрачно сказал Смит.

«Не допустим, — сказал Ремо. — Руби уже вернулась?»

«Не раньше чем через неделю».

«Скажи ей, что у меня есть для неё новая работа, если она захочет».

«Что это?» — подозрительно спросил Смит.

«Я знаю парня. Я могу устроить её девушкой "Гросс"».

Второй телефонный звонок был от Теодозии.

«Знаешь, — сказала она Ремо, — ты не так туп, как выглядишь».

«Я знаю, — сказал Ремо. — Это один из моих крестов в жизни, когда люди думают, что я просто ещё одно красивое лицо».

«В любом случае, я работаю над Уэсли. Я заставлю его передумать насчёт солнечной энергии».

«Я знаю, что заставишь, — сказал Ремо. — Когда?»

«Можешь начать завтра утром?» — спросила она.

«Буду там», — пообещал Ремо.

* * *

Раннее утреннее солнце превратило округ Фурлонг в картинку с открытки. Оно золотило крыши маленьких аккуратных зданий и почти выбеливало поля ранней пшеницы. Маленькие рыбные озёра металлически поблёскивали, словно ямы, набитые грудами бриллиантов. Когда солнце поднялось над деревьями, оно заискрилось на росе, которую ночь оставила на тренировочном паттинг-грине перед загородным клубом Фурлонга.

Пруисс лежал посреди грина в больничной кровати. Следы её колёс глубоко вдавились в плотно утрамбованную траву.

Три телохранителя стояли в трёх разных точках вокруг грина, спиной к Пруиссу. Наёмник-полковник и эксперт по стрелковому оружию несли своё любимое оружие. Человек-каратист нёс сирэкэны — заострённые серебряные метательные звёзды — и нервно расхаживал взад-вперёд по примерно трёхфутовому периметру грина.

Теодозия стояла рядом с кроватью Пруисса, рядом с темнокожим мужчиной в расшитом драгоценностями пиджаке-нехру и тюрбане с красным камнем спереди.

Когда Ремо и Чиун приблизились, мужчина схватил нижнюю часть кровати Пруисса и повернул её так, что быстро поднимающееся солнце светило прямо в глаза Пруиссу.

Наёмник-полковник не заметил Ремо и Чиуна, пока они не встали рядом с ним. Его рука потянулась к спусковой скобе пистолета.

«Спокойно, — сказал Ремо, — мы в одной команде».

«Мисс Теодозия», — окликнул мужчина своим отчётливым акцентом. Она посмотрела вверх и увидела Ремо и Чиуна.

«Всё в порядке, полковник», — сказала она.

Полковник ослабил хватку пальца, но всё ещё подозрительно смотрел на Ремо и Чиуна. Люди, которые подходят так бесшумно, могут замышлять недоброе.

«Кто этот придурок?» — спросил его Ремо.

«Не знаю, — сказал полковник. — Какой-то, слышал, индийский мистик».

У Уэсли Пруисса был тот же вопрос.

«Теодозия, кто это, чёрт возьми, такой?»

Маленький индус заговорил.

«Рачмед Байя Бам к вашим услугам, сэррр».

Пруисс проигнорировал его.

«Тео, кто он?»

«Он глава Движения Внутреннего Света», — сказала она.

«Я пожертвовал в офисе», — сказал Пруисс.

«Очень смешно, — сказал Рачмед Байя Бам своим отрывистым высоким голосом. — У sahib очень острое чувство юмора. У меня, Рачмеда Байя Бама, избранного Всемогущим главой Движения Внутреннего Света, тоже. Я человек, который укрощает силу солнца, миротворческую силу вселенной, создателя всего хорошего и сильного. Вот что я делаю, сэрр, — сказал он Пруиссу. Он шипя произносил свои «с».

«Рачмед пришёл помочь», — сказала Теодозия.

«Да, — с отвращением сказал Пруисс. — Помочь себе».

«Уэсли, дай ему шанс, — сказала Теодозия. — Что плохого?»

Байя Бам не обратил на неё внимания. Он медленно приподнял одеяла в ногах кровати Пруисса, обнажив бледные тонкие ноги издателя солнечному свету.

Он встал у подножия кровати и повернул лицо к солнцу. Он поднял руки над головой и начал петь. Иногда слышались слова на английском, но большинство слов Ремо не понимал.

«Что он говорит, Чиун?» — спросил Ремо.

«Он говорит чепуху», — сказал Чиун.

Байя Бам перешёл на английский.

«О, всемогущая сила золотого шара, принеси силу и доброту своей миротворческой силы в эти ноги. Принеси жизнь там, где её нет. Принеси силу там, где есть только слабость».

Пруисс отвернулся от Байя Бама. Выражение на его лице было бы уместным, если бы он увидел, как тот ест пауков.

Байя Бам возложил руки на ноги Пруисса. Он размял мышцы, затем снова поднял руки над головой к солнцу, словно пополняя запас сил, а затем быстро опустился, схватив икроножные мышцы Пруисса и сильно сжав их.

Пруисс поморщился.

«Ой», — сказал он.

Теодозия взвизгнула и обхватила его плечи руками, поцеловав в лицо.

«Уэсли, ты почувствовал. Ты почувствовал», — возбуждённо сказала она.

«Хм», — сказал Пруисс.

«Разве ты не видишь?» — сказала она. — «Ты почувствовал его давление на ноги. Они больше не мёртвые».

Пруисс на мгновение выглядел глупо, затем улыбнулся и повернулся к Рачмеду Байя Баму. Но маленький индус повернулся спиной к Пруиссу и снова смотрел на солнце, теперь уже высоко поднявшееся над линией деревьев, окаймляющей первый фервей поля для гольфа.

«О, священный orb, — сказал Байя Бам. — Мы благодарим тебя в славе твоей силы и за то, что показал нам путь внутреннего света. И мы благодарим тебя за то, что открыл глаза этому неверующему, чтобы показать ему, что все вещи ждут того, кто ведёт праведную жизнь и прославляет твою силу и добродетель. Слава тебе, о, золотой».

Он повернулся обратно и сказал Теодозии: «На сегодня достаточно. Больше мы сегодня ничего не сможем».

«Я почувствовал, — сказал Пруисс. — Я почувствовал. Он сжал мои ноги, и я это почувствовал». Он оглянулся на телохранителей, чтобы поделиться с ними хорошей новостью, но они, по-профессиональному, стояли к нему спиной. Он увидел Ремо и Чиуна и приветствовал их улыбкой.

«Я почувствовал», — сказал он.

«Да, Уэсли, — сказала Теодозия. — Мы знаем».

Она окликнула трёх телохранителей: «Хорошо, давайте закатим мистера Пруисса внутрь, пока он не простудился». Она опустила одеяла кровати на его ноги. Три охранника подошли и начали катить кровать прочь.

Она последовала за ними, но остановилась, чтобы сказать Ремо: «Я должна дать Уэсли обезболивающие для ног».

Рачмед Байя Бам всё ещё стоял, обращённый к солнцу, посреди паттинг-грина. Ремо решил, что если надеть на гориллу бриджи и тюрбан, то всё равно не составит труда найти людей, которые назовут её святым человеком.

«Хочешь поговорить с ним, Чиун?» — спросил Ремо.

«Нет», — сказал Чиун.

Они вошли в большое здание. Они услышали, как Рачмед Байя Бам следует за ними, почти бежит, чтобы не отставать.

Они все прошли мимо трёх телохранителей, стоявших в коридоре снаружи палаты Пруисса, и вошли внутрь. Лицо издателя расплылось в улыбке при виде индуса. Он холодно кивнул Ремо и Чиуну. «Полагаю, вы двое тоже можете остаться», — сказал он.

Байя Бам встал у кровати Пруисса.

«Гуру, — сказал Пруисс. — Я хочу поблагодарить тебя. Ты дал мне первую надежду».

«Сэрр, — сказал Байя Бам. — Это не имеет ко мне никакого отношения. Я лишь сосуд, через который изливается сила солнца».

«Мошенник, — сказал Чиун Ремо. — Следом он скажет, что он и есть источник солнца».

«Солнце — источник, а я лишь проводник, через который оно течёт», — сказал индус.

«Видишь, — сказал Ремо. — По крайней мере, он скромнее тебя».

«Ему бы быть таковым», — сказал Чиун.

«Всё, что я могу иметь, гуру, можешь иметь ты», — сказал Пруисс.

Байя Бам улыбнулся — улыбкой, которую Ремо узнал как улыбку человека, который положил краплёные тузы в игре в стад-покер.

«Солнце сделает тебя целым, — сказал Байя Бам, — потому что солнце может всё. Так не должен ли ты поделиться этой добротой со всеми людьми?»

Пруисс на мгновение выглядел глупо, затем спросил: «Солнечная энергия?»

«Ддда, — сказал индус. — Солнце может исцелить тебя, и оно сделает это, чтобы подготовить тебя к твоей миссии в жизни. Принести солнце и его силу всем людям мира для их блага».

«Это всё, чего ты хочешь?» — спросил Пруисс.

«Да, — сказал Байя Бам. — Это всё». Он сделал паузу. — «У тебя очень красивые наручные часы, сэрр».

Пруисс стянул их с запястья, и они исчезли с его пальцев в складках панталон Байя Бам, прежде чем издатель успел передумать. Теодозия выглядела огорчённой.

«Ты действительно думаешь, что есть надежда?» — сказал Пруисс.

«Больше, чем надежда. Исцеление — это уверенность», — сказал индус.

«Потрогай мои ноги ещё раз?»

Индус покачал головой. «Не сегодня. Достаточно на сегодня. Даже солнцу нужно время, чтобы вырастить дерево».

«Хорошая, Чиун, — сказал Ремо. — Почему бы тебе не записать её, чтобы использовать когда-нибудь?»

Чиун холодно посмотрел на Ремо. Пруисс кивал Байя Баму.

«Я сделаю это, — сказал он. — Тео, проект солнечной энергии снова в деле. И если я исцелюсь…»

«Когда», — поправил Байя Бам.

«Когда я исцелюсь, я посвящу свою жизнь солнцу. Может быть, снимать об этом фильмы. Включить в картины. "Солнечные секс-похождения". Нет. Я подумаю. Может быть, даже откажусь от порно. Превращу "Гросс-Аут" в "Солнечные пятна". Подавать здоровую пищу. Гуавовое желе и какие-нибудь крекеры. Никакого больше замороженного майонеза. Сделать их семейными местами. Приводите детей и всё такое». Его лицо стало мечтательным, когда его голос медленно затих, и Уэсли Пруисс уснул на подушке.

«Гуру, — сказала Теодозия, — ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь».

«Благодарю, маленькая леди», — сказал Байя Бам.

«Он мошенник», — сказал Чиун Ремо.

---

ГЛАВА ПЯТАЯ

Безопасность — это когда не боишься, тебя вызывают к начальству. Эта мысль пришла Уиллу Боббину, пока он, насвистывая, шагал по коридору к кабинету директора по связям с общественностью Национального института ископаемого топлива. Он больше не боялся. Он был уверен в себе.

И потребовалось немало лет, чтобы этого добиться.

Когда он впервые пришёл в институт, он мечтал сделать нефтяную и угольную отрасли дальновидными, чуткими к общественному благу. В своих редких появлениях на телевизионных ток-шоу он держался спокойно и говорил складно, мягко и озабоченно кивая, когда противники нефти нападали на крупных производителей, терпеливо выжидая своего часа, чтобы разгромить их безупречной логикой. Их выпады казались ему какофонией чайковского разлива, а себя он слышал нежной и точной мелодией «Грёз любви».

Он не сомневался, что его выступления замечают наверху. И всякий раз, когда умирал очередной президент нефтяной компании, он лелеял робкую надежду — ту, в которой не признавался даже себе, — что кто-то в отрасли, обладающий воображением и широтой взгляда, заметит его дарования и протянет руку из рядовых, чтобы возвести его в президенты. И тогда он покажет им, как следует управлять нефтяной компанией. Как получать прибыль и при этом оставаться внимательным к нуждам общества. Как совместить итоговую строку компании — прибыль — с итоговой строкой человечества, которая называлась «заботой о благе нашей страны… нет, даже всего нашего вида», как он однажды выразился в интервью.

Но руки ему никто не протянул, и мало-помалу до него стало доходить, что в отрасли его не принимают всерьёз. Начальник любил бросать ему, не отрываясь от бумаг и телефонного разговора: «Да-да, Боббин, весьма любопытно, пришлите мне записку, если будет досуг».

Однажды, прослужив больше десяти лет, он огляделся и обнаружил, что все, кто пришёл вместе с ним, давно поднялись наверх, а он всё сидит на той же беспросветной должности.

Он долго размышлял и заключил, что разница между ними и им в том, что они — ограниченные шовинисты, верящие в ископаемое топливо правым оно или виноватым, и им никогда не подняться до его особой, выстраданной высоты мысли. Правда, все они получали больше пятидесяти тысяч в год и продолжали расти.

Тогда Боббин внимательно посмотрел на отрасль, отвергшую его просвещённые идеи, потом — на закладную своего дома, на счета за обучение детей, на сумму, которую всё ещё был должен за летний домик, и пришёл к выводу: топливная промышленность вознаградила бы его дарования, если бы ей позволили. Но ей мешала алчная американская публика, вечно желающая получить всё даром, и алчное, цепкое правительство, готовое выгрести все прибыли до последнего цента и разбазарить их на недостойных.

Это изящное умозаключение позволило Боббину возненавидеть американского потребителя и американское правительство вместо отрасли, которая его отвергла. И он ненавидел со страстью. Голос его стал одним из самых яростных в отрасли, бичующим безумцев, пустоголовых и халявщиков.

Ушёл вдумчивый, профессорский Боббин ранних лет. Ушли мягкие разъяснения позиции нефтяников в телевизионных студиях. На их место пришёл уличный боец, вечно ищущий преимущества, заглушающий противника криком, произносящий речи, от которых его самого передёрнуло бы десять лет назад.

И пошли повышения. И росло жалованье.

А затем он разработал свою программу отбора будущих руководителей нефтяной отрасли.

— В чём смысл всей этой затеи? — спросил глава лоббистов.

Боббин одарил его самой своей лучшей, всё знающей, язвительной улыбкой.

— В том, чтобы не тот человек никогда не оказался у руля одной из наших компаний.

— Вот как? А что за «не тот»?

— Тот, кем я был когда-то, — сказал Боббин.

Глава института улыбнулся и дал программе зелёный свет. В фильмах о замерзающих стариках снимались профессиональные актёры, а в последующих кадрах под лёд укладывали манекены в натуральную величину.

Боббин сам руководил съёмками и без устали требовал от оператора и режиссёра: «Правды, чёрт возьми, больше правды. Я хочу чувствовать, как эти старые мерзавцы дрожат и корчатся. Я хочу слышать, как твердеет их плоть и стынет кровь. Сделайте это правдиво».

На миг он подумал отыскать какую-нибудь престарелую пару, готовую на договор о самоубийстве и щедрое вознаграждение наследникам, если они согласятся замёрзнуть насмерть перед камерой. Но отверг эту мысль: поиски могли затянуться на месяцы, а картину требовалось снять и программу запустить как можно скорее.

Программа прошла хорошо, и Боббин уже предвкушал повышение, когда вошёл в кабинет начальника. Но взгляд на его лицо вышиб эту мысль начисто, и на мгновение вернулся прежний укол страха, знакомый по временам, когда его вызывали на ковёр.

— Боббин, ты видишь, что вытворяет этот мерзавец?

— Какой мерзавец?

— Уэсли Пруисс. — Начальник, крупный мужчина с тяжёлыми волосатыми руками, потряс перед ним свежей газетой; Боббин уже прочёл эту заметку. — Он продолжает свою затею с солнечной энергией. Казалось бы, человек, ставший калекой, должен иметь достаточно ума, чтобы заняться тем, чем ему положено. Сидеть дома и развлекать себя как умеет.

— Я видел заметку, — сказал Боббин. — Скверные новости.

— Ну?

— Что — ну? — спросил Боббин, и внутри у него что-то оборвалось.

— Ты сказал, что справишься с этим.

Боббин кивнул.

— Так справляйся. В нашем деле нет места людям, которые не понимают своего долга и не исполняют его. Ты улавливаешь мой намёк?

Ошеломлённый, Боббин поднялся и кивнул. Его отпустили коротким кивком головы. Выйдя в коридор, он поклялся себе, что прошёл слишком долгий путь, чтобы теперь его судьбу поломал какой-то издатель мерзостей. Если станет вопрос ребром — хорошая жизнь Уилла Боббина или жизнь Уэсли Пруисса, — что ж, тогда Уэсли Пруиссу лучше пригнуться.

* * *

Убийца стоял в лесу за полем для гольфа округа Фурлонг. Он был невысок, одет небрежно — брюки цвета хаки и жёлтая спортивная рубашка, — и сошёл бы за многих других мужчин в этих краях, если бы не одно обстоятельство: кожа его была такого же оттенка, как рубашка.

Внимание его приковала белка, скачущая по поваленному стволу. Она рванулась на фут, замерла, дёргая пушистым хвостом, рванулась снова — всё в этом торопливом, судорожном ритме.

Медленно убийца наклонился и взял левой рукой маленький камешек. Он подбросил его в воздух, футов на десять, в общем направлении белки. Камешек стукнулся о ствол позади неё, и зверёк сорвался с места, будто его подхлестнули.

Животное промчалось десять футов по бревну, перелетело два фута пустоты, вцепилось в кору толстого чёрного дерева и рванулось вверх, к спасению.

Правая рука убийцы метнулась за спину, к широкому чёрному кожаному поясу, быстрее электрической искры. Одним слитным движением он извлёк нож с красной рукоятью, вскинул его к уху и выпустил.

Нож сделал один ленивый полуоборот и вонзился в хвост белки, рассекая мех и плоть и уходя на дюйм в древесину. Зверёк продолжал карабкаться, но, пригвождённый, не мог сдвинуться и завизжал — тонко, пронзительно, больно.

Визг длился лишь долю мгновения, ибо ещё когда правая рука бросала первый нож, левая уже тянулась к поясу за вторым, и тем же выверенным движением он послал его туда, где отчаянно молотили лапки.

Второй нож тоже сделал неспешный полуоборот, и острие вошло в маленький череп с слышимым треском, пригвоздив животное к стволу. Крик оборвался в горле. Убийца улыбнулся и пошёл к дереву — забрать, вытереть и вернуть на место свои клинки, которых на поясе было шесть.

Но улыбка его не была улыбкой удовольствия. Это была третья белка за день, и в душе шевелилось смутное опасение: предки, оттачивавшие это искусство веками, вряд ли одобрили бы, что потомок поддерживает руку в остроте столь мелкой дичью.

Впрочем, скоро, думал он, скоро будет Уэсли Пруисс.

Но и это не сулило особого удовлетворения, ибо обычный человек для него был не больше белки. Не больше вызова. Не больше угрозы.

Он тосковал по временам, о которых читал и слышал, — по минувшим векам, когда великих убийц посылали против великих убийц.

Нынче, думал он с унынием, не осталось великих, чтобы испытать его и помериться с ним гением в состязании, где второе место означает смерть.

* * *

Уэсли Пруисс спал, когда явились пикетчики. Преподобный Хигби Макли облачился в длинный сюртук и рубашку с потёртым воротником; задний конец галстука у него был длиннее переднего.

За ним шагали сорок человек, большинство с плакатами. На одном было выведено: «Скала веков».

— Что, чёрт возьми, означает этот плакат? — спросил Ремо Теодозию.

Она подошла к окну и прижалась к нему телом, но не отстранилась от прикосновения. Напротив, осталась и прижалась сильнее.

— Какой плакат? — спросила она, глядя вниз.

— Тот, что несёт этот псих.

— Выражайся точнее.

— «Скала веков», — сказал Ремо. — Что это значит?

Теодозия пожала плечами, и это пожатие прошло по её телу, тёршемуся о Ремо.

Пруисс проснулся, когда пикетчики, медленно обходя здание, запели.

— Что там творится? — прорычал он с кровати.

— Танцовщицы прибыли, — сказал Ремо.

— Прогони их, я пытаюсь спать.

Снизу доносились голоса:

…Скала веков, расколотая ради нас,
Позволь мне скрыться в Твоём спасенье…

— Кто притащил пикетчиков? — сонно спросил Пруисс.

— Похоже, преподобный Макли, — сказала Теодозия. — Библейский барабанщик из Калифорнии. — Она прижалась теснее.

— Ну, по крайней мере, это не те бабы-освободительницы, — сказал Пруисс, отвернулся к подушке и закрыл глаза. Ремо почувствовал, как тело Теодозии чуть напряглось.

