Письмо про музыку и музыкантов

Литературная игра «Этюды 8», номер 63. "Сдувая пыль со старых пластинок..."
   http://proza.ru/2026/07/08/314


               Здравствуй, моя хорошая.
               Недавно мы с тобой болтали по телефону о том, о сём и каким-то чудом в разговоре от питерских коммуналок свернули к «Рапсодии в стиле блюз» Гершвина.
               Я тогда вспомнила, как первый раз услышала «Рапсодию…» в маленькой скромно обставленной комнатке на Васильевском острове: при первых же звуках кларнета сердце остановилось, с вступлением валторн и тромбонов – затрепетало, а потом оркестр, ведомый пианистом, раздвинул стены, не стало привычной домашней обстановки, была только музыка.

               Говорят, главная тема «Рапсодии…» пришла к еврейскому мальчику Яше Гершовицу, родившемуся в Бруклине в семье одесских иммигрантов, в поезде, под стук колёс и мельканье пейзажей за окном. С лёгкостью, свойственной лишь гениям, он воссоединил симфоническую музыку с неистовым американским джазом…
               «Мальчик», конечно, понятие относительное – юноше было 25 лет, но с высоты наших с тобой седин…

               Не знаю, сколько раз тогда, в Ленинграде, я снова и снова ставила пластинку, зачарованная томным, снизу вверх, пением кларнета (тогда я не знала, что это называется глиссандо), пока соседи не взмолились:
               — Слышь, Васильна, может, хватит уже? Песенку бы какую поставила…
               — Племянница в гости приехала, — смутилась мамина младшая сестра.
               А я уезжала домой, в Ростов, увозя с собой пластинку и старый проигрыватель…

               Не могу вспомнить, сколько мне тогда было: четырнадцать, пятнадцать? Пластинка и проигрыватель долго путешествовали вместе со мной. Проигрыватель приказал долго жить, а пластинка… Да вот же она, в шкафу…

               Боюсь утомить тебя, но так хочется поделиться… Ты уж прости.

               Конечно, сразу после нашего разговора я поленилась лезть в шкаф и искать среди нескольких стопок виниловых пластинок Гершвина.  Почему-то подумала, что это была одна из первых в СССР записей «Рапсодии…». Поискала в интернете: первое исполнение «Рапсодии в стиле блюз» в Советском Союзе состоялось в 1945 году в Колонном зале Дома Союзов. Дирижировал оркестром Геннадий Рождественский, солист – Александр Цфасман, считающийся родоначальником советского джаза. В шестидесятые годы Цфасман записал «Рапсодию» на грампластинку. По времени вроде совпадает…

               Теперь можно и поискать… Вынимаю из шкафа одну за другой стопки пластинок, сжимается сердце: очень много классики, часть пластинок подписана: «Е.К…»
               В Ростове с классикой было плохо, мама покупала пластинки в Ленинграде, наверное, давала кому-то слушать, потому и подписывала…

               Ищу пластинку и слушаю по интернету современных исполнителей: Денис Мацуев, замечательный китайский пианист Лан Лан, Борис Березовский… Все хороши: экспрессия, ритм, отточенная техника. И всё же… Только у Березовского звук такой чистый и прозрачный, что поневоле вспоминаешь второе значение «блюза» - томление в печали…
               «Все корни популярной музыки – из блюза», — уверен пианист. И хочется ему верить.

               А вот и пластинка. Угадай исполнителей.
               К сожалению, а может, к счастью, совсем не те, которых я ожидала.
               Московский государственный симфонический оркестр, дирижёр – Вероника Дударова, солист – Дмитрий Алексеев.


               Прости, дорогая, за такое длинное вступление. Я как тот пешеход, который гуляет по улицам незнакомого города, останавливаясь возле каждого здания, изучая вывески и выискивая детали, интересные лишь ему.

               Собственно, и писать тебе я начала потому, что уж очень захотелось рассказать о двух женщинах дирижёрах. Одна из них Вероника Дударова – первая женщина-дирижёр симфонического оркестра в Советском Союзе.
 
