Сёстры по проклятию Кошмар в летнюю ночь2

— Пойми, что мы не со зла убили твоих друзей. Мы с сестрой прокляты! Прокляты навеки!

Когда-то мы жили в том доме — это было потрясающее время! Наш отец был не из бедных людей: он баловал нас заморскими подарками, мы ездили по Европе — Париж, Рим, Лондон. На нашей усадьбе бывали такие гости, что сейчас и представить трудно. Наш отец был не просто торговцем тканей — он владел тремя фабриками в городе. Фамилия Игнатовы гремела везде. В общем, наша жизнь была сказкой, и кавалерами мы не были обделены. Знаешь, сколько женихов сватались к нам? Светские рауты, пышные балы! Кстати, я там лишилась девственности. Помню этого высокого, статного офицера, как сейчас. Он мог удивить даму не только своим мужским достоинством — если ты понимаешь, о чём я.

Наша матушка была самая настоящая светская львица. Её чарующий взгляд бил мужиков наповал. Она смотрела прямо в душу. Характер у неё был, прямо скажу, не подарок: порой она была до жути капризной, а с нами — чрезмерно строгой. Она хотела сделать из нас образцовых леди. Мне удавалось это, а вот Лизе не особо. Лиза была… как бы это сказать… приземлённой, что ли. Она больше предпочитала уединение, книги о путешествиях.
Мать наняла лучших учителей для нас.
Мы учили иностранные языки, историю и прочее. Она очень пеклась о нашем с сестрой образовании. Целыми днями мы корпели над книгами, постигая науку.

Всё изменилось в одну роковую ночь. Тогда была жуткая гроза — не просто дождь, а будто небо раскололось над усадьбой. Молнии рвали тьму на лоскуты.
Мы с сестрой легли спать, и тут этот пронзительный крик! Он не был похож на человеческий — в нём слышался скрежет, будто голос разорвали пополам. Мы вскочили со своих постелей, не понимая, что происходит. Затем наверху началась какая-то возня, и что-то глухо стукнулось о пол. Мы немедленно бросились наверх.

Коридор второго этажа встретил нас запахом, от которого волоски на коже встали дыбом: запах сырой земли и чего-то гнилого, будто в дом пробрался ветер с дальнего болота. Пол под ногами предательски скрипел, и каждый скрип отдавался в груди, как удар.

Но то, что мы увидели  в комнате, навечно въелось в нашу память.

Мать лежала на полу, вся в крови. Её шея была перегрызена, как будто дикий зверь напал на неё — края раны были рваными, тёмными, и кровь, стекавшая по паркету, казалась неестественно густой, будто смола. Рядом с ней лежала наша служанка — точнее, её обезглавленное тело. То, что глухо стукнулось о пол, была её голова. Сама голова лежала у лавки, словно ненужный предмет. Эта ужасная гримаса, застывшая в посмертной маске… Боже! Вытаращенные глаза, широко раскрытый рот, а главное — зубы. Они напоминали осколки стекла: такие же острые, измазаные кровью. Кожа была серой, в общем, никакого сходства с нашей бывшей розовощёкой Сонечкой этот труп не имел. Казалось, что смерть не просто забрала её — она исказила, вывернула наизнанку саму суть её лица.

Над телами стоял наш отец. Вспышка молнии за окном высветила огромный тесак, который он сжимал в руке, — лезвие было тёмным от крови, и капли срывались с него, падая на пол с тихим, почти интимным звуком. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, будто он только что пробежал лигу, но взгляд… его взгляд был пустым, как у человека, который проснулся и не узнаёт собственного дома.

Помню, когда он посмотрел на нас, я увидела в его глазах не ярость и не вину, а растерянность, от которой становилось ещё страшнее — будто он сам не понимал, как оказался посреди этой бойни.

Сказать, что мы были в шоке, — ничего не сказать. Мои ноги будто налились свинцом, каждый мускул окаменел, и я не могла сделать ни шага. В горле стоял ком, такой плотный, что даже вздох давался с трудом, а воздух казался тяжёлым, пропитанным железом и страхом. Лиза пронзительно закричала, но я лишь глухо слышала этот крик, словно меня погрузили под воду — звук доходил до меня сквозь ватную толщу, искажённый и далёкий.

Следствие пришло к выводу, что служанка напала на госпожу Игнатову, а муж, пытаясь защитить жену, убил её.