— Зачем этот Макли пожаловал? — спросил Ремо.

Теодозия ответила с полной уверенностью:

— Его подговорили эти чёртовы нефтяники. По-моему, они стоят за всем, что здесь происходит.

Пруисс на грани сна пробормотал что-то.

— Что, Уэсли? — спросила Теодозия. Но Пруисс уже спал.

— ЦРУ, — сказал Ремо.

— Что?

— Он сказал «ЦРУ».

Темноволосая женщина покачала головой. Её волосы коснулись щеки Ремо.

— С тех пор как «Гросс» напечатал материал об убийцах из ЦРУ, Уэсли убеждён, что за ним охотится управление. Кончился бензин в машине — ЦРУ. Портной оторвал пуговицу — ЦРУ. Это у него вроде помешательства.

— Не знаю, — сказал Ремо. — Они порой вытворяют странные вещи.

— Уж если им кого-то травить, могли бы найти цель получше Уэсли.

— У них людей хватит на всех, — сказал Ремо.

Внизу пение сменилось скандированием:

РАЗ-ДВА, ПОВОРОТ —
ПРУИСС УЙДЁТ,
И «ГРОСС» УЙДЁТ!

— Довольно с них, — сказала Теодозия. — Я вызову полицию.

— Не трудись, — сказал Ремо. — Я их уберу.

Ремо спустился и стал ждать на передних ступенях, пока преподобный Хигби Макли совершит обход загородного клуба.

— Славный плакат, матушка, — сказал он пожилой женщине, проходившей мимо с транспарантом: «Нас не купишь за чечевичную похлёбку».

— Правда? — спросила она, и горькое морщинистое лицо её просветлело.

— Лучший из всех.

— Думаешь, это заставит Пруисса уехать? Обратно в Нью-Йорк, где ему и место?

— Нет, — сказал Ремо. — Разумеется, нет. Плакаты ни на что не годятся, кроме как попадать в телевизор.

— О господи, телевизор. — Её рука потянулась пригладить волосы.

— Совершенно верно, — сказал Ремо. — Вы прямо созданы для этого.

— Вы ведь один из них, правда? — спросила женщина, кивнув на дом.

— Пожалуй, да.

— Ну, вы, вероятно, ничего не можете с собой поделать, будучи итальянцем и всем таким.

— Приятно было побеседовать, матушка, — сказал Ремо, заметив, как Макли огибает дальний угол здания, взмахивая руками, точно дирижёр, управляющий скандированием. Проповедник был крупным мужчиной, и, шагая так, он, по мысли Ремо, нуждался лишь в бороде и цилиндре, чтобы сойти за Авраама Линкольна.

Ремо пристроился рядом, когда тот поравнялся со ступенями.

— Рад приветствовать тебя, сын, — сказал Макли. — Где твой плакат?

— У меня его нет, — сказал Ремо. — Послушай. Наверху больной человек. Нравится он тебе или нет, он болен. Почему бы тебе не уйти и не дать ему возможность выздороветь?

— Ангел дьявола, — сказал Макли. — Послан к нам со злом. Божья воля в том, что он болен, и Божья воля в том, что мы здесь, воинство Господне, стоим на страже. — Голос его звучал пылко, но Ремо видел, что в глазах проповедника нет огня. Он просто читал наизусть то, что повторял, вероятно, сотни раз.

— Я рад, что нам выпала эта маленькая беседа, — сказал Ремо, взял правую руку Макли и стиснул плоть между указательным и средним пальцами. — Уверен, что не могу тебя переубедить?

Макли поморщился.

— Разумеется, есть время и место для христианского милосердия. Даже к тем, кто нас оскорбляет.

— Верно, — сказал Ремо. — Вроде подставить другую щёку.

— Именно, — сказал Макли. Ремо уже уводил его от дома, назад к узкой улице. Словно альпинисты, привязанные к вожаку одной верёвкой, сорок пикетчиков двинулись следом.

Ремо продолжал сжимать плоть между пальцами Макли.

— Уходи теперь, преподобный.

— Да. Я понимаю твою точку зрения.

— Я так и полагал, — сказал Ремо.

— Люди, мы сделали здесь всё, что могли! — крикнул Макли.

По толпе прошёл стон. Пожилая женщина завопила:

— Телевидение ещё не приехало!

— Теперь мы должны вернуться по домам и молиться за этого злого человека, — сказал Макли.

— Давайте подожжём дом! — крикнул кто-то.

— Нет, нет и нет, — закричал Макли. — Христианская любовь победит всё. Наши молитвы — единственное пламя, которое нам нужно. Они зажгут огонь совести даже в таком холодном сердце, как у Вестпорта Пруна.

— Славная речь, — сказал Ремо.

— Вы будете здесь завтра? — спросил Макли.

— Каждый день, — сказал Ремо.

— Хорошо, — сказал Макли. — Только больше не за руку, ладно?

— Если будешь вести себя прилично, — сказал Ремо.

Он отпустил его, и высокий пастырь зашагал прочь по дороге, а за ним потянулась разреженная вереница разочарованных пикетчиков.

---

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Первое оборудование для солнечного отопления доставили ранним вечером в аэропорт округа Фурлонг — асфальтированную площадку, больше похожую на стоянку у универсама, в трёх милях от загородного клуба.

Поскольку по настоянию Рачмеда Байи Бама Пруисс решил всё же продолжать начатое, он потребовал, чтобы индус сопровождал их и лично осмотрел прибывший груз.

Пруисса везли в задней части машины скорой помощи, реквизированной из окружной больницы, а Рачмед Байя Бам помогал скатывать его кресло по пандусам.

Четыре штабеля солнечных панелей, каждый в десять метров, прибыли транспортным самолётом и теперь стояли на подъёмниках у дальнего края полосы. Прожекторы ангара включили, чтобы осветить чёрные коллекторы.

— Похоже на хлам, — сказал Пруисс Теодозии. — Как эта дрянь работает?

— Солнце бьёт по чёрному пластику. Он вбирает тепло и передаёт его трубам, по которым идёт вода. Потом воду прогоняют через радиаторы или что там у них, и дом согревается. — Она махнула рукой в сторону штабелей. — И это только первая партия, Уэсли.

Она шла рядом с Пруиссом, пока Байя Бам катил кресло. Ремо отметил, что шаг у неё лёгкий и пружинистый. Чиун шёл рядом, и глаза его ощупывали темноту вокруг ангара.

Байя Бам остановил кресло в пяти футах от штабелей и отступил, оглядываясь.

— Даже наука воздаёт славную хвалу солнцу, — произнёс он.

Он смотрел заворожённо. Ремо видел лишь горы пластика.

Теодозия заняла место индуса и покатила кресло прочь.

— Рачмед, — резко бросила она ему, — отойди. Они могут рухнуть на тебя.

Он улыбнулся, словно приглашая искупаться в тёплом масле его благоволения.

— Всё в порядке, мисс. Я весьма ловок и…

— Я сказала: отойди, — отрезала Теодозия. — Пока не покалечило.

Она продолжала катить Пруисса прочь. Теперь он был в двадцати футах от панелей. Байя Бам пожал плечами и поспешил следом.

Ремо повернулся, чтобы заговорить с Чиуном, и на мгновение замер. Что-то зацепилось за слух. В любом месте есть звуки, но тренированное ухо умеет выделить из общего гула главное. Сейчас нечто настойчиво билось в его уши, требуя внимания.

Чиун тоже услышал. Голова его склонилась набок, как у оленя в лесу, и всё крошечное напряжённое тело обратилось в слух.

Ремо открыл рот, и в этот миг Чиун рванулся вперёд. Теодозии показалось, что он плывёт, но двигался он с немыслимой быстротой. В то же мгновение Ремо узнал звук: шипение, пыхтение, металлическое горение.

Он бросился следом. Чиун метнулся через кресло Уэсли Пруисса и откатил его к ангару, подальше от штабелей. Ремо одной рукой обхватил Теодозию, другой подхватил Рачмеда, и сила рывка унесла их за угол, где Чиун уже заслонял Пруисса своим телом.

Прошла доля секунды: пыхтение оборвалось, шипение стихло — и грянул рёв. Взрыв разворотил землю под одним из штабелей. Треснул лопающийся пластик, и, заворачивая за угол, Ремо ощутил спиной жар и удар, но они уже были за стеной, и все штабели рванули один за другим, разбрасывая в воздухе стекло и металл. Ударная волна сотрясла угол ангара, а Чиун выглядел безмятежным, словно вернулся с медитации в собственном саду.

Осколки со звоном посыпались на гофрированную крышу, соскользнули вниз и легли у их ног. Теодозия стояла ошеломлённая; Рачмед Байя Бам сжался в углу позади неё.

У Пруисса на лице было привычное сердитое выражение.

— Какого чёрта…

— Бум, — сказал Чиун.

— Бомба, — сказал Ремо.

— Эти чёртовы нефтяники, — выплюнула Теодозия.

Она вышла из-за ангара и посмотрела на полосу, усыпанную осколками, остро поблёскивавшими в свете фонарей.

Из ангара выбегали работники аэропорта, и Пруисс сказал:

— Убираемся отсюда.

— Уже безопасно? — спросил Байя Бам, всё ещё ёжась в углу.

— Да, безопасно, — сказала Теодозия, схватила кресло и быстро покатила его к машине. Рачмед рванулся вперёд и вскочил внутрь, забившись в дальний угол.

Ремо и Чиун смотрели на обломки.

— Близко было, — сказал Ремо.

Чиун кивнул.

— Вот и всё про ножи с лошадьми, — сказал Ремо. — Ни один убийца не работает сперва ножом, а потом бомбой.

Чиун продолжал смотреть на груду искорёженного металла.

— Возможно, — сказал он. — Возможно.

---

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

К тому времени как машина скорой помощи добралась до поместья Пруисса, Теодозия приняла решение. Она оставляла остальных трёх телохранителей на жалованье. Она нервно сжимала руки, когда говорила с Ремо.

— В этом нет необходимости, — сказал Ремо.

— Нет, — сказал Чиун. — Нет необходимости. Если у тебя есть деньги, чтобы их швырять, я знаю одну приятную маленькую деревню, где люди…

— Чиун, — сказал Ремо.

Теодозия покачала головой. Тёмные кудри рассыпались по плечам.

— Нет. Я хочу, чтобы было так. Мне так спокойнее будет спать.

— Как хочешь, — сказал Ремо. — Только держи их подальше от нас.

— Ты это сделаешь, — сказала она. — Я не хочу ни с кем иметь дела сегодня вечером.

Ремо велел трём телохранителям встретиться с ним в старом магазине профессионалов для гольфа на первом этаже бывшего загородного клуба.

Они вошли, словно ожидая засады, осторожно окидывая комнату взглядом, заглядывая за стеклянную стойку и двери.

Ремо тренировался в паттах, вытащив паттер из примерочного мешка клюшек.

— Никто не прячется и в мешках для гольфа, — сказал он, поднимая взгляд.

— Слушай, янки, в чём дело? — сказал наёмник-полковник. — Мы должны быть на дежурстве. Он был крепким мужчиной с усами, закрученными в точки настолько точные, что только садист мог бы наложить такую дисциплину на его лицевые волосы.

Эксперт по стрелковому оружию и человек-каратист кивнули.

— Теодозия решила оставить вас, — сказал Ремо. — Не спрашивайте меня почему.

— «Почему» в том, что мы лучшие из лучших, — сказал полковник.

— Конечно, — сказал Ремо. — Верно. — Он выполнил патт через комнату и остановил мяч в двенадцати футах на маленьком тёмном пятне на зелёном ковре. В магазинах профессионалов всегда были зелёные ковры, понял он. — В любом случае, я просто хотел сказать вам: держитесь подальше от нас. Работайте снаружи или что-то в этом роде.

Он осмотрел мягкую резиновую рукоятку паттера.

— Знаете, как тошно иметь возможность загнать каждый мяч в лунку с одного удара? — сказал он. — Мне больше нравился гольф, когда я иногда промахивался.

— Знаешь, янки, — сказал полковник с лёгкой усмешкой. — Когда всё это закончится…

— Если вы будете охранять себя так же, как охраняли Пруисса в той больнице, — сказал Ремо, — когда всё это закончится, вам повезёт, если останетесь живы.

— Вы американцы всегда напористы, — сказал полковник. Он погладил приклад своего пистолета-пулемёта. — Когда это закончится, только ты и я.

Ремо улыбнулся ему, затем выполнил ещё один патт через пол. Мяч остановился, коснувшись первого тренировочного.

— Ты не кажешься обеспокоенным, янки, — сказал полковник.

— Я же сказал, — сказал Ремо. — Я никогда не промахиваюсь. Один патт — и всегда в лунке.

— Я не говорю о твоей чёртовой игре в гольф, — сказал полковник. — Я говорю о больших вещах. Жизнь и смерть.

— Если хочешь чего-то покрупнее, тебе стоит попробовать «Нассау» за двадцать долларов с прессами на последних девяти лунках, — сказал Ремо.

— Жизнь и смерть, — настаивал полковник. — Знаешь, сколько мужчин я убил?

Ремо выполнил ещё один патт. Мяч остановился, коснувшись первых двух.

— Я видел, кого ты убил, — сказал Ремо. — Нетренированных болванов, которые не могли завязать себе шнурки. Людей, которые записались в солдаты, чтобы есть любого, кого они захватят. Кубинцы, вероятно, худшие бойцы в мире, за исключением французов, и когда они добрались до Африки, они надрали вам задницу и отправили всех ваших мнимых фельдмаршалов домой.

Полковник сделал шаг вперёд и поставил свою ногу на линию патта Ремо.

Ремо уронил ещё один мяч на пол и выполнил патт через ковёр рубящим движением клюшки вверх-вниз. Мяч выскочил из головки паттера и проскользил по полу. Когда он достиг ботинка полковника, вступило в силу обратное вращение, и мяч подпрыгнул в воздух, перелетел через ботинок, и остановился мёртвым на дальней стороне, рядом с тремя другими мячами.

— Ты уберёшь этот чёртов паттер? — прорычал полковник.

— Не обязательно, — сказал Ремо.

Полковник зарычал от гнева, наклонился и схватил один из мячей для гольфа с ковра. Он бросил его через десять футов пространства, отделявшего его от Ремо. Белый, твёрдый как камень мяч помчался прямо в лицо Ремо. Он слегка повернул своё тело влево и поднял свою левую руку рубящим движением, словно циркулярная пила. Мяч был перехвачен рукой Ремо. Он ударил руку без звука и, казалось, повис на стороне открытой ладони Ремо на мгновение. Затем он опустил руку, и две половинки мяча для гольфа упали на пол, аккуратно разрезанные пополам, как если бы хирургическим лазерным лучом.

Трое мужчин посмотрели на мяч для гольфа в шоке.

— Охраняйте снаружи, — снова мягко сказал Ремо.

Они повернулись к двери.

— Полковник, — сказал Ремо. Наёмный офицер, его лицо лишено цвета, повернулся, чтобы встретиться с глазами Ремо.

— Это был хороший мяч, — сказал Ремо. — «Тайтлист Ди-Ти». Я вычитаю из вашего счёта доллар тридцать пять.

* * *

Теодозия поместила Ремо в спальню с одной стороны от Уэсли Пруисса, а Чиуна — в комнату с другой. Её комната была дальше по коридору за комнатой Ремо, а комната Рачмеда Байя Бама — самой дальней в коридоре.

Когда Ремо поднялся наверх, индус уже лёг спать, потому что сказал, что его нервы расшатаны американской склонностью к насилию. Он мог легко, сэрр, быть убитым до того, как его миссия в жизни была выполнена.

Чиун прошипел Ремо:

— Это значит, пока в этой стране есть свободный доллар.

Теодозия уложила Пруисса спать, и Ремо с Чиуном направились в свои отдельные комнаты.

— Кто из вас останется с Уэсли? — спросила она.

— Мне не нравится делить кровать, — сказал Чиун. — Я сплю на своём коврике.

— Но кто-то должен остаться в его комнате, — сказала она. Она беспомощно посмотрела на Ремо.

— Нет, мы не будем, — сказал Ремо. — Никто не может подойти ближе чем на сто футов к этой комнате, чтобы мы не знали. Не беспокойся об этом.

Она не выглядела убеждённой.

— Слушай, если хочешь что-то сделать, — сказал Ремо, — опусти шторы в его спальне. Если это заставит тебя чувствовать себя лучше.

Когда она вышла из комнаты Пруисса, она сказала Ремо:

— Вы забыли своё оружие.

— Нет, мы не забыли.

— Где оно?

— Оно всегда с нами, — сказал Ремо.

— Покажи мне, — сказала Теодозия.

— Оно секретно, — сказал Ремо. Он засунул руки в карманы своих чёрных брюк чинос.

— Дай мне хорошо поспать, — сказала она. — Какое оружие вы используете?

Чиун остановился у двери своей спальни.

— Самое смертоносное оружие, известное человечеству, — сказал он. Он вошёл внутрь.

Теодозия посмотрела на Ремо.

— То же оружие, которое мы использовали, чтобы пройти через те стальные окна в больнице, — сказал Ремо.

— Вы их принесли?

— Да. Никогда не путешествую без них, — сказал Ремо.

Теодозия посмотрела на него подозрительно.

— Ты уверен, что можешь сказать, если Уэсли в опасности?

— Конечно, я уверен. Если это заставит тебя чувствовать себя лучше, я буду спать с открытой дверью сегодня вечером.

Он улыбнулся, и она пожала плечами.

— Надеюсь, ты стоишь того, что я тебе плачу, — сказала она. Она звучала уверенной, что он не стоит.

Он вынул руки из карманов и взял её мягкие руки в свои, поглаживая костяшки большими пальцами.

— Больше, — сказал он. — Иди спать. Это был долгий день.

Почти неохотно она начала идти по коридору, затем остановилась и вернулась в комнату Пруисса и заглянула внутрь.

— Он спит, — сказала она Ремо.

— Хорошо, — сказал Ремо.

— Я хочу, чтобы ты убил любого, кто попытается войти в эту комнату сегодня ночью, — сказала она строго.

— Понял, — сказал Ремо. — Иди спать.

Он вошёл в свою комнату, разделся и лёг на кровать. Было время, годы назад, когда у него были проблемы со сном. Ложиться спать было просто ещё одной борьбой в дне, наполненном борьбами, и он ворочался на своей кровати, пока его истощённое и измученное тело неохотно принимало сон.

Но это было годы назад, ещё до КУР, ещё до того, как Чиун преобразил его во что-то другое, дав ему контроль над его собственным телом, способным заставить его делать то, что он хотел.

Он однажды упомянул изменение в своих привычках сна Чиуну, который засмеялся одним из своих редких смехов.

— Ты всегда был спящим, — сказал Чиун.

Когда Ремо наконец пришёл понять дары, которые дал ему Чиун, он размышлял, что древний кореец был прав. Он был спящим, никогда не в контакте со своим телом. Большинство мужчин используют только небольшую часть своих тел и ещё меньшую часть своих чувств. Ремо был человеком, подтолкнутым к предельному, использующим почти всё своё тело, почти все свои чувства. А Чиун? Чиун был предельным. Секреты веков Синанджу хранились в его уме и теле, и это объясняло, почему этот хрупкий старик, ростом менее пяти футов, весом менее ста фунтов, мог приводить в действие физические силы, которые нужно было видеть, и всё равно не верили.

Теперь для Ремо сон был просто ещё одной функцией жизни, и Ремо контролировал эти функции. Он спал, когда хотел и столько, сколько хотел, и полнота отдыха, которую он выжимал из сна, была настолько велика, что несколько минут отдыха для него были тем же, что часы сна для нормального человека.

И засыпать было самой простой вещью из всех. Это не требовало сознательного желания тела спать. Это просто означало позволить телу делать естественное, что было спать. «Лев никогда не страдает бессонницей», — однажды сказал Чиун. Сон стал делом, сделанным скорее по инстинкту, чем по сознательному желанию. Но Ремо контролировал инстинкт.

Он не думал ни о чём из этого, когда лежал на кровати, потому что в один момент он был бодрствующим, а в следующий момент он спал. Не «маленькая смерть» сна, через которую проходили большинство мужчин. Потому что Ремо жил жизнью без напряжений, раздирающих его ум и тело, потому что он не был в конфликте с собой днём, ему не нужно было убегать от этого конфликта ночью в глубокой коме, которую большинство людей называли отдыхом.

Через тридцать минут он услышал это и был полностью бодрствующим. В коридоре был звук. Чиун тоже услышал бы это, он знал.