               Родилась будущая народная артистка СССР, лауреат Госпремии России в 1916 году в Баку, в осетинской семье. В начале тридцатых годов отца репрессировали, и Вероника с мамой перебрались в Ленинград, поразивший девочку своей красотой. «Я ходила и гладила камни», — вспоминала она впоследствии.
               Может, тебе повезло больше, но я никогда не слышала Дударову «вживую», только в записи, в интернете. Поразила мужская энергия рук в сочетании с женским изяществом. Впрочем, в последнем интервью она говорит, что всегда больше чувствовала себя мальчишкой. Хотя женского, конечно, у неё не отнять: и любовь к украшениям, и кокетство.

               Вот небольшая цитата из юбилейной статьи:
               «В свои 90 лет она необыкновенно красива, изящна и остроумна. Чем-то напоминает Коко Шанель: то ли черным платьем с белой отделкой и ниткой жемчуга на шее, то ли традиционным «каре» — этой прическе она не изменяет всю жизнь. Она стоит за дирижерским пультом более 60 лет. В день своего 90-летия Вероника Дударова — единственная в мире женщина-дирижер, — исполнит «Болеро» Равеля».

               Единственная? Нет, конечно нет: не всегда журналистам можно верить.

               Мне девятнадцать. На зимних каникулах я лечу в Минск. После дождливого Ростова Минск поражает заснеженными улицами, морозом, сердито хватающим девчонок за коленки в капроновых колготках, афишами оперного театра. Я выбираю балет.
               Двоюродный брат, работающий на белорусском телевидении, подшучивает:
               — Ну, что насмотрелась на своих лебедей? Кто дирижировал?
               — Не знаю, — пожимаю плечами, — с последнего ряда балкона не разглядела. Какая-то женщина.
               — Эх ты… Это же Татьяна Коломийцева, наша легенда.

               Брат распахивает на кухне форточку, закуривает очередную сигарету и, устроившись поудобнее за кухонным столом, начинает рассказывать.

               Конечно, сейчас я уже плохо помню, что именно он говорил, но поразило то уважение, с которым мой, в общем-то насмешливый и довольно ехидный брат, рассказывал об этой женщине.

               Дударова и Коломийцева – представители одного поколения, почти ровесницы.
               Татьяна Михайловна родилась в августе 1914 года в Санкт – Петербурге, через месяц после её рождения, переименованный в Петроград. Возможно, в юности она тоже гладила камни на набережной Невы, но вслед за отцом, назначенным главным инженером реконструкции Одесского оперного театра, вся семья перебралась в Одессу.

               В Одесской консерватории один из ведущих педагогов, услышав о странном желании девочки стать дирижёром, громко расхохотался.
               В Москве члены приёмной комиссии удивлённо спросили другую девочку, почему она выбрала дирижёрский факультет, и услышали:
— Я не помещаюсь на фортепиано. Я слышу музыку только симфонического оркестра.
И там, и там, не взирая на сложившиеся стереотипы, педагоги рискнули, поверили, и девочки не подвели.

               Окончив консерваторию в 1936 году, 22-летняя Татьяна работает ассистентом-дирижёром в Винницком музыкально-драматическом театре. Через год, завоевав второе место во Всесоюзном конкурсе дирижёров (первое у Евгения Мравинского), получает приглашение работать дирижёром-асисстентом в Государственном симфоническом оркестре СССР.
               Во время войны судьба сводит Коломийцеву с эвакуированным в Ивановскую область оркестром Театра оперы и балета БССР, а в 1944 году, после освобождения Беларуси, руководство театра приглашает её продолжить работу с оркестром в Минске.
               Город лежит в руинах.
               Зрительный зал театра разрушен авиабомбой, в уцелевшей части здания остатки немецкой конюшни, всё убранство вывезено в Германию… И, несмотря на это, молодая женщина – дирижёр принимает решение остаться.
               Пока театр отстраивают, несколько лет работает с оркестром Белгосфилармонии, затем возвращается в Большой и остаётся там более чем на сорок лет.

               В том же 1944 Вероника Дударова, ещё учась в консерватории, руководит небольшим оркестром вернувшегося из эвакуации Центрального детского театра. А с 1947-го она – дирижёр оркестра Московской областной филармонии, позже преобразованный в Московский государственный симфонический оркестр, на много лет ставший её домом.

               Вот такая верность избранному пути.