Долгое время наша семья пребывала в трауре. Время словно замерло тогда: часы в гостиной перестали тикать, будто испугались отсчитывать минуты после той ночи, а тени в углах стали гуще и неподвижнее, будто ждали чего-то. Отец возложил дела на своего верного помощника, а сам заливал горе вином каждый вечер. Он был сильным мужчиной, но однажды мы с сестрой увидели, как он плачет тайком — прямо как ребёнок, уткнувшись в рукав, и плечи его вздрагивали так, что казалось, будто рушится сама крепость его воли.
С нами он особо не говорил — так, кидал пару фраз. Позже, чтобы отвлечься от траурных мыслей, наш отец увлёкся охотой. В компании друзей он выезжал в лес на лису, кабана. От того в доме стали появляться жуткие трофеи на стенах.
Ох, знали бы мы тогда, что кроется за этой охотой...
В нашей гостиной стали всё чаще собираться, какие-то незнакомые люди. Каждый вечер они, что-то горячо обсуждали. Ни меня, ни Лизу, не пускали в комнату, будто мы были не дочерьми хозяина, а лишними тенями в собственном доме.
Но как-то мне удалось подслушать разговор отца с одним из этих гостей.
Они говорили, что-то об охоте на упырей, на нечистую силу. Из разговора я поняла то, что мой отец стал членом тайной организации, и не просто членом, а лидером. Меня это тревожило. Но что мы с сестрой могли сделать? Он продолжал неохотно общаться с нами. Весь ушёл в свои дела с головой. Мы молились вечерами за его душу, плакали в подушки. Нам было очень страшно!
Он уезжал вечерами на охоту, оставляя дом под охрану незнакомцев.
Видимо, что-то пошло не по его сценарию.
Мы с Лизой читали книгу перед сном, когда в нашу комнату вошёл мужчина в сопровождении двух женщин.
На их лицах были дьявольские улыбки, а глаза горели злобой. Мы почувствовали тот же смердящий запах, что и тогда наверху, в день смерти нашей матушки и служанки.
Они схватили нас, вытащили из постелей и повалили на пол.
Мы молили о пощаде, но они были неприклонны к состраданию.
Одна из тех женщин, схватила меня за волосы и ударила головой о пол. У меня всё поплыло перед глазами. Я из последних сил посмотрела на сестру. Она лежала без чувств, а мужчина обнюхивал её тело, как пёс. После он поднёс своё запястье к своему рту, и я увидела вновь эти осколки зубов.
Представляешь, он перегрыз собственное запястье. Тёмная кровь хлынула из раны. Его рука нависла над лицом Лизы, заливая его мерзкой жижей.
Пальцы женщины сдавили мне щёки, разжимая челюсти,и я почувствовала в своём рту вкус железа — не просто крови, а чего;то старого, ржавого.
Я потеряла сознание.
Когда очнулась, в комнате никого не было. Вокруг стояла звенящая тишина.
Я медленно поднялась, опираясь рукой о пол. Моя грудь горела внутри, как пожар.
Каждый вдох отдавался в груди колючей волной, а сердце билось так гулко и неровно, что его удары звучали в ушах громче любой грозы.

Пальцы дрожали, когда я провела ими по лицу: на коже осталась липкая, едва подсохшая корка, пахнущая железом и чем-то горьким. Я не сразу поняла, что это кровь. Взгляд скользнул по комнате, цепляясь за детали: смятая простыня валялась на полу, книга, которую мы читали с Лизой, лежала раскрытой у ножки кровати.

И тут я поняла: Лизы не было.

Губы сами собой прошептали её имя, но звук вышел хриплым и чужим, почти беззвучным. Я хотела крикнуть, позвать её, но горло сжимало так, будто в него вцепилась чья то невидимая рука. Вместо крика из груди вырвался только тихий, сдавленный стон.
 Я шла на слабых ногах по дому, шаря взглядом по его углам. Вдруг в дальнем углу послышались странные, мокрые звуки. Набравшись решительности я пошла в их сторону.
Тошнота подступила к моему горлу, когда я увидела источник этих звуков.
Лиза сидела спиной ко мне в полусогнутой позе. Она что-то ела, жадно чавкая. Я подошла ближе, окликнув сестру.
Лиза развернулась ко мне. Её лицо было перепачкано кровью — она стекала по подбородку тёмными дорожками, засыхала в уголках губ, обнажённая грудь покрылась тёмной, сухой коркой.
Она держала человеческую руку, обглоданную до костей. Эта была рука одного из охранников, оставленных отцом.
И тут я почувствовала непреодолимый голод  — не обычный, когда хочется горячего супа или свежего хлеба, а какой;то звериный, выворачивающий нутро, будто внутри меня разверзлась бездонная яма, и её можно было заполнить только плотью.
Даже не помню, как я села рядом с сестрой впившись зубами в оставшуюся плоть той руки.