Ремо тихо двинулся с кровати к открытой двери своей комнаты. Звук был шагами, мягкими шагами. Это был кто-то босиком, двигающийся по толстому ковровому покрытию коридора, и хотя для большинства людей движение было бы беззвучным, это было только потому, что они привыкли слушать твёрдые щелчки твёрдых ботинок по твёрдым полам. Всё, что меньше этого, было тихо. Но Ремо мог слышать мягкий хруст шерстяного ковра, когда он был вдавлен босыми ногами, идущими по нему, а затем лёгкое освобождение, когда нога поднималась и делала следующий шаг. Это был шипящий звук. Шаги приближались к нему. Он не слышал звука шуршащей одежды.

Маленький человек. Возможно, пять футов шесть или семь. Сто семнадцать фунтов. Длинноногий. Чиун, казалось, знал что-то о человеке, который бросил нож в спину Уэсли Пруисса. Делало ли это убийцу выходцем с Востока? задумался Ремо. Выходец с Востока мог соответствовать физическому описанию человека, медленно и тихо идущего по коридору к комнате Ремо. К комнате Пруисса.

Ремо ждал, пока шаги были всего в трёх футах от его открытой двери, и затем вышел в коридор.

Смотря вверх на него была Теодозия. Она была одета только в белые трусики и лифчик. Она посмотрела на Ремо с удивлением.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Я тестировала тебя, — сказала она. — Просто чтобы увидеть, на работе ли ты.

Ремо покачал головой.

— Ты никогда не узнаешь, как тебе повезло.

— Почему?

— Потому что ты дала инструкции убить любого, кто пытается войти в комнату Пруисса. Если бы ты коснулась ручки этой двери, Чиун убрал бы тебя, прежде чем ты могла бы моргнуть. Не повышая голоса, Ремо сказал: — Всё в порядке, Чиун. Это Теодозия. Возвращайся спать.

Слабый восточный голос пискнул из комнаты Чиуна.

— Спать? Как я могу спать с стадами слонов, грохочущих по коридору в любое время ночи? Я никогда не получу никакого отдыха на этой работе. Горе мне.

— Заходи сюда, — сказал Ремо. — Если только ты не хочешь слышать, как он нудит всю ночь. Он ввёл Теодозию в свою комнату и закрыл дверь за ними.

— Я думала, что была очень тихой, — сказала она. Она, казалось, совсем не стеснялась носить только своё бельё.

— Ты была, — сказал он. — Большинство людей не услышали бы тебя.

— Ты услышал.

— Мы не большинство людей, — сказал Ремо. Он понял, что Теодозия стояла близко к нему, её тело прижалось к его. Она казалась такой маленькой, такой уязвимой, что он поднял её подбородок рукой и наклонился, чтобы поцеловать её в рот.

Её губы на мгновение напряглись, затем расслабились и были сочными и мягкими, когда они скользили против Ремо. Он опустил руки по её голой спине, которая казалась гладкой и смазанной, и поиграл с эластичным поясом её нейлоновых трусиков. Теодозия прижалась к нему серединой своего тела и обвила руками его шею.

Она освободила свои губы, откинула голову назад и улыбнулась ему.

— Что такой хороший парень, как ты, делает в таком месте? — спросила она.

— Просто повезло, полагаю, — сказал Ремо, снова притягивая её близко к своему телу, обвивая руками её голую спину.

Он позволил своему телу взволноваться, и когда это произошло, он вспомнил, как приятно это когда-то было. Теперь это было слишком легко для него, и он никогда не вернёт похотливые радости забивания, когда забивание было трудно сделать. Всё же женщина в его руках доставляла ему удовольствие. Он поиграл с маленьким металлическим зажимом на задней части лифчика Теодозии, но не смог его открыть, как он никогда не мог их открыть, так что он ущипнул эластичный ремень между своим правым большим и указательным пальцем и с небольшим поворотом руки разорвал эластик на две части. Лифчик скользнул вниз по передней части груди Теодозии, когда она пожала плечами, и Ремо почувствовал, как её твёрдые остроконечные груди коснулись его груди.

Он поднял руку к её груди, и она снова прижала свои губы к нему, твёрдо, требовательно, настойчиво, и толкнула его назад к кровати. Он почувствовал, как её пальцы скользят по мускулистой плоти его твёрдого живота, и её длинные ногти рисовали ленивые круги вокруг его пупка.

Она носила сладкие духи, но они были сладкими с запахом открытого воздуха, а не с сладостью сахара и химикатов. Они плыли в ноздри Ремо, и он наслаждался ароматом, когда позволил её телу нести его вниз на кровать. Она лихорадочно царапала пояс его нижних шорт, и Ремо сказал:

— Легко, легко. В чём спешка?

— Легко, мою задницу, — сказала Теодозия и как-то закрутилась на кровати, у них обоих было нижнее бельё снято, и она взбиралась на него.

Хотя он не хотел, чтобы это произошло, это стало слишком большой частью его, чтобы игнорировать, и Ремо вспомнил все шаги, впитанные в него тренировкой Чиуна, и не думая о них, он перешёл от шага один к шагу два к шагу три.

Чиун научил его двадцати семи прогрессивным шагам для секса. Чиун назвал это курсом для начинающих «но достаточным для большинства ваших потребностей, особенно поскольку вы, белые, спариваетесь как коровы в поле». Двадцать семь шагов, и Ремо никогда не находил женщину, с которой он мог бы пройти дальше шага 13, прежде чем она превращалась в покрытую плотью массу дрожащего желе.

Теодозия двигалась вокруг Ремо, когда он проходил через шаги, давление прикосновения к пояснице, царапина ногтя в трёх дюймах от центра подмышки, подтягивание и освобождение маленьких волосков на задней части её шеи. Он чувствовал себя виноватым, готовясь превратить женщину в желе, но он не знал ничего другого, что делать в сексе сейчас, кроме того, чему его научили. Он на мгновение задумался, может ли непрерывное воздействие Теодозии на буйный, извращённый секс в журнале «Гросс» и как любовница Пруисса каким-то образом сделать её невосприимчивой к его процессам.

Он выполнил шаг 13, решив использовать левый локоть вместо правого, но не было видимой реакции от женщины, и впервые он перешёл к шагу 14, включающему обе его руки и внутреннюю часть его правой лодыжки и заднюю часть левого колена Теодозии.

Он остановился, ожидая, что она закричит в пароксизме экстаза.

Она улыбнулась ему сверху и сказала:

— Ты щекочешь меня.

Ремо лёг назад на кровать, на мгновение полностью расслабленный, а затем перешёл к шагам 15 и 16 и 17. На 18 Теодозия начала мурлыкать, и он дошёл до шага 22, прежде чем они соединились в смешанном излиянии тёплого влажного блаженства, которое оставило Теодозию, очевидно, ошеломлённой, а Ремо расслабленным и спокойным, лежащим обнажённым на спине на кровати.

Галантно он сказал:

— Поздравляю.

— С чем? Ты не собираешься говорить мне, что я спасла тебя от гомосексуализма, не так ли?

Она уже сидела в кровати, почти деловито, как если бы страсть последних нескольких минут не имела к ней никакого отношения. Он удивился её упругости.

— Ты в каком-то роде замечателен, — сказал он.

— Разве ты не мил, что говоришь это? — сказала она. — Ах, я обязана всем тем, что живу чисто, ем правильно и ложусь спать рано.

— И часто, — сказал Ремо.

Теодозия засмеялась.

— Хорошо. Ложусь спать рано и часто. Ты тоже не совсем нетренирован. Где ты научился всем этим вещам, которые делал?

— Это длинная история, — сказал Ремо.

— У меня есть время, теперь, когда я знаю, что Уэсли в хороших руках, — сказала Теодозия.

Ремо сменил тему.

— Что насчёт Уэсли? Полагаю, мы держим это нашим маленьким секретом. Я не могу выносить ревнивых любовников.

— Любовников? Ревнивых? Уэсли? Теодозия разразилась долгим полным горловым смехом.

— Что так смешно? Ты женщина Уэсли, не так ли?

— Конечно, я женщина Уэсли. Я веду книги. Я веду бизнес. Я советую ему по бизнесу и инвестициям. Я веду трудовые переговоры для «Гросс». Вот и всё.

— Вот и всё? Ты имеешь в виду, что Уэсли позволил бы такому природному ресурсу, как ты, пропасть впустую?

— Дорогой, — сказала она. — Уэсли импотент. Он не может. Вот почему он держит меня вокруг всё время. Я его оправдание за то, что не выступаю с кем-то другим.

— Какой позор, — сказал Ремо.

— Это так. Больше, чем ты знаешь. Он был как любой другой, когда поднимался. Но когда он добрался до вершины с деньгами и властью и женщинами, карабкающимися по нему, его сексуальное влечение исчезло. Чтобы сказать тебе правду, я думаю, иногда он немного счастлив из-за того ножа убийцы, потому что это даёт ему оправдание за то, что не приходится выступать.

— И ты знаешь, сколько мужчин в Америке мечтают быть в его шкуре? — сказал Ремо.

— А ты знаешь, сколько раз он желает быть в шкуре какого-нибудь пьяного водителя грузовика, который всю ночь пьёт пиво, а потом приходит домой и получает ласки жены? — сказала Теодозия. Она порылась в ящике прикроватного столика рядом с кроватью и нашла пачку сигарет. Она зажгла одну и лёгла рядом с Ремо, глубоко вдыхая.

— Знаешь, я видела первый выпуск «Гросс», — сказал Ремо. — Ты и бык?

— Смешно. Я бы не выбрала тебя быть фанатом «Гросс», — сказала она.

— Фанатом «Гросс»? — спросил Ремо.

— Фанаткой «Гросс». Читателем.

— Нет, — сказал Ремо. — Я ждал мужчину. Его ещё не было дома. У него была копия журнала на столе. Я читал его, пока он не пришёл.

— Если у него был стол, он не звучит как один из наших читателей тоже.

— Да, — сказал Ремо, вспоминая. — У него был стол. Я оставил его в одном из ящиков. В любом случае, я помнил тебя. Но с быком?

— Это дало мне хорошую тренировку для тебя, — сказала Теодозия. Она снова затянулась сигаретой и положила руку на бедро Ремо. — Только шучу. Всё было позировано.

— Даже позировано, — сказал Ремо. — Как, чёрт возьми, ты в это втянулась? Что проходит через твой ум, когда ты знаешь, что картина будет опубликована, и твоя семья и все увидят её?

— Половина моделей — шлюхи, которые ещё не на игле, — сказала Теодозия. — Другие, которые делают извращённые вещи, хотят, чтобы все видели это. Это способ отомстить. Большинство из них были отвергнутыми детьми, и теперь они просто хотят показать всем, что они пропускали, когда их отвергали. Они просто прорабатывают свои проблемы. Если ты еврей и богат, ты идёшь к психотерапевту. Если ты не можешь справиться с этим, но ты достаточно хорош, ты можешь позировать обнажённой с быком.

— Так ты сделала это, а потом что?

— Я была первой девушкой Уэсли. У него тогда была небольшая операция из трёх человек. Так что я попросила работу, и он обнаружил, что я могу делать больше, чем просто сверкать перед камерой. А затем немного позже у него начались проблемы, так что я была хорошей маскировкой для него тоже. Так что я держалась и выжила, и теперь я веду всё для него.

— Так кто пытается его убить? — сказал Ремо.

Теодозия выпустила длинную струю дыма. Она тщетно боролась в чувствах Ремо с её духами, затем проиграла. Она всё ещё пахла сладко.

— Эти чёртовы нефтяные компании, — сказала она. — Мы начали слышать много дерьма сразу после того, как Уэсли сказал, что собирается делать эту вещь с солнечной энергией здесь. Я бы не удивилась им. Вот почему я наняла всех вас.

Она потушила сигарету в пепельнице и перевернулась на бок, к Ремо. Её правая грудь лежала на его левом бицепсе.

— Достаточно разговоров, — сказала она. — Займись делом. За что, по-твоему, я тебе плачу?

* * *

Убийца стоял в тени деревьев за тренировочным паттинг-грином загородного клуба.

Это будет легко, подумал он, наблюдая, как наёмник-полковник марширует вверх и вниз перед входом в здание, неся свой пистолет-пулемёт, тщательно проверяя налево, направо, позади себя, снова и снова, узкий военный человек, выполняющий узкую военную операцию.

Вот этот здесь. Эксперт по карате имел левую сторону дома и половину задней части. Правая сторона и другая половина задней части здания патрулировались экспертом по стрелковому оружию.

Убийце сказали, что есть два новых телохранителя, старый выходец с Востока и молодой американец. Они, вероятно, внутри дома. Тем лучше; он разберётся с ними позже. Сначала первое.

Убийца вышел из тени, прочистил горло, затем медленно скользнул за дерево.

Полковник посмотрел вверх на шум и увидел фигуру, двигающуюся за деревом.

Он вошёл в боевую приседку и начал двигаться через паттинг-грин к тому месту, где он видел движение. Но убийца уже двигался оттуда, обходя слева, и когда полковник приблизился к дереву и протянул к нему своё оружие, убийца был позади него.

Он посмотрел через двенадцать футов, отделяющих их. Он вытащил нож с серебряным лезвием из задней части своего пояса и поднял его над головой. Его рука вспыхнула вниз. На этот раз не было рассчитанного близкого промаха. Нож зарылся в спину солдата, разрезая его одежду, плоть, мышцы и перерезав его спинной мозг. Полковник упал без звука. Его пистолет-пулемёт издал тихий глухой стук, когда ударился о ночную влажную траву лесной подстилки.

Убийца остановился только достаточно долго, чтобы забрать свой нож. Он вытер его о опавшие листья, вернул его на пояс и пересёк паттинг-грин к передней двери загородного клуба. Там он ждал в тени двух больших колонн, обрамляющих переднюю дверь.

Охранники были в ритме, и эксперт по карате будет первым. Он наблюдал за ними. Каждый шестой раз, когда они патрулировали свою часть периметра территории, они приходили к переднему крыльцу проверять. И они чередовали счёт так, что эксперт по карате приходил первым, затем три круга спустя, мастер по стрелковому оружию, и три круга спустя, эксперт по карате. Снова и снова.

Убийца наблюдал за ними часами. Его традиция была знать своего врага, потому что знание было не только силой, знание было смертью. Убийца также наблюдал за шторами, опущенными над окнами в комнате Уэсли Пруисса, и он поймал через одно из непокрытых окон коридора вспышку движения в коридоре, которая, казалось, была женщиной, идущей, предположительно помощницей Пруисса, поскольку он не знал о других женщинах в доме.

Убийца не носил наручных часов; ему не нужно было их носить. Время было фактом его жизни, и его внутренние часы никогда не пропускали удар. Он мог считать секунды без промаха до десяти минут. Он мог чувствовать прохождение минут и не ошибаться даже на тик часов в конце дня.

Ему не нужно было считать здесь, однако, чтобы знать, когда появится эксперт по карате. Конец дома, который он патрулировал, был окаймлён более тяжёлым видом травы, и для острых чувств убийцы, обострённых тем фактом, что он практиковал своё смертоносное искусство, звук босых ног эксперта по боевым искусствам, двигающихся через эту высокую траву, означал, что он готов повернуть за угол и доложить полковнику перед зданием.

Он ждал в тени и слушал. Тихая ночь грохотала звуками. Звери в лесу у дома не смолкали, переговариваясь друг с другом. Ветер имел свой собственный звук, и некоторые виды птиц, которые летали ночью, издавали другой вид звука, когда они парили через воздух. Дом, хотя все были в постели, был так же шумным, как если бы он жил. Водопроводные трубы непрерывно сжимались и расширялись и мягко скрипели в U-скобках, которые держали их к потолочным балкам в подвале. Электрические часы жужжали. Радио тихо гудело. Холодильники включались и выключались автоматически. Было мало мест в мире, которые были действительно тихими для того, кто только слушал.

Бриз, дующий к дому, был прохладным и имел привкус листвы на нём, когда достиг убийцы. Он попробовал его на губах и ждал.

Девяносто секунд спустя он услышал, как босая нога коснулась высокой травы, и мгновение спустя эксперт по карате повернул за угол здания и посмотрел в сторону крыльца. В тот момент убийца вышел из-за колонны. Даже когда он двигался, его руки тянулись за его поясом. Эксперт по боевым искусствам увидел незнакомца и, храбрый и глупый, побежал через землю к нему. На расстоянии десяти футов убийца бросил ножи обеими руками одновременно. На девяти футах они ударили, один в горло, перерезав дыхательное горло, другой наклонно между двумя рёбрами, чтобы пронзить сердечную мышцу. Человек упал без звука, кроме звука его тела, ударившегося о густо-матовую короткую траву тренировочного грина.

Быстро убийца двинулся с крыльца и удалил ножи из мёртвого тела. Человек смотрел на него бессмысленно, его глаза закатывались вверх в его голову, как рыба, умирающая на багре. Он забрал свои ножи, вытер их о белое кимоно мёртвого человека, затем перетащил тело через тренировочный грин и в маленькую рощу деревьев, где он бросил его рядом с телом наёмника-полковника.

Он вернулся на крыльцо. Вся операция убийства заняла меньше двух минут. Он больше не пробовал привкус листвы на губах; вместо этого его ум был поглощён только удовлетворяющим глухим ударом ножей, попадающих в цель. Он видел в своей памяти два тела, лежащие, окровавленные, на земле, и впервые за эту ночь он улыбнулся.

Он хотел сделать это снова. Прошло бы только секунды, прежде чем человек по стрелковому оружию обойдёт угол здания, но эти секунды тикали в его уме, как часы, отсчитывающие вечность. Он не мог ждать.

Он сошёл с крыльца к углу здания. Он присел низко, когда заглянул за угол. Эксперт по огнестрельному оружию был всего в пяти футах, просто шёл снова к задней части здания. Убийца вытащил другой чистый, неиспользованный нож из своего пояса. Ему никогда не нравилось использовать один и тот же нож дважды, прежде чем использовать другие. Он чувствовал, что это неправильно не распределять работу одинаково по всему механизму. Взвесив его в правой руке, он шагнул в коротко подстриженную траву рядом с цветником.

Эксперт по огнестрельному оружию нёс пистолет в руке, так что убийца был тих. Он не хотел, чтобы он выстрелил, чтобы предупредить кого-то ещё. Он поднял нож рядом с правым ухом и отпустил. Лезвие укусило плоть, и эксперт по огнестрельному оружию упал. Его пистолет бесполезно упал на траву. Снова нож был очищен, и тело перетащено через паттинг-грин, чтобы быть помещённым с другими.

Убийца шёл обратно через грин. Было бы легко продолжить, подумал он. Дом, полный спящих людей. Пруисс. Теодозия. Индус. Два телохранителя. Больше крови для его ножей.

Его рука коснулась передней дверной ручки, затем отпустила её. Было бы хорошо, но это было бы непрофессионально. Он сделает то, за что ему платили. Он ушёл обратно в лес.

* * *

Теодозия спала. Ремо снова прошёл шаг 22 из своих 27, но она, казалось, достигала кульминации только когда хотела достичь кульминации, и это поразило Ремо, что она была невосприимчива к нему.

Она спала теперь на его руке, зная, что Пруисс не выйдет из своей кровати, чтобы застать их вместе. Ремо снова открыл дверь коридора. Он лежал в кровати, думая, когда услышал шипящий звук.

— Соооо, — раздался голос из двери, в высоком тоне негодования.

— Да, Чиун, — сказал Ремо со вздохом.

— Вот ты лежишь спариваясь, как все вы люди делаете так хорошо…

— Не критикуй, — прервал Ремо. — Шаг 22 сегодня вечером. Впервые когда-либо.

— Меня не интересуют вульгарные детали ваших вульгарных занятий. Твоя жизнь — вульгарность, и ничто в ней не удивило бы меня, — сказал Чиун. — Но, возможно, ты можешь уделить мне мгновение, чтобы я мог сказать тебе что-то о том, почему ты здесь.

Ремо опустил Теодозию с руки и сел в кровати. Её голова ударилась о подушку с глухим стуком, и она тоже проснулась. Она посмотрела на Ремо, затем на Чиуна, стоящего в дверном проёме, в своём коричневом спальном кимоно.

— Что? — начала она говорить.

Чиун проигнорировал её. Он посмотрел на Ремо.

— Убийца был здесь, — сказал он.

Ремо посмотрел на него с чем-то близким к неверию.

— Да, это правильно, белая вещь, — сказал Чиун. — Смотри на меня с открытым ртом. Пока вы двое вели себя как кролики в коробке, он был здесь.

— Что случилось? — спросил Ремо.

— Он не вошёл в здание. Он двигался снаружи. Он двигался много раз во многих разных направлениях. Он практиковал своё искусство. Он ушёл теперь.

