Борька. Глава 2

За последние три года Борька очень вырос. Нет, он не стал выше и шире — разве что чуть раздался в плечах и приобрёл уже не юношескую, а мужскую стать.
Вырос он по-другому. Всё чаще в его адрес звучало уважительное «Борис Борисович», и поначалу это вызывало у него лёгкое недоумение: он никак не мог привыкнуть к такому обращению. Временами ему даже казалось, что зовут вовсе не его, и хотелось оглянуться — а нет ли тут ещё какого-нибудь взрослого дядьки, к кому это могло бы относиться. Но никакого дядьки рядом не было. Постепенно Борька привык, что «Борис Борисович» — это он, и отзывался уже без тени смущения.
Рабочие в цехах обращались к нему по-простому — «Борисыч». В этом слове было даже больше уважения и признания, чем в официальном титуле, — в нём чувствовался заслуженный авторитет.
«Борей» его теперь звали немногие, только в узком кругу, без посторонних, — те ребята, с кем он сблизился во время студенческой практики. Их связывало не только это, но и нечто большее: мечты о небе, долгие разговоры об истории и новинках авиации, тёплая дружба и взаимовыручка.
А нормировщица Зиночка порой звала его протяжно: «Борюююсик» — когда ей хотелось, чтобы он отложил все дела и подписал готовые производственные наряды.
В общем, жизнь удалась. Вот только о своей мечте, той самой, из преддипломных времён, Боря ни с кем больше не говорил. Нет, он её не забыл: вновь и вновь возвращался к расчётам, дорабатывал их, вносил корректировки, когда удавалось придумать что-то более удачное. Вечерами после такой работы он подолгу смотрел в ночное небо, усыпанное звёздами, и чувствовал, что стал ещё на маленький шажок ближе к осуществлению мечты.
Но делиться ею ни с кем, кроме звёздного неба, Боря не спешил. Он понимал: сейчас не время. Сейчас у него другие задачи — набраться практического опыта, который тоже приблизит его к мечте. Борька на всё смотрел сквозь призму своей мечты и радовался каждому небольшому шагу в её направлении. Он знал, что мечта его очень масштабна и баснословно дорогостояща. Даже не представлял, где взять столько денег, и старался об этом не думать.
Главное, что мечта жила — уточняясь всё новыми деталями на отдельном, специальном жёстком диске. И когда рождались особенно удачные решения, в нём вспыхивало желание захлопать в ладоши и рассмеяться: «Это же так просто! Как я раньше до этого не додумался!» Часто он так и делал — хлопал в ладоши, смеялся удачной находке, а потом снова любовался звёздным небом, которое будто становилось всё ближе.
Борька работал на заводе, в проектно-конструкторском бюро, но в кабинете его редко можно было застать — разве что вечерами, когда основной шум производства утихал и можно было спокойно поработать с документацией, поразмышлять, доработать идеи, пришедшие в течение дня.
Рабочий день он любил проводить в производственных цехах — там, где его идеи, чертежи и расчёты обретали жизнь, воплощаясь в металле. Там можно было сразу обсудить всё с теми, кто эти идеи воплощал, получить обратную связь и понять, что ещё стоит доработать.
Борька любил этот живой процесс: любил видеть, как цифры и линии превращаются в металл, любил прикоснуться к детали, сделанной по его чертежу, почувствовать её вес, форму, структуру. Любил наблюдать, как эта деталь становится частью чего-то большего — частью целого самолёта. Любил смотреть на испытательные полёты и представлять, что вот там, на изгибе фюзеляжа, работает его придумка и делает полёт ещё успешнее.
Конечно, Борьке не приходилось придумывать самолёт с нуля. Завод, как и вся авиационная отрасль, давно работал с уже разработанными и запатентованными моделями. Но заказы, поступавшие на предприятие, часто требовали доработки существующих моделей под требования заказчика. Именно этими доработками Борька и занимался.
Со временем такие задачи всё чаще стали попадать к нему. Там, где другие конструкторы, получив список доработок, разводили руками и говорили: «Не, ну это нереально, надо отказываться», где собирались совещания с долгими паузами, вздохами и почесываниями лбов, а порой и с резкими фразами, но так и не приходили к решению, — там Борька тихонько садился в свой уголок, и внутри у него тихо звучало: «А если попробовать вот так?» И в итоге рождалось решение — порой очень простое и оттого неочевидное, но работающее.
Сначала этому удивлялись, слегка похохатывали: мол, повезло, мы бы и сами додумались. Потом Борьку стали в шутку называть «головоломкой». А потом он стал Борисом Борисовичем, и все сложные задачи по доработкам начали нести сразу к нему.
И Борьке это нравилось — придумывать, изобретать. Он не представлял своей жизни без этих постоянных «придумок». Да, в его работе хватало рутины — не каждый день появляется необходимость в изобретении. Но эти рутинные периоды он воспринимал как передышку: возможность спокойно сделать текущую работу, будто перенастроиться, чтобы потом с новыми силами взяться за новую головоломку. И он точно знал: за этим заказом последует новый, а с ним — новая возможность что-то придумать.