               В сущности, музыканты оркестра – как дети в классе. Им непременно надо проверить того, кто ими руководит, «на прочность». А уж если дирижёр – женщина, тем более.

               «Сцена обязывает, — говорила в интервью Вероника Борисовна Дударова. — Дирижёр – диктатор, который должен заставить музыкантов верить себе».
               Может, именно поэтому Коломийцеву за глаза называли Лютой, а Дударову – «Чингисханом в юбке».
               На репетициях обе – требовательны, порой язвительны и бескомпромиссны.  Зато на концертах, спектаклях строгость оборачивалась свободой – таков уж необъяснимый парадокс музыки.

               Но при этом обе оставались женщинами.
               «Конечно, я была постоянно влюблена. Музыка вообще невозможна без любви. Если я с кем-то не поздоровалась на улице, это не от высокомерия, а потому, что и на улице слышу музыку. Не могу быть вне музыки, только в ней, внутри её, — оправдывалась Коломийцева. — А ещё у меня от прабабки-гречанки внешность невыигрышная. И голос низкий…

               Я слушала это интервью и улыбалась, вспоминая, как брат подбирал слова, пытаясь описать «невыигрышную внешность» тогда уже довольно немолодой женщины:
               — Знаешь… она как ласточка в своём чёрном фраке с белой манишкой… Склонит к плечу голову, послушает что-то внутри себя, взмахнёт рукой и, кажется, вот-вот полетит…

               Впрочем, «ласточка» была твёрдо уверена, что ни один дирижёр, возвращаясь с работы, не становится дома к кастрюлям и не стирает пелёнки: «Это невозможно, поверьте мне. Я одностаночница. В музыке всегда приходится выбирать».

               Вот тут они с Дударовой не совпали. У Вероники Борисовны было пять мужей.
 
               В интервью накануне девяностолетия Дударовой, журналистка задала ей чуть провокационный вопрос:
               — Вы разбираетесь в мужчинах?
               — Я довольно хороший физиономист, — уклонилась от ответа Вероника Борисовна.
               — В наше время лишь врач скорой помощи да работник полиции распахнут перед тобой двери автомобиля. Всё остальное: пропустить женщину вперёд, придержать дверь, подать пальто осталось в прошлом, — посетовала журналистка.
               — Неужели? — искренне удивилась Дударова. — Значит, одевать молодые мужчины разучились… А раздевать?
               — Вроде пока ещё нет.
               — Тогда не всё потеряно.

               Конечно, не всё потеряно. Будем верить.

               Надеюсь, ты не сердишься на меня за такое длинное письмо, в общем-то даже не о музыке. «Это время – трудновато для пера», — утверждал Владимир Владимирович, которому, как мне кажется, было подвластно всё. И действительно, писать сейчас трудно, а звуки музыки могут рассказать так много… Будем сдувать пыль с пластинок и слушать.

               На прощанье одна маленькая легенда о Коломийцевой. Её в Беларуси, мне кажется, знают абсолютно все. В театре шутили, что диета Татьяны Михайловны – сигарета, чашечка кофе и мороженое.
               Мороженое она всегда покупала у мороженщицы, стоявшей с тележкой (помнишь, были такие?) как раз на половине пути Коломийцевой из дома в театр. Перекидывалась с продавщицей несколькими словами и шла на спектакль. Но однажды у продавщицы что-то случилось, ей срочно понадобилось позвонить, и она, поскольку других покупателей не было, попросила Татьяну Михайловну постоять у лотка, покараулить. Отлучилась мороженщица ненадолго, но за это время к тележке подошла большая группа немецких туристов. Коломийцева прекрасно знала немецкий, знала все цены на мороженое, и, не задумавшись ни на минуту, поработала продавщицей.

               Вечером, перед началом третьего действия «Лоэнгрина», Татьяна Михайловна поднимается за дирижёрский пульт, в зале включают свет, встреченная овациями, она поворачивается к залу и в первом ряду видит вытянувшиеся лица тех немцев, которым совсем недавно продала мороженое…

Иллюстрации:
Вероника Дударова (1916-2009)
Дж. Герщвин (1898-1937)
та самая пластинка из шкафа
Т.М. Коломийцева (1914-1994)