— Уэсли в порядке? — спросила Теодозия. Она начала вставать с кровати.

— Он настолько в порядке, насколько может быть тот, у кого неверная женщина, — сказал Чиун.

— Телохранители, — сказал Ремо.

Чиун поднял руку.

— Ничего не может быть сделано сегодня вечером, — сказал он. — Что произошло, произошло. Мы разберёмся с этим завтра.

Ремо откинулся назад на подушку.

— Теперь, если вы двое можете найти в себе, я бы предложил немного сна, — сказал Чиун.

Без даже шепота звука он покинул комнату. Теодозия смотрела на открытую дверь.

— Как он знает, что произошло снаружи? — спросила она.

— Потому что он Мастер Синанджу, — сказал Ремо. — Иди спать.

Но он не последовал своему собственному совету.

---

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда он прибыл в небольшой служебный блок, где размещалась канцелярия преподобного Хигби Макли, на внутренней двери висела табличка.

На ней было написано: ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ. ОБЩАЮСЬ С БОГОМ.

Во внутреннем кабинете Макли стоял на коленях рядом со своей секретаршей. Они смотрели на распятие на стене.

— О, Господи, сердца их ожесточились, и они не слышат нашего послания, — сказал Макли.

— Аминь, — ответила его секретарша, державшая спину очень прямо, потому что имела привычку падать, когда слишком сильно наклонялась вперёд.

— Открой сердца их Твоей благости, дабы они восприняли наше послание о славе веры, — произнёс Макли. Он протянул правую руку за спину секретарши и коснулся правой груди сквозь тонкую трикотажную ткань её топа.

— Аминь, — сказала она.

— Почему злодеи множатся на земле? — спросил преподобный Макли, обращаясь к куску штукатурки на стене. Он обхватил её грудь правой рукой и почувствовал её мягкий вес. Это, как всегда, послало дрожь вверх по его правой руке.

— Аминь, — сказала его секретарша. Она чуть наклонилась вправо, чтобы вся грудь прилегла к ладони Макли. Он размял плоть.

— Помоги нам избавиться от Пруисса и зла, и так далее, и так далее, и так далее, а остальное я придумаю позже, — сказал Макли.

— Аминь, — сказала секретарша, когда Макли взобрался на неё.

— Не забудь «Аллилуйя», сестра Коринна, — сказал Макли.

— Сначала ты должен дать мне аллилуйя, преподобный, — сказала его секретарша.

— Проси, и получишь, — сказал Макли.

— О, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, — сказала она несколько мгновений спустя.

* * *

Преподобный Хигби Макли, обладатель степеней А.Б.Д., А.Ц.Д., Б.Ц.Д. и Б.Е.Д., сидел за своим столом, когда секретарша ввела Уилла Боббина во внутренний кабинет. Буквы в его имени не означали ничего, кроме трифектов, которые он поставил и выиграл на ипподроме за последние несколько лет. Секретарша задержалась в дверном проёме.

— Напечатай эти буквы как положено, сестра, — сказал он.

— Да, доктор, — сказала она. Она подмигнула ему, что Боббин увидел в полированной стеклянной двери настенного книжного шкафа.

Он ухмыльнулся Макли, который прочистил горло и спросил официально:

— Что я могу сделать для тебя, брат Боббин?

Боббин закрыл дверь кабинета.

— Это то, что я могу сделать для тебя, преподобный, — сказал он. Он скрутил локон волос над правым виском.

— Что ты имел в виду?

— Ты проваливаешься, — сказал Боббин. — Ты здесь уже пару дней, и ничего, кроме зевков.

— Нужно время, чтобы побудить людей выступить против зла, — сказал Макли.

— Чепуха, — сказал Боббин. — Ты не можешь разозлить этих людей против Пруисса, потому что он снижает их налоги. Это правда, и ты это знаешь, и я это знаю, так что давай не будем медлить.

Макли пожал плечами.

— Что ты имел в виду, брат?

— У меня есть кое-что, что их разбудит. Что-то более мощное, чем налоги. Что-то, что заставит этих людей кипеть и маршировать, лишь бы Пруисс убрал свою задницу из города.

— Что же это было бы? — спросил Макли.

— Более мощное, чем деньги, — сказал Боббин. — Секс.

Макли резко посмотрел на него.

— Представь себе, — сказал Боббин. — Доказательство того, что Пруисс здесь не ради солнечной энергии. Он здесь, чтобы превратить этот приятный средний американский округ, где на завтрак едят свиные животы и блины, в порнографическую столицу Соединённых Штатов. Как тебе такое?

— У тебя есть доказательство? — спросил Макли.

— Да.

— Тогда мы достанем этого ублюдка, — сказал Макли. — Это заставит их маршировать.

— Именно моя мысль, — сказал Боббин.

Макли вгляделся в лицо Боббина и после паузы сказал:

— Я ничего о тебе не знаю, мистер Боббин.

— Так и надо.

— Что ты с этого получишь?

— Это действительно имеет значение? — спросил Боббин. — Не можешь поверить, что я делаю это просто, чтобы искоренить зло?

— Это хорошо для писем по сбору пожертвований, — сказал Макли. — Но зачем ты на самом деле это делаешь?

— Скажем так: я получу от этого всё, что захочу.

Макли пожал плечами.

— Как угодно, — сказал он. — Ты говорил о доказательствах того, что Пруисс здесь, чтобы заниматься порнографией. У тебя есть эти доказательства?

— Они будут здесь утренним самолётом из Нью-Йорка.

— Привези их, брат, и посмотрим, что мы можем сделать.

Уходя из здания, Уилл Боббин подумал, что невероятно, как такие дураки могут подниматься на видные должности. Идея Макли продавать служение, чтобы позволить людям покупать со скидкой, была хорошей идеей и, вероятно, единственной идеей, которая когда-либо приходила ему в голову или когда-нибудь придёт. И всё же этого оказалось достаточно, чтобы сделать его национальной фигурой. Уилл Боббин будет играть на нём, как на аккордеоне, чтобы колёса катились, пока не накатятся прямо на Уэсли Пруисса и его схему с солнечной энергией.

В своём кабинете преподобный доктор Хигби Макли посмотрел на дверь, которая закрылась за Уиллом Боббином. Это нефтяная промышленность. Он был уверен в этом. Кто ещё был заинтересован в том, чтобы выгнать Уэсли Пруисса из округа Фурлонг? Что ж, нет закона, который запрещал бы нефтяной промышленности делать Божье дело. Или дело Хигби Макли.

Он будет ждать, чтобы увидеть, какие доказательства прибудут утренним самолётом.

* * *

Чиун шёл по аккуратной траве тренировочного поля к небольшой роще деревьев, за которой земля спускалась по крутому холму, через восемнадцатый фервей, и к лесу за ним.

Ремо следовал за ним.

— Ты знаешь, где они? — спросил он.

Чиун молча указал на два нечётких ряда параллельных линий, тянущихся через поле. Ремо узнал их как, вероятно, следы пят от двух тел, протащенных по траве.

Чиун остановился и посмотрел за большое дерево. Ремо увидел тела трёх телохранителей, аккуратно сложенные.

— Красивая работа, — сказал Чиун.

— Не знаю, — упрямо сказал Ремо. — Я думаю, оружие забирает из этого всё удовольствие.

— Удовольствие? — сказал Чиун. — Что это? То, чему я тебя сейчас учу, — это удовольствие?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Ремо.

— Да, я знаю, — сказал Чиун. — Ты прав. Оружие ослабляет искусство. Но по крайней мере, если кто-то должен его использовать, он должен использовать его хорошо. Наш убийца использует свои ножи хорошо. Видишь. Здесь. Два человека, отправленные безупречно, по одному уколу на каждого. А здесь… — Он указал на тело эксперта по боевым искусствам, — …здесь были использованы два ножа. Один, чтобы убить, и один, чтобы предотвратить крик.

Чиун коснулся тела ногой.

— Ты всё ещё думаешь, что это ножи с красными рукоятями и лошадьми, выгравированными на лезвиях? — спросил Ремо.

Чиун покачал головой.

— Это не предположение. Это знание. И это делает всё опасным.

— Что ж, Пруиссу повезло. У него есть мы.

— Я говорю не об этом Пруиссе. Это опасно для тебя, — сказал Чиун.

— Почему для меня? — спросил Ремо, но Чиун уже начал уходить.

Они вернулись к тренировочному полю, где Пруисс лежал в переносной кровати, повёрнутой так, что солнце светило ему в глаза. Рачмед Байя Бам снова приподнял одеяла над ногами Пруисса и произносил слова солнцу на языке, которого Ремо не понимал. Теодозия смотрела на него одобрительно. Она взглянула на Ремо, когда он и Чиун вернулись, и улыбнулась. Ремо улыбнулся в ответ. Чиун фыркнул.

Тонкий шипящий голос Рачмеда Байи Бама вкрадчиво простирался над поляной, пока он разминал бесполезные ноги Уэсли Пруисса.

— На каком это языке, Чиун? — спросил Ремо.

— Хинди, — сказал Чиун.

— Ты понимаешь это?

— Да. Хотя он говорит на нём плохо.

— Что он говорит? — спросил Ремо.

— Он говорит: «О, солнце. О, да, солнце. Это Рачмед, солнце. Ты слышишь меня, солнце? Я говорю с тобой, солнце. Где ты, солнце? Свети на меня, солнце. Я не хочу обгореть, солнце, так что не свети слишком сильно. Как тебе там наверху, солнце? Тебе когда-нибудь надоедает ходить по кругу, солнце?»

— Да ладно, Чиун.

— Ты спросил, я ответил. Что ты делаешь с истиной, не моё дело, — сказал Чиун.

Пруисс вскрикнул, и Ремо взглянул в ту сторону. Казалось, Рачмед борется с мышцами правого бедра Пруисса.

— Я почувствовал, я почувствовал, — сказал Пруисс.

Теодозия взвизгнула.

— Уэсли, я знала это. Я знала это.

Байя Бам сказал по-английски:

— Благодарим тебя, солнце, о милостивый шар, чей дар — любовь и чья мудрость — в понимании.

— Я думаю, я могу двигать ею, — сказал Пруисс. — Моей правой ногой. Я думаю, я могу двигать ею. Смотри. Посмотри, могу ли я двигать ею, Тео. Смотри.

Женщина наклонилась.

— Немного, — сказала она, но её голос был сомневающимся. — Может быть, я видела, как она немного двигалась.

— Я знаю, что она двигалась, — сказал Пруисс. — Я знаю, что да.

— Благодарим тебя, милостивое солнце, — сказал Байя Бам.

— Я думаю, этого достаточно, Рачмед, — сказала Теодозия. — Уэсли нужно его обезболивающее. Давайте закатим его внутрь.

Байя Бам кивнул. Теодозия подошла к Ремо.

— Что ты нашёл? — спросила она.

— Телохранители все мертвы. Ножи, — сказал Ремо.

— Этот человек — мошенник, — сказал Чиун Теодозии.

— Спасибо, — сказала она холодно. — Но он, кажется, помогает, не так ли? Все мертвы?

— Да, — сказал Ремо.

— Ты думаешь, нам нужна ещё помощь? — спросила она.

Ремо покачал головой.

— Мы просто подождем, пока этот тип с ножами проявится. Он рано или поздно появится.

Теодозия увидела, как Рачмед катит кровать прочь.

— Я должна дать Уэсли его лекарство прямо сейчас, — сказала она.

Ремо смотрел, как она уходит.

— Холодная, наверное, — сказал он. — Но она действительно предана этому Пруиссу.

— Она следит за тем, чтобы давать ему его лекарство вовремя, — сказал Чиун.

— Это то, что я сказал, — сказал Ремо.

— Нет, это не то, — сказал Чиун.

* * *

До того как Фламма стала Фламмой, она была Дуй-Дуй Ла Флюм. Она была «редактором специальных проектов» в нью-йоркском издательском доме. Её самым специальным проектом был издатель, который её нанял, и их офисные совокупления были долгими, сложными, частыми и настолько грязными, что когда издатель в конце концов попал в тюрьму за растление малолетних, кушетку в его кабинете не сохранили и не продали. Новые издатели отнесли её вниз и сожгли у бордюра. Запах держался на нью-йоркской улице днями после этого. Дуй-Дуй Ла Флюм была уволена вместе с кушеткой.

Всё же весь этот опыт был шагом вверх по сравнению с массажным салоном для Дуй-Дуй, которая после его кончины наделила издателя всеми добродетелями, которые могло создать воображение, хотя люди, имевшие с ним дело на менее личном уровне, склонны были считать его особенно злокачественной формой сапрофитного грибка.

Это был лёгкий шаг от кабинета издателя к журналу «Гросс», который только что вставал на ноги. Главное достоинство Дуй-Дуй было в том, что у неё их не было — она сделала бы что угодно. Теодозия сделала первый центральный разворот для Уэсли Пруисса, но Фламма сделала следующие три, нося маскировки, чтобы её не могли узнать как ту же модель. Это Пруисс изменил её имя на Фламму, что, по его словам, звучало стильно. Он также заставил её разработать технику танца живота с горящим сухим горючим в пупке. Это было не так сложно, как казалось, потому что проблема была не в жаре, а в холоде. Сухое горючее горело почти как испарение с пламенем, а испаряющееся вещество охлаждает поверхность под ним. Пупок Фламмы был настолько холодным временами, что она боялась идти на свои уроки танца живота из страха, что расколется надвое в порыве активности.

Уэсли Пруисс был впечатлён её опытом в издательском деле и поручил ей развлекать дистрибьюторов, печатников и покупателей, которым он был должен. Она делала это обычно, позволяя им купить ей напиток, а затем настаивая, чтобы они пошли с ней в кровать прямо сейчас, потому что не могла прожить ни мгновения больше без их тел.

Сначала она пыталась поговорить с некоторыми из них, но они хотели говорить о таких вещах, как валовые доходы и заказы на печать, и проценты возврата, и отчёты о прибылях и убытках, а всё, что она когда-либо помнила с первой работы, — это то, как издатель писал что-то на внутренней стороне спичечного коробка. Он сказал ей, что это отчёты о прибылях и убытках. Он проводил весь ужин в ресторане, потирая её ноги под столом своими, в то время как складывая числа в спичечный коробок, и когда они покидали ресторан, он оставлял спичечный коробок на столе.

У Фламмы была мечта. Ещё до того, как она стала Дуй-Дуй Ла Флюм, она была одержима кино и изводила Пруисса, чтобы он создал киноотдел и снимал фильмы, и если бы его можно было соблазнить, она бы попробовала и это. Но Уэсли никогда не проявлял к ней настоящего интереса, и кроме того, Теодозия, казалось, вцепилась в него и не давала им двоим проводить какое-то реальное время наедине. Наконец Пруисс сказал, что сделает фильм, и Фламма подумала о ремейке жизни Маты Хари или чего-то в этом роде. Она видела себя в роли Греты Гарбо. Она видела интервью, в которых объясняла, что родилась в Анкаре, Турция, в семье большого богатства и положения. Она видела себя получающей награды в Каннах. Она видела себя вытесняющей Кэндис Берген и Рекса Рида с первых полос.

Когда Пруисс сказал ей, что фильм будет называться «Животные инстинкты» и будет включать M;nage ; Menagerie, она была лишь слегка разочарована. В конце концов, даже Грета Гарбо должна была с чего-то начинать. Оттуда — только вперёд и вверх.

А потом, просто так, планы фильма были отброшены. Теодозия объяснила ей по телефону, что это потому, что Уэсли стал калекой и не может сейчас думать о фильмах, но Фламма знала лучше. Она знала, что сука похоронила будущее Фламмы из ревности, пытаясь не дать ей достичь звёздности, которая должна была быть её, и когда Уилл Боббин подошёл к ней, ей было даже не до денег. Но когда он пообещал ей кинопробу в голливудской студии, принадлежащей в основном нефтяным деньгам, она быстро согласилась сдать Уэсли Пруисса и его планы создать грязный киноцентр в округе Фурлонг. Она не чувствовала никакого раскаяния. Девушке когда-нибудь надо начать заботиться о себе.

Боббин встретил её самолёт, когда он приземлился в аэропорту округа Фурлонг. Фламма осмотрелась через огромные круглые солнцезащитные очки и была немного разочарована, не увидев никого, похожего на репортёра или пресс-агента. Она подготовилась к случаю, придумав костюм, который был одновременно таинственным и провокационным. Она носила плащ (таинственный) и под ним была обнажена (провокационно). Она могла пойти в любом направлении, как того требовал случай.

— Теперь слушай, — сказал Боббин, когда они ехали в город на его арендованной машине.

— Вот что я ненавижу в том, что ещё не звезда, — сказала Фламма.

— Что это?

— Люди всегда говорят мне «теперь слушай». Ты думаешь, они говорили это Мэрилин Монро?

— Не если она слушала. В любом случае, извини. Я хочу, чтобы ты встретилась с этим преподобным Макли. Это он собирается сдать Пруисса для нас.

— Кто он?

— Он мошенник-министр по почте из Калифорнии. Но у него много денег, он постоянно на телевидении, и он поместит тебя и твою историю в каждую газету и в каждую телевизионную передачу от побережья до побережья. Мгновенная слава. А затем — серебряный экран.

Фламма улыбнулась.

— Я готова, — сказала она. Она расстегнула пуговицы своего плаща. Боббин посмотрел, сглотнул и потянулся застегнуть их обратно.

— Эй, это Средняя Америка, — сказал он. — Держи это при себе.

— Хорошо, — сказала она. — Преподобный Макли, ты говоришь?

— Да.

— Я буду очень мила с ним. Очень, очень мила.

— Нет, нет, — сказал Боббин. — Именно этого я не хочу.

— Чего ты не хочешь? — спросила Фламма.

— Я не хочу, чтобы ты давала ему что-нибудь, — сказал Боббин. — Держи его нюхающим вокруг тебя, чтобы сохранить его интерес. Но не давай ему ничего.

Он казался очень уверенным в себе, и Фламма сказала:

— Я понимаю, — но она не понимала вовсе. Всё, что она когда-либо получала в жизни, она получала, давая что-то взамен. Может быть, двадцать лет назад ты держала мужчину заинтересованным, не давая ему ничего, но теперь ты держала мужчину заинтересованным, давая ему что-то сразу и убеждаясь, что это хорошо. Потому что если не ты, то кто-то другой.

Но она решила довериться Уиллу Боббину. Ей пришлось. Он был её единственным шансом попасть в кино сейчас.

Боббин ввёл её в кабинет преподобного Макли мимо секретарши, которая холодно смотрела на них, словно чувствуя, что под загорелым плащом скрывается угроза её собственному превосходству 38-22-36.

Макли сглотнул, когда Фламма стояла перед его столом, улыбаясь ему. Он настоял, чтобы Боббин ждал снаружи, потому что хотел сам проверить точность истории женщины.

Боббин ждал на мягком стуле во внешнем кабинете. Он услышал звук шагов внутри кабинета Макли. Он услышал, как двигается мебель. Так же и секретарша. Она подошла к двери кабинета Макли и повернула ручку. Дверь была заперта. Она выругалась про себя и вернулась к своему столу, не глядя на Боббина.

Через несколько мгновений дверь отперлась и приоткрылась. Фламма подмигнула Боббину.

— Хорошо, — крикнула она. — Я делаю то, что ты сказал.

Она выбежала из двери, хлопнув ею за собой. Боббин услышал звук преподобного Макли, ухaj;cego.

Ещё через пять минут Фламма открыла дверь и жестом пригласила Боббина войти. Макли был за своим столом, тяжело дыша. Разочарование окутывало его лицо. Когда Боббин вошёл, Фламма прошептала:

— Всё в порядке. Но это было близко.

— Я проверил историю этой молодой леди, — запыхался Макли, — к моему собственному удовлетворению.

— И?

— И я думаю, это именно то, что нам нужно, чтобы показать людям этой области, что задумал для них такой погрязший в похоти зверь, как Уэстон Прайс. Я позвоню телевизионникам сюда сегодня днём.

— Хорошо, — сказал Боббин. — И Фламма, я вне этого, помнишь?

Она кивнула.

— Я знаю. Я прочитала, что преподобный Макли был здесь, и я вызвалась помочь ему в его битве против антихриста, потому что я увидела свет и поняла, что то, что Уэсли планировал сделать, было злом.

Боббин кивнул.

— Ты могла бы сказать телевизионникам, что Пруисс собирался снять с тобой грязный фильм, но что ты не хотела славы таким путём. Ты бы отказалась от славы, если бы она должна была прийти таким путём.

— За славу я бы съела собачье дерьмо на улице, — сказала Фламма.

— Я знаю это, и ты знаешь это, — сказал Боббин. — Но доверяй мне. Сделай это моим путём. Это сделает тебя более таинственной, и предложения о фильмах польются рекой. Увидишь.

— Классно, — сказала она.

— И оставь меня вне этого, — сказал Боббин.

— Круто, — сказала Фламма.

— Конечно, — сказал преподобный Макли.

---

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Чиун, я в замешательстве, — сказал Ремо.

— Птицы летают, рыбы плавают, — ответил Чиун.

— Это что значит?

— Почему ты всегда удивляешься, когда вещи следуют своему естественному порядку? — сказал Чиун. — Кому и быть в замешательстве, как не тебе?

— Если ты собираешься ехидничать, я пойду со своей проблемой в другое место.

— Продолжай, — величественно произнёс Чиун.

— У меня нет ни одной зацепки по этому убийце. Теодозия говорит — нефтяники, но я не знаю. Я попросил Смита проверить Рачмеда — мерзкий тип. А ещё в городе есть этот неграмотный проповедник. Я не знаю.

— В этом нет ничего необычного, — сказал Чиун.

— Чёрт возьми, Чиун, это важно. Ты перестанешь набирать очки за мой счёт?

— Хорошо. Я извиняюсь.

— Извиняюсь? — сказал Ремо. — Ты действительно сказал «извиняюсь»?

— Да.

— Это первый раз за всё время, когда ты извинился хоть за что-то, — сказал Ремо.

Он откинулся на кровати в своей комнате, с изумлением глядя на Чиуна, который стоял у открытого окна, практикуя свои упражнения на неглубокое дыхание.

— Возможно, у меня раньше не было причин извиняться, — сказал Чиун.

— За больше чем десять лет, ты думаешь, это первый раз, когда ты должен мне извинение?

— Да, — сказал Чиун. — Но я не предполагал, что ты будешь так неучтив в этом вопросе. Считай, что я его отозвал.

— Слишком поздно, — сказал Ремо. — Я его уже принял.

Чиун пожал плечами и продолжил смотреть в окно. Ремо покачал головой. Что-то было не так. Чиун обычно бился часами, прежде чем сдаться в таком важном вопросе, как извинение. Что-то было у него на уме.

— Чиун, что ты знаешь об этом убийце? Что насчёт серебряного ножа с лошадью на нём? Что ты мне не говоришь?

Чиун вздохнул.

— Подожди, — сказал он, подошёл к одному из своих сундуков и осторожно достал из него белую мантию. Он ушёл в ванную переодеться из своего синего утреннего халата.

Ремо узнал расшитую белую мантию как учебное облачение Чиуна. Он надевал её, когда собирался рассказать Ремо что-то большой важности. Слишком часто вещь большой важности оказывалась лекцией о красотах поэзии ун, или о том, как правильно готовить рыбу на пару, или о том, как разжёвывать рис в жидкость и извлекать из него всё питание, не проглатывая ни единой твёрдой крупинки.

Чиун вернулся и медленно опустился в сидячее положение на полу напротив Ремо. Он устроился так же мягко, как частицы пыли, оседающие на мебель в неиспользуемой комнате.

Он сложил руки внутри рукавов своего белого кимоно и посмотрел печально на Ремо, который сопротивлялся порыву сказать Чиуну, чтобы тот заканчивал. С американцем он бы так и сделал. С Чиуном всё приходило в своё время, а это время часто бывало долгим после того, как предел внимания Ремо был растянут до крайности, а затем разбит.

— Это очень важно, — сказал Чиун, — так что будь любезен обратить внимание.

— Да, Малый Отец.

— Ты знаешь, что в прошлом я иногда говорил не слишком лестно о некоторых восточных народах, — предложил Чиун.

— Иногда? — сказал Ремо. — Если я правильно помню, китайцы ленивы и едят кошачье мясо, японцы жадны и алчны, а вьетнамцы засунули бы это в утку, будь отверстие побольше.

— Прошу, — сказал Чиун. — Чья это история?

— Твоя, Малый Отец. Продолжай, — сказал Ремо.

— Правда, что японцы жадны и алчны, и именно поэтому я всегда говорю тебе не иметь с ними дел, потому что никогда не знаешь, когда они обернутся против тебя.

— Верно. Понял, — нетерпеливо сказал Ремо.

— Я не хотел говорить тебе это, пока ты не станешь старше, — сказал Чиун.

— Чиун, я взрослый мужчина.

— В путях Синанджу, но ребёнок. С многим, чему учиться.

— Верно. Многому учиться.

Ремо посмотрел в потолок. Ему стало интересно, кто укладывал потолочную плитку. Он мог видеть синие гвоздики в трещинах между крошащимися картонными плитами.

— Японцы также склонны к большим преувеличениям. Например, они притворяются, будто их императоры произошли от богини солнца.

— Верно. Богиня солнца, — сказал Ремо. Он задумался о поле для гольфа, которое Пруисс закрыл, когда занял клубный дом. Оно длинное или короткое? Там много лунок с водой? Ему бы пришлось пойти и походить когда-нибудь.

— Это верование японцев неверно, как и большинство их верований. — Чиун сделал паузу. — Ремо. Я действительно не знаю, как тебе это сказать.

— Верно. Не знаю, как сказать мне. Может быть, он сыграет партию в гольф перед отъездом.

— Когда-то в Корее было племя, называемое Когурё, — сказал Чиун. — Они были свирепым и воинственным народом с юга, который захватил большую часть того, что теперь является Северной Кореей. Это, конечно, там, где находится деревня Синанджу.

— Верно, — сказал Ремо. — Синанджу на севере. — Он остановился и подумал мгновение. — Эти куку… — сказал он.

— Когурё, — поправил Чиун.

— Они завоевали Синанджу? — спросил Ремо.

— Разумеется нет, — сказал Чиун. — В летописях Синанджу написано, что они попытались это сделать, но Мастер Синанджу — это был не великий Ван, потому что это было до его времени — мобилизовал людей деревни и прогнал их. Фактически, их потери были настолько велики, что Когурё покинули Северную Корею и вернулись в южную часть этой страны.

— Ну и?

— Ну, их воинственные пути впечатлили многих в деревне Синанджу. И многие из молодёжи выбрали уехать с ними. Среди них были мужчины семьи по имени Ва.

— Понятно, — сказал Ремо, который снова начал отключаться. Какое это имело отношение к убийце? Когурё? Ва? Кому было дело?

— Теперь ты можешь не понимать этого, Ремо, — сказал Чиун, — потому что все вы, белые люди, имеете большие головы и большие носы, и большие ступни, и большие руки. Но в такой земле, как Корея, где люди правильного размера, на такие вещи, как размер, смотрят иначе. Люди этой семьи Ва были очень маленькими. Фактически, Ва означает «маленькие люди». Часто дети деревни смеялись над семьёй Ва, потому что они были крошечными. По этой причине они пришли к Мастеру Синанджу и сказали: «Славный Мастер, люди смеются над нами из-за нашего маленького роста. Что мы можем с этим сделать, потому что это несправедливо».

Чиун снова сделал паузу.

— И Мастер — я сказал тебе, что это был не великий Ван?

— Верно. Не великий Ван, — сказал Ремо.

— Хорошо. Мастер тогда сказал: «Храбрость или мастерство человека не определяется размером тела, окружающего его сердце. Люди неправы. И вы должны научиться завоёвывать восхищение жителей деревни своими поступками». Он сказал им, что они должны стать экспертами в чём-то, и это заставило бы людей восхищаться ими и прекратить их оскорбления.

— «В каком роде вещи?» — спросили его, потому что Ва были очень глупой семьёй, как это часто бывает с людьми, которые слишком малы, — сказал Чиун.

— И Мастер сказал: «Научитесь использовать оружие с большим мастерством. Они будут восхищаться вашим мастерством и тогда не будут смеяться над вашим размером. И даже те, кто слишком глуп, чтобы восхищаться мастерством, будут бояться результата вашего, и так они больше не будут смеяться над вами тоже. Таким путём вы победите».

— Верно, — сказал Ремо. — Победите.

— Итак, с помощью Мастера, Ва практиковались и через поколения стали экспертами с ножами, и люди больше не смеялись над ними из-за их маленького размера. Но, получив уважение, они теперь возжелали власти. Так что когда Когурё напали на Синанджу, вместо того чтобы использовать свои навыки, чтобы помочь деревне, они заключили тайное соглашение с захватчиками, что они убьют Мастера, и это оставит деревню беззащитной.

Ремо выпрямил спину и начал слушать. Он услышал слово «ножи» где-то там. Кроме того, голос Чиуна поднялся в интенсивности и высоте, что означало, что он собирался рассказать о людях, пытающихся совершить самое ужасное преступление из всех — покушение на Мастера Синанджу.

Чиун посмотрел на Ремо, как бы для подтверждения, что это был ужасный поступок народа Ва. Ремо попытался выглядеть опечаленным.

— Но, конечно, они потерпели неудачу, — сказал Чиун. — Даже хотя мастерство их лезвий было дано им самим Мастером, ученики не были равны учителю, и он отвёл их лезвия, когда они упали на него, и он уничтожил семью Ва. Кроме одного. Этот один, третий старший сын, сбежал. Мастер взял один из ножей из одного из тел, которые окружали его, и на лезвии, своим ногтем, он выгравировал контур лошади, потому что это был символ чужака в те дни, и он бросил нож вслед за сыном, который сбежал. И он сказал ему, что отныне навсегда он будет изгнан из Деревни Синанджу и что он должен идти со своими хозяевами Когурё и выполнять их приказы, и много таких оскорблений он нанёс несчастному Ва. — Чиун улыбнулся, представляя себе того древнего Мастера, выигрывающего словесную битву с третьим старшим Ва, в то время как тела были сложены по колено вокруг него.

— Эти Ва всегда были подлыми, — сказал Ремо, надеясь, что комментарий был уместным.

— Верно, — сказал Чиун. — Я рад, что ты слушаешь. Мастер также наложил проклятие на Дом Ва в специальном стихотворении, которое он сочинил для этого случая.

— Пожалуйста, Чиун, — сказал Ремо, — никаких стихотворений.

— Это очень важное стихотворение, — сказал Чиун.

— Давай продолжать двигаться прямо, — сказал Ремо.

— Это очень короткое стихотворение, — сказал Чиун.

— Оно не может быть достаточно коротким, — сказал Ремо. — Что случилось с оставшимся Ва?

Чиун посмотрел обиженно.

— Выживший Ва ушёл с Когурё, и они вернулись в южную часть Кореи, в провинцию Кая, из которой они происходили. Вскоре они контролировали весь Юг, но аппетит завоевателя никогда не насыщается, и поскольку они знали, что Мастер ждал их, если они снова пойдут на север, вместо этого они пошли на восток, через пролив Цусима и на остров Кюсю в Японии. Они построили лодки, чтобы нести своих лошадей, потому что в Японии в то время не было лошадей. К этому времени хитрый Ва стал главным советником лидера Когурё.

Чиун остановился, как если бы это был конец истории.

— Ну? — спросил Ремо.

— Это всё, — сказал Чиун. — Кроме стихотворения.

— Нет, нет. Это не может быть всё, — сказал Ремо. — Я знаю, что должно быть больше, чем это.

— Если ты настаиваешь, чтобы я заполнял каждое маленькое пустое место…

— Я настаиваю, — сказал Ремо.

— Когурё быстро завоевали всю Японию, потому что люди, которые были там тогда, не имели никакой способности защищаться, и Когурё были воинственными и страшными, и кроме того, у них был Ва, чтобы советовать им, и это всё.

— Несколько вопросов, — сказал Ремо.

— Почему ты всегда должен задавать вопросы, когда история совершенно ясна?

— Ты говоришь мне, что этот Куку…

— Когурё, — сказал Чиун.

— Они завоевали Японию?

— Верно.

— Как долго они там оставались? — спросил Ремо.

— Очень долго.

— Что случилось с настоящими японцами? — спросил Ремо.

— Они были уничтожены по приказу Ва, — сказал Чиун. — Все умерли. Все, кроме немногих, которые спрятались на севере Японии и всё ещё прячутся там сегодня. Они называются айны, и они большой, беловолосый, волосатый народ.

— Так что ты говоришь мне, что японские императоры не произошли от богини солнца или чего-то в этом роде, а от этих корейских всадников.

Чиун печально кивнул.

— Ты имеешь в виду, что японцы, которых ты всегда оскорбляешь, на самом деле корейцы, которые приплыли на лодках?

— Ты мог бы сказать это, если бы ты был недобр, — сказал Чиун. Его карие глаза вспыхнули.

Ремо засмеялся.

— Ты имеешь в виду, что ты связан с японцами?

Чиун сердито отвернул голову.

— Что случилось с Ва? — спросил Ремо.

— Он стал советником, защитником и телохранителем как короля, так и императора. У него было много детей, которые следовали его стопам, и им он обучал путям ножа, как Мастер, который не был Великим Ваном, обучил их так много лет назад.

— И ты думаешь, что парень, который ударил ножом Пруисса, один из Ва? — спросил Ремо.

Чиун кивнул.

— Я слышал, что их услуги были на рынке. В здании через улицу я видел, где стоял убийца. Это было место, где твой вес заставлял половицы скрипеть. Но они не скрипели под моим весом. Убийца был не тяжелее меня. И внизу были другие улики. Расстояние, которое он выбрал для своей атаки. Угол раны от ножа. Затем мы видели на траве внизу, как он тащил тела мужчин через траву, потому что у него не было физической силы, чтобы нести их. Он Ва, и это делает это очень опасным.

— Для кого? — спросил Ремо.

— Для тебя, — сказал Чиун.

— Почему для меня?

— Ты не хотел слышать стихотворение. Оно отвечает на всё, — сказал Чиун.

— Хорошо, хорошо. Стихотворение, — сказал Ремо.

Чиун снова кивнул, как если бы чтение было его правом.

— Ты будешь помнить, я сказал тебе, что Мастер наложил проклятие на выжившего Ва. Это стихотворение.

— Какое оно? — спросил Ремо.

— Мастер сказал… оно не переводится очень хорошо.

— Просто дай мне основы, — сказал Ремо.

— Мастер сказал Последнему Ва:

   Поскольку я обучил тебя этому злу,
   Я должен быть наказан за твои проступки.
   Я наказываю себя, не позволяя себе прийти за тобой и убить тебя.
   Это моё покаяние.
   Но, услышь это, злодей.
   Через бесчисленные века времени мои сыновья будут охотиться на твоих сыновей.
   Я даю этот долг нерождённым поколениям.
   Молодые Мастера Синанджу будут выслеживать Ва и убивать их, когда найдут их.
   Это моё проклятие. И твоя судьба.

Это сказал Мастер Ва.

Чиун посмотрел на Ремо.

— Ты понимаешь теперь, почему это опасно для тебя?

— Нет, — сказал Ремо.

— Ты действительно кусок глины, — сказал Чиун. — Я царствующий Мастер Синанджу. Проклятие Мастера мешает мне поразить Ва. Только ты должен сделать это, без моей помощи.

Ремо пожал плечами.

— Так мы сталкиваемся с убийцей, обученным Синанджу, — сказал он.

— Да, — сказал Чиун. Он повесил голову в стыде.

— И японцы, которых ты всегда унижаешь, на самом деле твои родственники, — сказал Ремо.

Чиун ничего не сказал.

— Тебе должно быть стыдно, — сказал Ремо.

Чиун посмотрел вверх.

— Помни, — сказал он, — японцы Ва не произошли от жителей деревни Синанджу. Только от Когурё, которые были уродливым народом, единственным мастерством которого была верховая езда на лошади.

— Я никогда не хочу слышать, как ты снова унижаешь японцев, — сказал Ремо. Он пожал плечами. — В любом случае, ничто из этого не помогает. Мы всё ещё не знаем, на кого работает Ва. Кто его нанял?

Чиун улыбнулся.

— Кто знает? Японцы жадный и алчный народ. Они работали бы на кого угодно.

Он быстро встал на ноги, указывая, что урок окончен.

Телефон в комнате зазвонил, и parched голос Смита сказал:

— Ты должен знать, что Уилл Боббин в городе.

— Кто?

— Уилл Боббин, — сказал Смит. — Он прилетел прошлой ночью. Он представляет индустрию ископаемого топлива, прямо из их главных офисов в Нью-Йорке.

— Хорошо. Я буду следить за ним.

— И пассажирский список показал, что женщина, которая путешествовала только как Фламма, прибыла в округ Фурлонг сегодня утром.

— Понял, — сказал Ремо. Он всё ещё думал о прибытии Уилла Боббина. Возможно, Теодозия была права, и нефтяные компании стояли за нападением на Пруисса. Возможно, они наняли убийцу Ва, чтобы сделать его.

— И у нас есть сводка по Рачмеду Байя Баму, которую ты просил, — сказал Смит.

— Что он из себя представляет?

— Он возглавляет что-то, называемое церковью Внутреннего Света. Насколько мы можем понять, он единственный член, но, кажется, зарабатывает на жизнь тем, что его принимают богатые. Его брат — индийский делегат в Организации Объединённых Наций.

— Байя Бам, — сказал Ремо. — Тот, кто всегда делает антиамериканские речи?

— Да, — сказал Смит. — Тот самый. Из того, что мы можем собрать, Рачмед — карманник и был однажды арестован на стадионе «Янки» на игре Мировой серии. Дипломатический иммунитет его брата освободил его. И есть истории, что они оба управляют особенно отвратительным борделем в Индии, специализирующимся на молодых девушках.

После того как Смит повесил трубку, Ремо пошёл в квартиру Теодозии в конце широкого коридора. Она сидела в атласном халате, лицом к туалетному столику, накладывая свежий макияж вокруг глаз. Ремо вошёл без стука, и она посмотрела на него с удивлением, которое смягчилось до улыбки приветствия. Он увидел ключи от своего номера мотеля на туалетном столике.

Ремо встал за ней, положил правую руку на её плечо и осмотрел её лицо в зеркале. Ему всё ещё было трудно поверить. Двадцать два шага, и она была почти невосприимчива к ним. Этого никогда не случалось раньше. Чиун однажды сказал ему, что корейские женщины регулярно подвергались всем двадцати семи шагам «метода», как он это называл, но Ремо видел корейских женщин древней деревни Чиуна Синанджу, и он подозревал, что двадцать семь шагов могли быть в такой же степени для пользы мужчины, как и женщины — чтобы дать ему что-то, о чём думать, кроме его партнёрши и того, как она выглядит.

— Ты знаешь женщину по имени Фламма? — спросил Ремо.

— Фламма? Что ты знаешь о ней? — сказала Теодозия. Она повернулась на своей скамье, чтобы посмотреть на Ремо.

— Кто она? — спросил Ремо.

— Она иногда работает на Уэсли, — сказала молодая женщина. — Она… э-э, развлекает его.

— Какого рода работа… э-э, развлекает? — спросил Ремо.

Теодозия сделала паузу.

— Хорошо, — сказала она, как будто заставляя себя сказать правду. — Она в некотором роде на зарплате как шлюха. Когда важные люди из других городов навещают Уэсли, Фламме поручают убедиться, что они наслаждаются. Она также позирует для некоторых картинок для «Гросс». Что насчёт Фламмы?

— Она в городе.

Лицо Теодозии сморщилось. Бессознательно она начала ковырять лак на своих блестящих ногтях.

— Что, чёрт возьми, она здесь делает?

— Я не знаю. Она прибыла сегодня утром. Есть ещё кто-то в городе тоже.

— Кто?

— Имя Уилл Боббин что-нибудь тебе говорит?

— Нет. Должно ли?

— Он большая шишка в топливной индустрии.

Она быстро встала и посмотрела на Ремо, почти торжествующе.

— Вот, — сказала она. — Снова нефтяной бизнес. Эти ублюдки.

— Ты действительно уверена в этом, не так ли? — спросил Ремо.

— Ни у кого другого не было никакой причины пытаться убить Уэсли, — сказала она. — Ни у кого, кроме этих людей.

— Хорошо, — сказал Ремо. Он положил руки на плечи женщины и притянул её близко к себе.

— Рачмед, — сказал он.

Она отстранилась.

— Что насчёт него?

— Он мошенник, — сказал Ремо. — Он сутенёр и карманник. Он управляет борделем для маленьких девочек.

Теодозия, казалось, расслабилась.

— Я знаю это, Ремо. Я знаю всё об этом.

— Тебя это не беспокоит?

— То, чем Рачмед был раньше, не важно, — сказала она. — Сейчас он целитель, и он помогает исцелить Уэсли.

— Ты действительно не веришь в это насчёт поднятия одеял и позволяя солнцу светить на его ноги, не так ли?

— То, что я думаю, не имеет значения. То, что ты думаешь, тоже. Что важно, так это то, что Уэсли думает, что это помогает. Он хочет жить снова. Это стоит больше, чем что-либо.

— Как скажешь. — Ремо попытался притянуть её к себе. Двадцать два шага, и она показала почти никакой реакции. Ему бы хотелось попробовать это снова.

Она подняла руку между их телами, чтобы держать его away от неё, не будучи очевидным отказом.

— Ты был занят, — сказала она. — Как ты всё это узнал?

— Не забывай, леди, ты платишь нам высшую цену. Достаточно денег, чтобы нанять людей, чтобы помочь, — солгал Ремо.

— Когда прибыл Боббин? — внезапно спросила она.

— Прошлой ночью, — сказал Ремо.

— И прошлой ночью наши телохранители были убиты. — Она подняла руки и коснулась кончиками пальцев обеих щёк. Ремо заметил, что её безымянные пальцы были длиннее, чем её указательные пальцы. — Эти чёртовы нефтяные люди, — сказала она. — Надеюсь, Фламма не связана с ними. — Она обернулась в свой халат и ушла от Ремо. — Я пойду проверю Уэсли, — сказала она.

---

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Преподобный Хигби Макли не зря дослужился до своего положения — он прекрасно понимал, как устроено телевидение.

Утренние пресс-конференции ни к чему не годились. Во-первых, репортёры любили поспать подольше. Во-вторых, с утренней пресс-конференции их тут же перебрасывали на дневной сюжет, и они начинали думать, что их перегружают работой, так что становились угрюмыми и никудышными слушателями поутру.

Дневные пресс-конференции обычно обрывались на полуслове, потому что телевизионщикам нужно было везти плёнку на студию и спешно писать материал, чтобы он попал в шестичасовые вечерние новости. Если их сюжет опаздывал, его могли вытеснить из программы чем-то, что было снято раньше.

Макли выучил это на практике, наблюдая за телевидением и прикидывая в уме. Оптимальное время для пресс-конференции — полдень, плюс-минус полчаса, исходя из следующих неоспоримых правил:

1. У репортёра был шанс встать и протрезветь.
2. Ему доставался бесплатный обед, и он всё ещё мог выставить счёт своей станции за стоимость обеда.
3. У него было достаточно времени, чтобы завершить и отправить свой материал.
4. Если приглашение приходило от женщины с сексуальным голосом, приманка была неотразимой.

Итак, Макли тут же усадил свою секретаршу, сестру Коринну, за телефон, предупредив телевизионщиков, что он проведёт пресс-конференцию в полдень и у него есть доказательства «заговорщического плана Уэсли Пруисса, плана настолько жестокого и злого, что он поразит их воображение». Секретарша прочитала это с карточки, которую Макли распечатал для неё. Затем, также по указаниям Макли, она намекнула, что бывшая сотрудница Пруисса, бывшая девушка «Гросс», будет на пресс-конференции. И что будет много еды и выпивки.

Пока она делала звонки, секретарша то и дело поглядывала на дверь кабинета, обеспокоенная, потому что слышала, как её запирали, чтобы не пустить. Что они там делали?

Внутри кабинета Макли и Фламма обсуждали костюм, который она наденет на пресс-конференцию. У неё была шляпная коробка с костюмами.

— Как насчёт этого? — спросила она, держа два тонких куска нейлона.

— Не знаю, — сказал Макли. — Лучше примерь.

— Где я могу переодеться? — спросила она.

— Можешь переодеться здесь, — сказал он. — Я отвернусь.

Он отвернулся от Фламмы и наблюдал за ней в окне, пока она снимала свой плащ и надевала костюм. Она улыбнулась его отражению, пока одевалась.

— Готово, — сказала она.

Макли повернулся и сглотнул. Нейлоновый костюм был прозрачным, её груди были полностью видны. Остальной наряд состоял из коротких трусиков, покрытых тонкими нейлоновыми панталонами, которые обрисовывали каждую пору, каждый волнистый гладкий мускул её длинных ног.

— Что думаешь? — спросила Фламма.

Макли подошёл ближе, чтобы рассмотреть её. Он обошёл её, пока она стояла посреди комнаты. Он сглотнул несколько раз, глядя на её молочно-белое тело.

— Я не думаю, что с человеческим телом что-то не так, понимаешь, — сказал он. — При надлежащих обстоятельствах, я считаю, оно самое красивое из творений Бога. — Он прочистил горло. — И, конечно, твоё тело исключительное. С чисто эстетической точки зрения, разумеется.

— Конечно, — сказала Фламма. Она слышала это много раз раньше.

— Но я боюсь, что для телевидения это не совсем сработает. При свете оно может оказаться слишком прозрачным, и тогда они могут не использовать свою плёнку. Что ещё у тебя там есть?

Она потянулась и вынула красный атласный лифчик.

— Как этот?

— Это может сработать. Примерь его.

— Хорошо, — сказала она, намеренно забыв попросить его снова отвернуться. Она потянулась за застёжкой лифчика поверх прозрачного топа, но притворилась, что не может дотянуться.

— Можешь помочь мне? — спросила она.

— Конечно, детка, — сказал он. Он возился с застёжкой. Ладони его рук были влажными от пота.

— Как долго ты танцуешь? — спросил он.

— Ну, — сказала Фламма, — я не очень хорошая танцовщица. Могу сделать поворот или два, наверное. Но на самом деле я хороша в трюках. Прямой, пол-и-пол, вокруг света.

Макли сглотнул, когда застёжка лифчика открылась. Он позволил своим пальцам задержаться на голой плоти её спины.

— Конечно, ты не собираешься говорить это на пресс-конференции, — сказал он.

— Почему нет?

— Мы не хотим повредить твоей достоверности. Ты и я, мы люди мира. Мы бы поняли, как некоторые обстоятельства могли бы толкнуть молодую женщину на такой путь.

Фламма покачала головой, снимая свой лифчик.

— Ничто меня не заставляло. Мне это нравится. Мне всегда это нравилось. Мне всё ещё это нравится. Я бы предпочла делать это, чем что-либо ещё.

— Я могу это понять, — торжественно сказал Макли. — В конце концов, у людей есть потребности, желания. — Он попытался засмеяться, но это прозвучало как кудахтанье курицы, которой сворачивают шею. — Даже у нас, людей в облачении, есть потребности, — сказал он, — хотя большинство людей пытались бы это отрицать. Они не понимают тяжёлое бремя, которое мы несём, пытаясь быть примером для других людей и всё ещё живя с огнями, которые бушуют внутри нас. — Его руки всё ещё были на её спине.

— У тебя бушуют огни? — спросила она.

— Всё время. Но я подавляю их, — сказал Макли. Он скользнул руками к обеим сторонам её спины. Всего на восемь дюймов больше с каждой стороны, и у него были бы те красивые груди в его руках.

Она внезапно наклонилась вперёд, отстраняясь, опуская свои груди в красный атласный топ.

— Тебе не следует их подавлять, — сказала она небрежно. — Это даст тебе прыщи. — Она выпрямилась, её руки сзади на двух бретельках лифчика. — Застегни это, преподобный, хорошо? — Он застегнул лифчик.

Она отошла от него и повернулась, её груди выдавались к нему, два холма удовольствия и красоты. Он не думал о своей библии уже давно, но Песнь Песней сама собой пришла ему в голову. Что-то о грудях.

— Как это? — сказала она.

— Красиво, — сказал он, глядя на её бюст. — Мучительно красиво.

— Я или оно? — спросила она. Она положила руки под свои груди и подняла их, устраивая их внутри топа лифчика.

— Ты забываешь, я всего лишь мужчина, — сказал он.

— Вот, — сказала она, когда закончила устраиваться. — Теперь что ты думаешь?

Он посмотрел на её бюст через красный атлас.

— Минутку, — сказал он. — Там морщинка. — Он протянул вперёд и коснулся нижней части её правой груди пальцами, когда поправлял тонкий кусок атласа.

Он позволил своим пальцам остаться там.

— Хорошо теперь? — спросила она.

— Отлично, — сказал он, всё ещё не убирая пальцев.

— Хорошо, — сказала она. — Я надену низ, а затем пойду позавтракать перед пресс-конференцией.

Макли выглядел угрюмо.

— А затем, — сказала она.

— А затем? — спросил он.

Она наклонилась вперёд и прошептала ему на ухо. Он позволил своим рукам скользить вниз по её спине к круглым холмам её ягодиц. Он размял их, пока Фламма рассказывала ему в деталях, полных, славных, красочных деталях, что именно она имела в виду для них двоих после того, как пресс-конференция закончится.

— Слава Богу, — сказал преподобный Хигби Макли.

* * *

Репортёры скучали, когда появился Макли.

Им поручили историю Пруисса два дня назад, большинству из них, и за исключением небольшого пикетирования у загородного клуба, которое закончилось до того, как они туда добрались, ничего не было. Никакого подъёма мнения в фермерской стране против порно-издателя; никакого чувства надвигающегося насилия, никаких угроз бомбой, никаких угроз смертью, никакого признака человека или людей, которые воткнули нож в спину Пруисса.

Они были готовы позволить Макли умереть на ногах, чтобы они могли добраться до выпивки. Округ Фурлонг был самым скучным местом в мире в любом случае.

Но они насторожились, когда прибыла Фламма, выйдя на маленькую сцену рядом с Макли в своём костюме танцовщицы живота. Она сказала им, что Пруисс планировал сделать округ Фурлонг столицей порно-фильмов мира. Она сказала им, что собиралась сниматься в его первом фильме, но что преподобный Макли спас её, дав ей религию.

Они хотели знать об этом первом кинофильме.

— Он называется «Животные инстинкты», — сказала она.

— О чём он?

— О мужчине и его жене, которые находят счастье на природе. У неё есть её колли. У него есть она, коза, три подружки и я. Я главная, потому что я свожу их всех вместе. Всех сразу.

— Козы и собаки? — спросил один репортёр.

— Да, — сказала она запинающимся тоном. Она закрыла лицо руками, как будто плача. — Нет предела деградации Уэсли Пруисса и извращенцев, которые близки к нему, и тому, как он заставляет людей делать его грязную работу за него. Слава небесам, что я была избавлена от этого.

Некоторые репортёры пытались заставить её танцевать для них, но Фламма скромно отказалась. Ближе к концу пресс-конференции один репортёр спросил её о её будущих планах. Они не включают ничего с тобой, подумала Фламма, когда узнала, что мужчина представлял маленькую индианскую газету.

Она сделала глубокий вдох, который никогда не подводил, чтобы привлечь внимание репортёров.

— Я планирую собрать куски своей жизни, — сказала она медленно. — Возможно, вернуться в школу танцев. Если, конечно, не появится что-то ещё. Я думаю, я могу развлекать людей и приносить им счастье хорошим чистым путём, и это тоже работа Бога. — Она подмигнула репортёру «Нэшнл Стар». Двухстраничный цветной разворот в «Стар», и она будет на пути к славе.

Хигби Макли закончил пресс-конференцию, объявив, что это теперь борьба между богобоязненными хорошими людьми и силами зла, представленными Уэсли Пруиссом. Он немного покричал и поревел и собирался объявить полный график встреч и протестов, но прервал это, когда увидел, что Фламма разговаривает с репортёром из «Стар», который встал со своего места и направился к двери вместе с ней.

— Мы маршируем на Пруисса сегодня днём, — закричал Макли и спрыгнул с платформы, чтобы последовать за Фламмой, прежде чем кто-то другой зацепил её крючками.

* * *

Местные телевизионные станции поспешили показать интервью, и Теодозия увидела его с Ремо и Чиуном в комнате Пруисса. Он был бодрствующим и зарычал, когда увидел, как Фламма рассказывает о его злодеяниях.

— Эта сука, — сказал он.

— Она всегда была такой, — сказала Теодозия. — И теперь эти нефтяники зацепили её крючками, она может сказать или сделать что угодно.

— Если увидишь её, скажи ей, — сказал Пруисс, — что она закончила. Я возьму кого-то другого, чтобы позировать с акулой-мако.

— Хорошо, — сказал Чиун. — Лучшая месть — жить хорошо.

— Попробуй это, когда ты калека, — сказал Пруисс.

— Ты живёшь хорошо, — сказал Чиун, — делая те вещи, которые ты способен делать. Ты всё ещё можешь печатать вещи. Ты можешь печатать великие работы. Ты можешь принести прекрасное искусство тысячам людей. Ты когда-нибудь слышал поэзию ун?

— Мне не нравится поэзия, — сказал Пруисс.

— Тебе понравится эта, — пообещал Чиун. Он начал говорить по-корейски, серию щёлкающих звуков и гортанных звуков, которые только изредка рифмовались.

Пруисс посмотрел в отчаянии на Ремо, который пожал плечами. Чиун мягко махал руками перед своим телом сейчас, одна рука открываясь и закрываясь, другая порхая взад-вперёд.

— Это хорошая часть, — сказал Ремо. — Отчёт о погодных условиях в Корее, день за днём, на протяжении двух столетий.

Чиун продолжал болтать. Снизу раздался нарастающий шум, и Ремо подошёл к окну, чтобы посмотреть. Преподобный Макли вернулся, но на этот раз ведя толпу более двухсот человек, скандирующих и несущих плакаты.

— Что это? — нервно сказал Пруисс. — Что это?

Теодозия стояла рядом с Ремо у окна, глядя вниз, когда толпа свернула с главной дороги и двинулась на загородный клуб. С ними были дюжина новостников и телевизионных операторов.

— Что это? — закричал Пруисс.

— Пикетчики, — сказала Теодозия. — Я позвоню нашей полиции, чтобы убедиться, что они не причинят никаких неприятностей.

— Ты слушаешь это? — спросил Чиун Пруисса.

Чиун повернулся к Ремо.

— Ты проследишь, чтобы они держали тишину там внизу, пожалуйста? — спросил он.

— Да, Малый Отец, — сказал Ремо.

Хигби Макли занял позицию перед главной дверью. Толпа разрослась вокруг него. Он ждал, пока операторы расположились на ступенях дома, и затем поднял мегафон и призвал благословение Божье на Уэсли Пруисса.

— Проклятие тебе, злодей, — крикнул он. — Проклятие тебе. Ты слушаешь, злодей?

Дом был тих.

— «Ты слушаешь?» — крикнул Макли в усилитель.

Чиун подошёл к окну и крикнул:

— Он пытается слушать меня. Ты будешь тихо, толстый человек? — Он повернулся к Ремо. — Ремо, ты позаботишься о них, пожалуйста, прежде чем мне придётся идти делать это самому. — Чиун вернулся и сел рядом с кроватью Пруисса и сказал: — Я начну сначала, чтобы ты не пропустил ни одной из них.

Глаза Пруисса метались из стороны в сторону, глаза пойманного животного. Они стали ещё более отчаянными, когда Ремо пошёл к двери комнаты.

Внизу Макли крикнул в мегафон.

— Мы знаем, Пруисс. Благодаря одной хорошей женщине, мы знаем твой злой план разрушить наше сообщество. Ты слышишь это, злодей? Мы знаем.

— Мы знаем что-то ещё, Пруисс. Мы знаем, что иногда мы должны быть инструментами Бога сами, и мы собираемся сделать это, Пруисс. Ты не превращаешь этот город в выгребную яму, к которой ты привык, Пруисс.

Ремо выскользнул через заднюю дверь здания и обошёл, чтобы встать в толпе.

— Мы собираемся остановить тебя, Пруисс, — ревел Макли. Его усиленный голос эхом отразился от дома и отскочил через долину поля для гольфа. — Что бы ни потребовалось, чтобы остановить тебя, злодей, мы собираемся остановить тебя. Право восторжествует.

Изнутри дома Ремо мог слышать мучительный крик Чиуна, и он знал, что если он не хочет, чтобы загородный клуб был окружён двумястами мёртвыми телами, ему лучше двигаться.

Ремо выбрал самую красивую домохозяйку, которую мог найти в толпе, шлёпнул её по левой ягодице и прежде чем она могла повернуться, переместился в другое место в толпе. Она посмотрела вокруг дико.

— Эй, — сказала она. — Кто это сделал? Прекрати это. — Она посмотрела с ненавистью на мужчину позади неё, человека, который выглядел так, как если бы он принял бы оскорбление от кого-то, сжимающего туалетную бумагу. — Почему ты это сделал? — потребовала она.

— Я не… — начал мужчина.

Макли повернулся и посмотрел с ненавистью на толпу, ожидая тишины. Ремо вытащил кошелёк мужчины из его заднего кармана. Он сделал это слишком гладко, и мужчина не почувствовал этого, так что Ремо неуклюже засунул руку в карман мужчины на бедре и рылся там некоторое время, пока внимание мужчины не перешло на его кошелёк. Ремо уронил бумажник на землю и переместился в толпу.

Мужчина обернулся и посмотрел на мужчину позади него.

— Вор, — закричал он. — Чёртов карманник, вор.

— Что? — сказал второй мужчина, крепкий мужчина с короткой стрижкой и зелёной клетчатой рубашкой.

— Ты слышал меня. Держи свои грязные руки подальше от моих карманов.

Женщина всё ещё кричала, заводя себя.

— Ты слышал меня, ты извращенец, — крикнула она нежному на вид мужчине позади неё, который попытался отступить.

Макли попытался кричать поверх шума.

— Мы отправляем тебя обратно в Содом и Гоморру, откуда ты пришёл, Пруисс, — произнёс он.

В толпе началась потасовка. Ремо помог ей, ущипнув двух женщин и ткнув локтями в рёбра двух мужчин, а затем исчезнув между ними.

Первая женщина ударила мужчину позади неё. Два мужчины были на земле, сражаясь из-за кошелька. Вспыхнула буря кулачных боёв. Уэсли Пруисс был забыт. Так же и Хигби Макли. Операторы сошли с крыльца и направились к толпе, чтобы снять бои. Ремо потянулся из-за одного мужчины, схватил одну из телевизионных камер и бросил её на землю.

— Жестокость прессы, — закричал оператор.

— Реакционер, — крикнул он. Мужчина, на которого он кричал, бросил удар.

— Фашист, — закричали другие репортёры, отступая обратно к относительной безопасности крыльца.

Ремо отошёл от толпы и вернулся наверх через заднюю дверь здания.

Чиун посмотрел на него с ненавистью, когда он вошёл в комнату Пруисса.

— Ремо, правда, — сказал он. — Я прошу тебя держать тишину. Вот как ты это делаешь? — Он жестом указал на окно, через которое были слышны звуки прибытия полиции и врывающейся в толпу, разгоняющей бои.

— Теперь мне придётся начать всё сначала, — сказал он.

Пруисс посмотрел на Ремо, как будто приглашая к жалости.

Ремо кивнул ему.

— Пруисс, ты никогда не был в большей безопасности, чем сейчас.

— Почему? — спросил Пруисс.

— Чиун никогда не позволяет аудитории быть убитой.

Ремо встретил Теодозию в коридоре.

— Хорошая работа, — сказала она.

— Ещё не сделано, — сказал Ремо.

— Что ещё?

— Я пойду поговорю с этим Макли. Я хочу узнать, подговорил ли его кто-то прийти сюда.

---

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

После потасовки перед загородным клубом арестовали восемь человек, но преподобного Хигби Макли среди них не оказалось. А полчаса спустя он уже сидел на берегу реки Ванамакер. Ему нужно было побыть одному и подумать. У него была серьёзная проблема.

Где Фламма?

Когда она уходила с пресс-конференции вместе с репортёром из «Стар», они кому-то сказали, что направляются к дому Пруисса. Но Макли это не провело. Он знал, что они сейчас едут в мотель. Живот приятно щекотало при мысли о Фламме в её красном атласном костюме. Он пытался дозвониться до номера репортёра, но никто не отвечал.

Где они?

Если этот репортёр сейчас её имеет, Макли с ним разберётся. С ними обоими разберётся.

Он сидел на берегу реки и лениво швырял камешки в её медленные воды. Мысли его уплыли к демонстрации у загородного клуба. Она получилась неаккуратной, скомканной к концу, но это не имело значения. Сегодня вечером её покажут в новостях, вместе с обвинениями, которые они с Фламмой выдвинули на пресс-конференции, а завтра, когда они снова выйдут маршем, их будет больше, и через три дня половина округа Фурлонг будет маршировать за Хигби Макли. И это будет конец Уэсли Пруиссу. У того не останется иного выхода, кроме как убраться из округа Фурлонг.

Макли ни на секунду не сомневался, что публика теперь поддержит его крестовый поход. Пруисс почти уже выкрутился, пообещав снизить налоги в округе. Но он забыл, что секс всегда бьёт деньги. Странно, что именно Пруисс, из всех людей, должен был это забыть, — ведь секс и был краеугольным камнем его собственной империи.

Макли начал думать об антиморальных настроениях в стране. Наверное, можно было бы на них сыграть. Общенациональные крестовые походы против пошлятины. Собирать деньги и часть пускать на юридические иски какой-нибудь ассоциации против торговцев пошлятиной, а остальное, разумеется, пустить на административные расходы, то есть на самого Хигби Макли. Не ассоциация. Церковь. Для налоговых льгот нужна именно церковь.

Про Фламму он уже забыл — мысли Макли всецело обратились к его первой любви: наличным.

Новое имя для новой церкви. «Церковь Божественного Права» подходила для того, что она делала, но ей не хватало того удара, какой нужен был для борьбы с пошлятиной.

Церковь Чистой Жизни. Церковь Чистой Жизни. Он лениво поворошил ещё несколько камешков и бросил их в реку. Килли-рыбки сначала шарахались от всплесков, потом снова бросались туда, ища корм.

Сто тысяч членов по десять долларов в год. Миллион валового. Всю работу можно было бы провернуть меньше чем за четверть этой суммы. Остальное — Хигби Макли.

Он жалел, что не научился читать и писать в детстве. С числами он управлялся, но если бы умел писать, мог бы сэкономить все те гонорары адвокатам для Церкви Чистой Жизни. Мог бы сам писать заявления против пошлятины.

Он бросил в поток ещё камешков и задумался, нельзя ли поднять чистую прибыль Церкви Чистой Жизни с семидесяти пяти процентов от валового до чего-нибудь повыше. Может, нанять адвокатов подешевле.

* * *

Секретарша в кабинете Макли, казалось, была рада сказать, где можно найти проповедника. Она злилась на Макли и почти надеялась, что Ремо принесёт ему какое-нибудь раздражение в этот день. Она глубоко вздохнула и дала Ремо ещё и свой адрес, чтобы он зашёл вечером и рассказал ей всё о своей встрече с Хигби Макли.

Ремо пообещал, а потом уже был в лесу, ведущем к реке Ванамакер, двигаясь бесшумно — не потому, что старался, а потому, что иначе двигаться не умел. Годы тренировок, бег по мокрым полосам мягкой ткани, вращения, прыжки и приземления на бумагу так, чтобы не порвать и даже не помять её, сделали мягкое, плавное движение ленивой кошки единственным способом его передвижения.

Кто-то другой тоже двигался к Хигби Макли, но Макли не слышал ничего, кроме плеска камешков, которые он бросал в реку. Даже если бы Фламма сейчас танцевала у него за спиной, позвякивая кольцами на пальцах и наигрывая на балалайке, он бы не услышал, потому что думал только о деньгах.

Поэтому он не услышал шага за спиной. Не услышал и свиста, когда нож сделал один ленивый полуоборот, летя ему в спину. Он почувствовал только момент, когда лезвие вошло в позвоночник, — а потом чувствовать было уже нечем, и он упал лицом вперёд, голова между ступней, руки вытянуты перед собой, как у человека, делающего зарядку и пытающегося достать пальцы ног.

Ремо услышал свист ножа. Остановился. Услышал короткий всхип стона Макли и, поняв, что это было, зарычал и рванулся вперёд сквозь деревья.

Убийца услышал рычание за спиной. Ему хотелось забрать нож. Но первым его выбором всегда была осторожность, и он нырнул обратно в деревья, быстро и тихо удаляясь от того места, где прозвучал злой мужской рык.

Ремо увидел Макли у края реки и увидел нож, торчащий у него из спины. Ему не нужно было присматриваться, чтобы понять, мёртв ли человек. По расположению раны и тому, как распласталось тело, Ремо знал: Хигби Макли сделал свой последний налоговый вычет.

В нём поднялся гнев, он обернулся к густому лесу. Кровь его приёмных корейских предков запульсировала в жилах, и он крикнул:

— Ва, ты слышишь мой голос?

Убийца резко остановился, услышав, как назвали его имя, но не ответил. Прислушался.

— От меня не убежишь, Ва, — крикнул Ремо. — Я скормлю тебя твоими же ножами.

Убийца задумался, кто зовёт. И откуда он знает про Ва?

— Смело говоришь, — крикнул он в ответ. Потом, чтобы не дать другим возможности засечь звук, мгновенно начал удаляться, параллельно реке.

Ремо медленно пошёл к тому месту в деревьях, откуда донёсся голос.

— Смело? — крикнул он. — Что ты знаешь о смелости, ты, жалкий кусок падали, который убиваешь только тех, у кого спина повернута?

Убийца остановился. На мгновение он подумал вернуться и разделаться с этим наглым белым, но у него были другие дела. Он крикнул снова.

— Ты заплатишь за это, белый человек. Ты дорого заплатишь за свою наглость. Я лишь сожалею, что не могу взыскать эту плату прямо сейчас.

И снова он удалился от звука собственного голоса.

Ремо понял, что голос прозвучал с другого места, и сообразил, что делает убийца. Нет смысла идти за ним.

— Ничего ты не взыщешь, — дразнил Ремо. — Твой народ всегда был трусами и предателями, нападающими по ночам из-за спины, кидающимися, как крысы, на единственного человека, который когда-либо их пожалел.

Убийца снова остановился.

— Пожалел? — крикнул он. — Ва не нуждаются в жалости.

— Мой предок, Мастер Синанджу, пожалел тебя века назад, — крикнул Ремо. — Как он сделал, так не сделаю я. Когда мы встретимся, Ва, ты умрёшь.

Холод пробежал по телу убийцы, когда он услышал «Мастер Синанджу». Конечно, это была всего лишь семейная легенда. Но почему этот… этот белый человек знает о ней?

— Кто ты? — крикнул он.

— Я Мастер Синанджу, мелюзга, — крикнул Ремо. И он загнал свой гнев внутрь, пока ярость не улеглась, а потом медленно произнёс слова, которые говорил так часто прежде.

— Я создан Шивой, Разрушителем; смертью, сокрушителем миров; мёртвым ночным тигром, воссозданным Мастером Синанджу. Беги, собачье мясо, ибо когда мы встретимся, тебе некуда будет бежать.

Убийца замер. Ремо не двигался. Его голос всё ещё шёл с того же места.

Гордость за своё искусство, за свою традицию и семью едва не заставила его вернуться и сразить этого гордого белого человека с буйным воображением. Мастер Синанджу, значит? Ва научит его, что такое Мастера Синанджу.

— Когда мы встретимся снова, — крикнул убийца, — у меня будет на тебя время. Это будет мне удовольствием.

Он повернулся и мягко ушёл сквозь лес, а позади него он услышал смех Ремо, прокатившийся эхом над широкой рекой.

И в этом гордом смехе, хлынувшем из его горла, как пульсация крови в жилах, Ремо почувствовал себя единым и в мире со своими предками, с теми поколениями за поколениями убийц, что отточили магию Синанджу и передали её сквозь века как своё наследие ему.

Он повернулся и посмотрел назад, на тело Макли.

— Такие дела, милая, — холодно сказал он. — Но не волнуйся. Когда я его встречу, я отменю его обратный билет.

* * *

Едва Ремо вошёл в комнату, Чиун понял.

— Ты встретил Ва, — сказал он.

Ремо кивнул.

— Он ушёл, — сказал Ремо. — Оставил свою визитку.

Ремо протянул Чиуну нож с красной кожаной рукоятью как раз в тот момент, когда в комнату ворвалась Теодозия.

— Я только что услышала по телевизору, — сказала она. — Макли мёртв. Убит ножом.

Она увидела нож в руке Ремо и издала приглушённое «у-у-у».

Её глаза впились в него — все вопросы, на которые Ремо не ответил.

Чиун взял нож и посмотрел на выгравированную лошадь на клинке.

— Ты сказал, что просто пойдёшь с ним поговорить, — обвиняюще сказала Теодозия Ремо.

— Спокойно, — сказал он. — Я его не убивал.

— По телевизору обвиняют Уэсли и его людей. Это значит тебя. Нас. Всех нас.

— Пусть обвиняют кого хотят, — сказал Ремо. — Он был мёртв, когда я туда добрался.

Теодозия кивнула, но это не было убедительным согласием.

Прежде чем кто-то успел заговорить, зазвонил телефон, и с первого слога Ремо узнал раздражённый голос Гарольда У. Смита.

— Я этого не делал, — сказал он.

Ремо послушал немного, потом сказал:

— Мы оставим его живым. — Он повесил трубку, даже не притворившись, что прощается тепло.

— Кто это был? — спросила Теодозия.

— Мой учитель физкультуры из средней школы, — сказал Ремо. — Он обещал время от времени проверять, преуспеваю ли я в жизни.

Чиун тщательно осматривал нож. В комнату вбежал Рачмед.

— Я только что услышал, — сказал он Теодозии. — Мисс, я не против сказать вам, что мне не нравится всё это убийство и насилие.

— Нет, — сказал Ремо. — Полагаю, карманничество — это столько насилия, сколько тебе по вкусу.

Рачмед сверкнул на него взглядом.

— Это всё была ошибка, сэр, — сказал он. Лицо его покраснело.

— А бордель для маленьких девочек? Это тоже ошибка?

Байя Бам выбежал из комнаты. Теодозия посмотрела на Ремо с подозрением в глазах.

— Кто ты, чёрт возьми, такой? — сказала она.

— Твой дружелюбный соседский телохранитель, — сказал Ремо. Чиун опустил нож. Ремо спросил: — Пруисс в порядке?

Чиун кивнул на стену, отделяющую его комнату от комнаты Пруисса.

— Ты же слышишь, как он дышит, не так ли?

Ремо прислушался и уловил звук дыхания Пруисса. Кивнул. Теодозия напряглась, чтобы услышать, но ничего не расслышала.

— Если это был не ты, то кто? — спросила она Ремо. Помолчала, потом сама ответила на собственный вопрос, к полному своему удовлетворению. — Эти нефтяники. Боббин, — сказала она. И выругалась.

Она развернулась. Ремо и Чиун услышали, как она входит в комнату Пруисса.

Чиун посмотрел на Ремо.

— Игра почти сыграна, мой сын, — сказал он.

Ремо кивнул.

— Будь осторожен, — сказал Чиун.

---

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Я не знал, что так выйдет.

Фламма запихивала одежду в сумку. Судя по размеру красного атласного наряда, который она носила, Ремо прикинул, что сумка — маленькая модельная шляпная коробка — могла бы вместить достаточно смен одежды для кругосветного путешествия. Двумя кругосветками. Пешком.

— А что, по-твоему, должно было случиться? — сказал Ремо. Он развалился на кровати, пока Фламма носилась по маленькой комнате мотеля, показывая ему много плоти и очень мало интереса.

— Я думала, они будут орать на Уэсли и смутят его, и на этом всё кончится, и я буду в расчёте, потому что он не собирался снимать мой фильм.

— «Овечье пойло», так ведь? — спросил Ремо.

— «Животные инстинкты», — поправила Фламма. — Но я не ожидала, что кто-то будет убит. Даже если преподобный Макли и был старым извращенцем.

— Кто тебя нанял? — спросил Ремо. Он попал в её номер, показав старую карточку, одну из многих, где было написано, что Ремо Макэлани — следователь Специального подкомитета Сената США по закупкам зерна и природным ресурсам. Он мог бы так же легко показать ей карточку, где он агент ФБР, человек из ЦРУ, человек из Казначейства, коп из Джерси-Сити или полевой представитель Международной комиссии по рыбным и охотничьим ресурсам. Но Закупки зерна и природные ресурсы были первой, что попалась под руку. Фламма была так нервна, что не потрудилась рассмотреть её повнимательнее. Люди никогда не вглядываются.

— Уилл Боббин, — ответила она. — Ну, он не совсем нанял меня, но он оплатил мне дорогу сюда и пообещал кинопробу.

— Если ты сейчас сбежишь, ты испортишь кинопробу, — сказал Ремо.

— Ничего. Мне дают две страницы в «Нэшнл Стар». Это даст мне все кинопробы, какие я хочу, — сказала Фламма. — В любом случае, где, чёрт возьми, Боббин, когда он мне нужен? Мне нужна защита, — сказала она.

— Почему? — спросил Ремо. — Кто-то за тобой охотится?

— Да кто ж его знает, — сказала она. Без всякого, казалось, уважения к присутствию Ремо, она сняла свой красный атласный топ и, с обнажённой грудью, начала рыться в ящике в поисках тонкого топа на бретельках, который начала надевать.

— Кто, чёрт возьми, охотился за Макли, за этим уродом? — спросила она. — Если Уэсли замешан, я не знаю. Этот человек просто мог спятить. Он мог захотеть, чтобы нас всех убили, и эта лесбиянка с ним — как раз та сука, что это сделает.

— Теодозия? — спросил Ремо.

— Верно. Теодор, — сказала Фламма.

Она надела топ и теперь стянула через голову свою красную атласную стринг-ленту. Обнажённая и пресыщённая, она порылась в ящике в поисках брюк.

Нашла пару и начала их надевать.

Ремо сказал:

— Может, Боббин. Но почему Боббину захотелось, чтобы Макли убили?

Она натянула брюки.

— Понятия не имею, — сказала она. — Но Боббин навёл меня на Макли. Я как-то думала, что они работают вместе. — Она пожала плечами — широкое движение, от которого горы её грудей подпрыгнули и упали. — Какая-то ссора? — предположила она.

— Может быть. — Ремо поднялся с кровати. Встал за Фламмой, которая перекидывала косметику из ящика комода в маленькую сумку.

Он коснулся её плеч, потом позволил пальцам перейти к одному из длинных сухожилий на шее и начал медленно вращать их вокруг кожи у сустава шеи и плеча.

Она склонила голову набок, как ребёнок, которого щекочут.

— М-м-м-м-м, — удовлетворённо произнесла она.

— Где сейчас Уилл Боббин? — спросил Ремо.

— Не знаю. Не останавливайся. Приятно. Все вы, правительственные мужчины, так делаете?

— Когда ты видела его в последний раз? — Ремо перенёс внимание на точку в центре голой спины Фламмы. Она выгнулась, как котёнок.

— Боббин? После пресс-конференции, — сказала она.

— Где?

— В коктейль-баре в городе. Я была с репортёром, и Боббин был в баре, и он заставил меня пообещать не говорить парню, кто он. Делай круги побольше. Я спросила его, куда он идёт.

Ремо сделал круги побольше. Фламма потянулась за спину и притянула бёдра Ремо ближе к себе.

— Что он сказал? — спросил Ремо.

— Он сказал, что будет околачиваться в городе, пока Уэсли не уедет. Хотел быть уверенным. — Она повернулась и прижалась к нему телом.

— Ты правда должна уходить? — спросила она.

— Да. Ты забыла про свой самолёт?

— Я бы не возражала пропустить его, если ты собираешься околачиваться, — сказала Фламма.

— Ты когда-нибудь видела Боббина с маленьким восточным человеком? — спросил Ремо.

Она покачала головой, потом сузила глаза, подозрительно глядя на Ремо.

— Какое всё это имеет к тебе отношение? — спросила она. — К природным ресурсам?

— Фламма, — сказал Ремо, — ты один из величайших природных ресурсов нашей страны.

— Ты прав. Даже лучше, чем нефть, потому что я не иссякаю.

Она подняла рот для поцелуя. Ремо прижал губы к её шее и почувствовал, как она вздрогнула.

Он подождал, пока она закончит упаковываться, и посадил её в такси до аэропорта. Когда он смотрел, как она уезжает, он понял, что он не ближе к убийце и к тому, кто его нанял, чем был раньше. Но было и другое чувство, в желудке, — что эта задача скоро будет решена.

---

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чиун был в комнате Уэсли Пруисса. Пруисс уткнулся лицом в подушку, словно пытаясь заглушить какую-то сердцераздирающую личную муку и не позволить миру увидеть его слёзы. Чиун читал тот же эпос ун. Ремо мог это понять, войдя в комнату, потому что Чиун всё ещё делал те же движения руками, изображая пчелу и цветок.

Чиун заставил Ремо замолчать, подняв указательный палец в предупреждении. Он как раз добрался до большой драматической части эпоса, где цветок раскрывается, чтобы приветствовать утреннее солнце, и пчела слетается на него.

Ремо ждал в дверном проёме, но Пруисс увидел его, и его лицо ожило и стало оживлённым.

— Эй, ты, — крикнул он.

Чиун продолжал говорить. Ремо стоял, словно прирос.

— Подойди сюда, ладно? — сказал Пруисс.

Чиун посмотрел на Пруисса, потом на Ремо, потом кивнул Ремо, и тот подошёл. Когда он проходил мимо Чиуна, старый кореец печально покачал головой:

— Кажется, я его как-то потерял.

— Ты знаешь, что говорят о метании бисера перед свиньями, Малый Отец, — сказал Ремо.

Чиун подошёл к окну и выглянул, пока Ремо стоял у кровати Пруисса. Издатель прошептал ему мучительно:

— Он когда-нибудь останавливается? — Он кивнул в сторону Чиуна.

— Единственный способ его остановить — это разозлить. Скажи ему, что тебе больше нравится китайская поэзия или что-то в этом роде. Это может сработать. Только есть один недостаток.

— Какой? — спросил Пруисс.

— Если ты разозлишь его слишком сильно, он может просто разделать тебя, как камбалу. Где Теодозия?

— Не знаю. Я сказал ей переупорядочить все те поставки для солнечной энергии. Я услышал про Макли. Это был тот же парень, что достал меня?

Ремо кивнул.

— И три телохранителя, — сказал он.

— Нефтяные компании — ублюдки, — сказал Пруисс. — Я никогда не знал, во что ввязываюсь.

— Тео наконец тебя убедила, — сказал Ремо.

— Да, ну, если они думают, что собираются меня напугать, у них другие планы. Я держу их за короткие волоски, — сказал Пруисс.

— Как?

— Я подписал кое-какие бумаги некоторое время назад. Если я умру, всё переходит к Теодозии. И я сказал ей сказать об этом прессе. Это даст ублюдкам понять, что нас не так-то просто спугнуть. А если тот ублюдок с ножами достанет меня, тогда Тео берёт всё на себя, и энергетический проект всё равно продолжается. Это должно заставить их дважды подумать, прежде чем снова приходить за мной, верно?

— Дурак, — сказал Ремо. Он покачал головой.

— Что ты имеешь в виду?

— Они убили столько людей, — сказал Ремо. — Что заставляет тебя думать, что они будут беспокоиться ещё об одном? Всё, что ты сделал, — это добавил Тео в список целей. Где она, чёрт возьми?

До Пруисса наконец дошёл смысл содеянного. Его мясистое лицо выглядело напряжённым, и вокруг рта появились морщины напряжения.

— Это была её идея, — пробормотал он.

— Превосходно, — сказал Ремо с отвращением. Он отвернулся от Пруисса и пошёл по коридору искать Теодозию. Но её комната и комната Байя Бама были пусты. Он обыскал комнату женщины; ключа от её номера мотеля не было.

— Чиун, я пойду искать Тео. Думаю, она может быть следующей.

— Я останусь здесь, — сказал Чиун. — Этот ещё не услышал окончание моей поэмы.

— Иди, — отчаянно сказал Пруисс. — Спаси Тео, — сказал он Чиуну.

— Любящее сердце — знак всех хороших людей, — сказал Чиун. — Но я всё равно останусь здесь. Ты иди, Ремо. Моё место здесь.

Единственная машина, припаркованная внизу, была скорая помощь Пруисса, и Ремо вскочил в неё и рванул с подъездной дорожки.

С выгодной точки в деревьях напротив дома убийца смотрел, как он уезжает. И надеялся, что он скоро вернётся.

* * *

Ремо ввёл скорую на парковку мотеля и побежал к двум комнатам, которые они с Чиуном делили, когда впервые приехали в город.

Дверь в комнату Чиуна была не заперта, и Ремо вошёл. Комната была пуста.

Он повернулся, чтобы уйти, и затем остановился, услышав голоса из смежной комнаты. Он шагнул к соединительной двери между комнатами.

Он услышал, как трубку кладут на рычаг.

Потом он услышал голос Байя Бама.

— Теперь мы можем уехать, — сказал Рачмед. — И начать наши новые жизни вместе.

— Да, конечно, — пришёл в ответ голос Теодозии. Её голос был угрюмым и горьким.

— Что это, сладкий миссссс? — спросил Байя Бам. — Что тебя тревожит?

— Слушай, Рачмед, — сказала она очень резко. — Наша деловая сделка закончена. Ты должен был обманом заставить Уэсли продолжить проект солнечной энергии. Ты это сделал. Вот и всё. Наличные. Ничего больше.

В желудке Ремо появилось тонущее чувство, пока он слушал, а потом это чувство, казалось, снова поднялось и превратилось в горький жгучий гнев.

— Но наша любовь? — сказал Рачмед. Ремо услышал, как Теодозия смеётся. Внезапно всё стало очень ясно.

— Любовь? — сказала Теодозия. — Брось.

Ремо ударил пяткой ладони по двери. Она задрожала на петлях, потом откинулась назад, в следующую комнату.

— Вот именно, Рачмед, — сказал Ремо, входя внутрь. Теодозия повернулась к нему, её лицо было испуганным. — Она никогда тебя не любила. Ты не в её вкусе. Ни один мужчина не в её вкусе. Не так ли, Теодор?

Теодозия бросилась к нему.

— О, Ремо, — сказала она. — Я так волновалась. — Он почти мог слышать, как её ум щёлкает, придумывая, какая история сработает. — Мы услышали, что убийцу видели здесь, и мы…

— Хорошая попытка, — сказал Ремо. Он грубо оттолкнул её, и она тяжело упала на кровать.

— Сэр, вы ведёте себя как невоспитанный простолюдин, — прошипел Рачмед.

— Заткнись, сутенёр. Ты настолько туп, что даже не понимаешь: эта мужеподобная особа просто водила тебя за нос.

Рачмед уставился на него с глупым, растерянным видом.

— Совершенно верно, — продолжил Ремо. — Водила за нос. Она использовала тебя, чтобы удержать Пруисса в игре с его солнечной энергией. Потом она твердила ему, что нефтяные магнаты охотятся за его жизнью, и, когда довела его до нужной кондиции, он подписал бумагу, которую она ему подсовывала, передавая ей всё своё состояние в случае своей смерти. Не так ли, Тео?

Она подняла на Ремо взгляд, и в глубине её тёмно-карих глаз вспыхнул холодный, жёсткий огонёк. Она кивнула.

— Но наша любовь? — взмолился Байя Бам, обращаясь к ней.

— Где ты его откопал? — спросил Ремо. — У него же вставная челюсть болтается.

— Он дешёвый, — бросила Теодозия. — Ты — нет. Но мозгов у тебя не больше, чем у него. Когда ты догадался?

— Я не догадывался, — признался Ремо. — Когда ты была холодна в постели, я должен был сделать выводы. Но я их не сделал. Прозрение пришло лишь сегодня. Фламма обмолвилась о лесбиянке при Пруиссе. Она назвала тебя «Теодором». Это ни о чём мне не сказало. Ты знаешь, я приехал сюда, чтобы спасти тебя? Я не понимал ничего, пока не услышал ваш разговор.

Женщина бросила быстрый взгляд на свои тонкие золотые наручные часы.

— Кого-то ждёшь? — усмехнулся Ремо. — Может быть, своего убийцу?

Теодозия медленно покачала головой, и по её губам разлилась злорадная улыбка.

— Нет, — произнесла она не спеша. — Он не придёт сюда. Прямо сейчас он должен входить в дом Уэсли, чтобы завершить начатое. На этот раз без осечек, как я заказывала в первый раз. Минут через пять, плюс-минус пара минут, Уэсли должен быть мёртв.

Ремо улыбнулся ей в ответ.

— Жди у моря погоды. Ему сначала придётся пройти через Чиуна. У него столько же шансов, сколько у человека, решившего переплыть Тихий океан вплавь.

— О, я забыла тебе сказать, — заметила Теодозия. — Чиун уже направляется сюда. Я только что говорила с ним по телефону и сказала, что мы засекли убийцу здесь. Он испугался, что с тобой что-то случится, и пообещал немедленно примчаться.

Обманутый. Ещё до того, как она выплюнула эту леденящую душу правду, Ремо всё понял. Его провели, заставив оставить Пруисса без защиты, сыграли на его доверии к этой женщине и страхе за её безопасность.

Он развернулся и бегом бросился из комнаты. Терять время на гнев было непозволительной роскошью. Расплата подождёт.

Позади он услышал смех Теодозии.

— Слишком поздно, — крикнула она ему вслед. — Слишком поздно!

Ремо вдавил педаль газа в пол, и машина скорой помощи рванула с места, несясь обратно к поместью Пруисса. Сейчас он как никогда ощущал себя истинным сыном Синанджу: ему было плевать на Пруисса, он не заботился о том, выживет издатель или нет, но его долг заключался в том, чтобы сохранить ему жизнь, и, подобно Мастерам Синанджу на протяжении бесчисленных веков, он просто хотел выполнить свою работу.

Пока он мчался по дороге, головоломка складывалась в его разуме в единую картину. Теодозия наняла убийцу не для того, чтобы убить Пруисса, а чтобы ранить его и напугать. Она наняла телохранителей лишь для видимости, а когда появились Ремо и Чиун, она была вынуждена нанять и их. Сеансы «исцеления» Рачмеда должны были поддерживать интерес Пруисса к солнечной энергии, поскольку Теодозии нужна была эта история, чтобы оправдать свою легенду перед Пруиссом: якобы нефтяные магнаты охотятся за ним. Она долбила эту мысль, долбила и долбила, пока наконец не убедила его, и он в гневе переписал всё своё состояние на неё на случай своей смерти, наказав ей во что бы то ни стало довести проект до конца.

*Если* он умрёт. Прямо сейчас этот убийца должен был превратить это «если» в «когда».

Осталась всего миля. Почти приехали.

* * *

Чиун вышел из парадной двери дома и спустился по аллее. Убийца наблюдал за ним. Старый восточный человек посмотрел по сторонам, затем развернулся и быстрым шагом направился в сторону города.

Убийца из рода Ва позволил себе усомниться. Кто этот старый азиат? Обладает ли он тоже какими-то знаниями о Синанджу? Какова его связь с этим молодым, болтливым американцем? Когда Чиун удалился, убийца лишь пожал плечами. Его задача — избавиться от Уэсли Пруисса. Но затем он останется. В качестве бонуса, не за деньги, а ради удовольствия, он прикончит и этого американца. А если старый азиат встанет у него на пути, то и его тоже.

Он пересёк площадку для гольфа и направился к парадной двери дома, где теперь лежал Пруисс, совершенно один. Ва знал, что это неправда. Американец говорил, что он наносит удары только со спины, но это не так. Ва действовал из-за спины лишь тогда, когда требовалась тишина, но он предпочитал работать лицом к лицу.

Он любил видеть лица своих жертв, наблюдать шок и ужас в их глазах, смотреть, как они сменяются болью и тупым, бессмысленным выражением смерти в момент удара ножа. Лицо и глаза всегда становились тупыми, растерянными за мгновение до конца. Это он и хотел увидеть сейчас.

Он надеялся, что Уэсли Пруисс сидит в кровати, чтобы увидеть, как Ва входит в комнату. Тогда Ва сможет наблюдать, как нарастает ужас, когда он произнесёт: «Я ждал тебя», а затем страх и шок, когда он обнажит нож, и отчаянные, искалеченные попытки Пруисса сбежать или умолять о пощаде, и затем свист, когда нож молнией пронзит пустое пространство по направлению к кровати, и удовлетворяющий звук, когда лезвие глубоко вонзится в горло, размозжив кадык и перерезав нервы. А затем это тупое, глупое выражение на лице в момент наступления смерти.

А потом будет время для американца, который утверждал, что он из Синанджу. Синанджу. Что это вообще такое, как не глупая легенда?

Ва бесшумно поднялся по лестнице пустого дома, его лёгкие шаги не издавали ни звука на толстом ковровом покрытии. Он шёл по центру коридора. Пояс с ножами был низко обмотан вокруг его бёдер, именно так убийцы из рода Ва носили своё оружие со времён самого первого Ва.

Он замер в центре коридора. Он слышал лишь один звук: дыхание Уэсли Пруисса. Это было тихое, низкое посвистывание воздуха, тот вид ротового дыхания, которое большинство американцев навязывают своим телам.

В здании не было других звуков. Он продолжил идти по коридору, затем остановился. Дверь в комнату Уэсли Пруисса была открыта.

Он потянулся назад и вынул один из ножей с красной рукоятью из своего кожаного пояса. Он держал его у бедра, затем сделал шаг вперёд и вошёл в комнату.

Уэсли Пруисс сидел, облокотившись на подушки, и смотрел в сторону двери. Его глаза были полны смятения и страха. Ва улыбнулся. Он протянул нож вперёд.

Он открыл рот, чтобы заговорить.

И тут по комнате разнёсся голос.

— Я ждал тебя, — произнёс голос, сильный и глубокий, подобный раскатам грома, и по спине убийцы пробежал холодок.

Он посмотрел в правую часть комнаты. Из-за большого платяного шкафа выступил пожилой восточный человек, его бледно-голубой халат развевался вокруг него, а на пергаментном лице играла тонкая улыбка.

Он смотрел на Ва, и сила этого взгляда, казалось, прожигала череп убийцы. Ва моргнул, словно пытаясь разорвать связь, соединявшую их, затем резко повернулся к пожилому незваному гостю.

— Всё в порядке, старик, — сказал он. — Теперь моим ножам достанется двое вместо одного.

— Глупец, — провозгласил Чиун. — Я есть Мастер Синанджу. Мои предки изгнали тебя в дальние земли, и теперь я изгоняю тебя в смерть.

Ва потянулся левой рукой за спину, чтобы вынуть другой нож. Но едва он начал это движение, его правая рука взметнулась над головой, и нож молнией пронзил комнату по направлению к открытому, манящему горлу Уэсли Пруисса.

Но затем, быстрый как искра, старый восточный человек метнулся через комнату. Его раскрытые кончики пальцев коснулись лезвия ножа за долю секунды до того, как оно могло бы распороть горло Пруисса, и нож со звоном упал на пол. Восточный человек лёг поверх тела Пруисса, и Ва увидел, что это его шанс. Его левая рука взметнулась над головой и опустилась вниз со всей силой его стройного, тренированного тела. Нож полетел в Чиуна.

Он совершил один медленный полуоборот, и затем острие достигло груди старика. И тут, пока Ва с ужасом наблюдал за этим, правая рука старика опустилась с такой невообразимой скоростью, что глаз не мог её уловить, и он поймал кончик ножа между своими пальцами, не дав ему достичь цели. Он поднялся на ноги, всё ещё удерживая израсходованное оружие за остриё, и с улыбкой протянул его убийце. Затем он сделал шаг навстречу стройному молодому человеку.

* * *

Клуб выглядел тихо и мирно, когда Ремо подогнал машину скорой помощи к фасаду здания. Он выскочил из автомобиля ещё до того, как рессоры перестали покачиваться. Дом выглядел спокойно, но смерть, как он знал, всегда спокойна. Шумят лишь дилетанты.

Едва Ремо ступил на крыльцо, как входная дверь распахнулась, и убийца из рода Ва вылетел наружу. Увидев Ремо, он перепрыгнул через низкие перила веранды и бросился бежать за скорой помощью, на площадку для гольфа.

Ремо посмотрел ему вслед. В окне на втором этаже появился Чиун и увидел Ремо.

— Всё в порядке, Ремо, — крикнул он. — Я сохранил его для тебя.

— Благодарю тебя, Малый Отец, — отозвался Ремо. Он медленно обошёл машину скорой помощи и вышел на площадку для гольфа.

Убийца из рода Ва, чьё дыхание нервно вырывалось короткими толчками, наблюдал, как американец остановился в десяти футах от него и замер, заложив руки за пояс.

— Всё кончено, мелюзга, — произнёс Ремо.

*Ещё нет*, подумал убийца. Он промахнулся наверху, чего с ним никогда не случалось. Но это не гарантировало, что он промахнётся сейчас. Молодой белый человек стоял перед ним, подставляя своё тело под удары ножей, и Ва обеими руками одновременно выхватил ножи из пояса и метнул их в ожидающую жертву.

Ремо замер в позе с руками на поясе, пока ножи почти не достигли его, и лишь тогда его руки пришли в движение. Его левая рука нанесла скользящий удар по рукояти ножа, летевшего в горло, и безвредно отбросила его на землю. Правая рука сдвинулась всего на несколько дюймов вверх, едва коснувшись ножа, целившегося в глаза Ремо, но этого оказалось достаточно, чтобы сбить оружие с курса. Оно пронеслось над головой белого человека и пролетело ещё десять футов, прежде чем глубоко вонзиться в ствол толстого дерева.

Ва развернулся, чтобы бежать. Паника взяла верх над гордостью, и он бросился наутёк. Но едва он достиг группы деревьев, как вдруг сбоку мелькнуло движение, и американец уже стоял перед ним, улыбаясь.

Ва отвернулся. Он побежал обратно, через площадку для гольфа, к деревьям на другой стороне. Но снова он уловил боковым зрением вспышку движения, и американец вновь оказался перед ним.

Он манящим жестом приглашал Ва подойти ближе.

Убийца остановился. В горьком отчаянии он вскричал:

— Кто вы? Кто вы такие?

— Расскажи о нас своим предкам, — сказал Ремо. — Они узнают, кто мы.

Ва в отчаянии потянулся за последним ножом на поясе. Последний шанс. Даже в момент движения он знал, что это не сработает, но его рука сжалась вокруг красной кожаной рукояти, и он выскользнул нож из ножен и поднял его над головой, и тут он почувствовал, как рука белого человека сомкнулась на его кисти. Рука Ва с ножом двинулась вниз, но белый человек удерживал его кисть сжатой, и нож, вместо того чтобы вырваться и полететь вперёд, продолжал двигаться вниз, и затем он почувствовал резкий толчок в свою руку, и нож вонзился в живот самого убийцы.

*Так вот как это чувствуется*, подумал он, и затем осознание того, что нож торчит в его собственном животе, пришло к нему в полной мере, вместе с болью, и это было больно. Невероятно больно.

Ремо отступил на шаг и посмотрел на убийцу. Их взгляды встретились.

А затем глаза Ва начали стекленеть, и на его лице появилось тупое, растерянное выражение, и он рухнул вперёд, на собственный нож. Но он больше не чувствовал никакой боли.

Ремо на мгновение посмотрел на тело, а затем поднял взгляд на окно комнаты Пруисса. В окне стоял Чиун и качал головой.

— Никакой грации, — произнёс он. — Неуклюже и без изящества.

— Я тоже так подумал, — согласился Ремо. — Мне показалось, что он был довольно неуклюж.

— Я имел в виду не его, — горько бросил Чиун и отвернулся от окна.

* * *

Ремо столкнулся с Чиуном внутри комнаты Пруисса.

— Хорошо, — сказал он. — Итак, ты получаешь известие, что убийца рядом, и, может быть, я в беде, и ты даже не приходишь посмотреть, могу ли я помочь, — сказал Ремо. — Хороший ты партнёр.

Чиун скрестил руки.

— Я знал, что ты не в опасности, — сказал он.

— Как ты узнал, а? Как ты узнал?

— Должны ли мы действительно это делать? — спросил Чиун.

— Просто ответь на вопрос. Как ты узнал, что я не в беде? — потребовал Ремо.

Чиун вздохнул.

— Когда женщина, которая думает как мужчина, позвонила и сказала мне прийти спасти тебя, я знал, что это ложь, — сказал он.

— Как?

— Потому что ей нельзя доверять. Разве ты не видел, когда мы были в месте самолётов, что она знала, что бум…

— Бомба, — сказал Ремо.

— …собирается взорваться? — Чиун посмотрел на Ремо. — Нет, — ответил он сам себе. — Ты не видел этого.

Он повернулся к окну.

— И, конечно, ты никогда не спрашивал себя, почему убийца Ва промахнулся в первый раз. Он промахнулся, потому что ему было приказано промахнуться. Но кто бы выиграл, если бы держал этого издателя живым, но повреждённым? Нет. Ты не спрашивал себя и об этом тоже.

— Что здесь происходит? — потребовал Пруисс. — Что здесь происходит? — Он лежал на подушках, наблюдая, как двое мужчин спорят, его голова двигалась из стороны в сторону, как будто он смотрел теннисный матч.

— И тогда, конечно, ты рассказал мне о том, что достиг с ней двадцати двух шагов, и я знал, что это было невозможно для белой женщины, которая вела себя как женщина. Было очевидно, что она мужеподобная женщина. Ты бы даже увидел это, если бы посмотрел на странный размер её мужских пальцев. Но ты смотришь и не видишь, смотришь и не видишь.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — заревел Пруисс.

— Так что я знал, что это был трюк, чтобы увести меня отсюда, — сказал Чиун. — И, конечно, я не пошёл.

— Хорошо, — сказал Ремо. — Я прощу это в этот раз.

— Что… — начал Пруисс.

Ремо повернулся к издателю и рассказал ему, что Теодозия стояла за всем этим. Её целью было заставить его подписать свою империю на неё, а затем убить его.

Пруисс покачал головой.

— Зачем? Только ради денег?

Ремо пожал плечами.

— Кто знает? Кто может разобраться в лесбиянках? Вероятно, деньги.

— Я бы дал ей деньги, — сказал Пруисс. — За это она оставила меня калекой?

— Я хотел поговорить с тобой об этом, — сказал Чиун. — Сколько это было бы для тебя стоит, чтобы снова использовать свои ноги?

— Что угодно.

— Ты будешь публиковать мои истории? — спросил Чиун.

— Я буду публиковать твои чёртовы стихотворения, — сказал Пруисс.

— У нас сделка, — сказал Чиун. — Иди спать. Я должен подготовиться.

Он последовал за Ремо из комнаты.

— Подготовиться? — сказал Ремо. — Что ты собираешься готовить?

Чиун покачал головой.

— Это просто для эффекта. Ничего не нужно готовить.

— И ты собираешься заставить его снова ходить? — спросил Ремо.

— Конечно. Он может ходить сейчас, — сказал Чиун.

— Как ты это выяснил?

— Ты ведь не правда верил, что тот индийский шарлатан возвращал жизнь его конечностям, позволяя его ногам обгорать на солнце, не так ли?

— Нет. Конечно нет, — сказал Ремо, который не был совсем так уверен.

— Но мистер Пруисс чувствовал жизнь в своих конечностях каждое утро, — сказал Чиун. — После своего солнечного сеанса.

— Ну?

— А затем мужеподобная женщина приносила его обратно внутрь, чтобы дать ему его лекарство, и он больше не чувствовал жизни в своих конечностях.

Ремо медленно начал кивать.

— Она называла это лекарством, чтобы убить боль мистера Пруисса. Но я попробовал его, пока тебя не было. Это лекарство, которое держит его конечности парализованными. Я выбросил его. Без него завтра его ноги вернутся к жизни.

— Ты ужасен, Чиун, — сказал Ремо.

Чиун посмотрел на него с ангельским пустым выражением.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Некоторые люди сделают что угодно, чтобы быть опубликованными, — сказал он.

Чиун улыбнулся.

— А что насчёт женщины? — спросил он.

— Я позабочусь о ней, — сказал Ремо. — Я позабочусь обо всех них.

* * *

На следующее утро, когда действие вчерашнего снадобья окончательно выветрилось, Уэсли Пруисс ощутил, как в его ногах возвращается жизнь. С каждым часом это чувство становилось всё отчётливее.

Спустя два дня он смог вновь встать на ноги, а ещё через пару недель уже уверенно ходил.

Ещё через день он созвал пресс-конференцию, где торжественно объявил, что возвращает права собственности на округ Фурлонг его жителям, «столь гостеприимно и радушно приветствовавшим его в своих краях». Он также объявил о создании частного фонда, который продолжит его начинание по превращению округа Фурлонг в национальную лабораторию солнечной энергии, взяв на себя все расходы по этому проекту.

Его финальным анонсом стало основание нового журнала. Он будет посвящён тому, чтобы открыть публике древнюю славу и утончённую красоту великой корейской литературной формы — поэзии ун.

Однако заявления Пруисса не получили тех первых полос, на которые обычно могли бы претендовать. К великому сожалению, их затмила страшная трагедия, развернувшаяся в аэропорту округа Фурлонг.

Шайка налётчиков, которую никто не видел, но которая, очевидно, должна была быть весьма многочисленной, напала на троих человек в аэропорту — Теодозию, Рачмеда Байя Бама и Уилла Боббина. В ходе этой кровавой расправы все трое были убиты. Орудиями убийства служили необычные ножи с красными рукоятями, на лезвиях которых был выгравирован силуэт вздыбленного жеребца.

Единственным человеком, которого заметили поблизости от места происшествия, был темноволосый мужчина с мощными запястьями.