Как только мы закончили трапезу, то вышли во двор. Там лежали два растерзанных тела. Мы их тут же затащили в дом, сбросив в погреб. Затем мы прибрали в доме и во дворе следы кошмарной ночи.
На улице уже светало, и мы решили спрятаться и ждать нашего отца.
Наружная дверь открылась. Мы слышали шаги и его голос. Он был со своим новым компаньоном по охоте.
Отец окликнул нас, но мы не подавали признаков жизни. Лишь ждали удобного случая.
Этот случай предоставился.
Как только отец подошёл ближе к месту, где мы затаились, я тут же с рыком кинулась на него, повалив на пол. Его руки машинально схватили меня за плечи, пальцы впились в ткань ночной рубашки, но в его глазах мелькнуло не столько возмущение, сколько удивление — будто он до последнего не верил, что я посмею напасть. Компаньон отца бросился в нашу сторону, но Лиза выхватила тесак из-за пояса папочки, и прыгнув навстречу мужчине, перерезала тому горло. Быстро, молниеносно, как будто всю жизнь занималась этим. Кровь со свистом ударила из его шеи.
Мы сидели склонившись над телами, поедая их ливер.

На этом и закончилась жизнь семьи Игнатовых.
 
Мы покинули этот дом. Ушли в лес.
Долгое время нам приходилось прятаться, ведь тайное общество искало нас. И если бы нашли, то наши головы стали бы очередными трофеями.

Отца похоронили в семейном склепе, рядом с матушкой, собственно, где мы сейчас и сидим.

Эту историю обставили так, будто на дом напали бандиты с целью грабежа. Истинные факты остались в тени.
 
Мы жили в лесах, охотились на одиноких путников. И так из года в год.
Время неумолимо бежало вперёд. На наших глазах менялся мир, люди.
Мы быстро приспосабливались к этому миру, учились прятать свою суть за новыми привычками, новыми словами, новыми лицами. Мы становились его привычной частью — не чужаками, не легендами, не страшилками у костра, а просто ещё одними фигурами в толпе.
И от этого становилось страшнее всего: ведь чем незаметнее мы становились, тем легче было делать то, ради чего мы всё ещё дышали.
Мы видели, как растут города, как вместо конных экипажей по улицам всё чаще грохотали моторы.
И вот так мы осваивали новое: машины, компьютеры— будто всегда жили в этом времени.
Мы овладели интернетом, создали свой сайт. Теперь не нужно было рыскать в поисках пищи. Она сама приходила к нам, как доставка еды.
Современный прогресс играл нам на руку.
И вот наступал момент, когда собеседник писал: «А можно встретиться?» И мы улыбались. Потому что знали: именно в этот миг они становились нашими.
Мы вернулись к нашей усадьбе. Дом стал лишь музейным экспонатом, от его былого величия не осталось и следа. Даже внутри всё поменялось: на стены повесили эти безвкусные картины с охотой, часть трофеев отца вообще выкинули.
Мы стояли в дверях, и я чувствовала, как дом смотрит на нас — не как на хозяек, не как на дочерей, а как на призраков, которые пришли напомнить о том, что здесь было до витрин и табличек.
И тогда мы решили вернуть ему былую славу. Вновь оживить это место.
Так мы и стали экскурсоводами.

Закончив рассказ Дарья посмотрела на бледное, испуганное лицо Нади.
— Зачем я вам?— дрожащим голосом спросила девушка.
Дарья чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что;то похожее на сожаление — но не настолько глубокое, чтобы оно могло растопить лёд в её голосе:
— Видишь ли, нас осталось не так много. Тайное сообщество неплохо выполняет свои обязанности. Нам нужна новая сила.

Дверь склепа со скрипом открылась и внутрь вошла Лиза. Увидев её, перед глазами Нади вновь появилось умирающее лицо брата. И этот крик, который, казалось, до сих пор звенел в её ушах:
—Бегииии!
— Сука!— процедила сквозь зубы Надя. В её глазах появились слёзы.
Лиза улыбаясь, села рядом с Дарьей.
— Скоро ты почувствуешь себя богом,— сказала она.
Дарья хлопнула себя по коленям,— Ближе к делу, девочки!
Лиза вскочила с места, и схватив Надю, повалила её на холодный каменный пол. Дарья села сверху, прижав плотно коленями руки жертвы.
Она наклонилась вперёд, так что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Нади, и голос стал низким, гулким, словно шёл не из горла, а откуда;то из глубины самого склепа:

— Слушай меня внимательно. Сейчас в тебя вольётся то, что мы храним. Это будет больно. Это будет страшно. Но после, ты почувствуешь облегчение. Ты станешь одной из нас. Ты будешь видеть то, что скрыто. Чувствовать, где прячется ложь. И самое главное — ты поймёшь, что никто больше не сможет причинить тебе боль, потому что ты станешь тем, кто её раздаёт.

Надя дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка была железной, а пол под спиной — неумолимо твёрдым.
— Я не хочу! — выкрикнула она, и голос сорвался, стал тонким, детским.

Дарья оголила своё запястье, во рту блеснули острые, как кинжал зубы.

Лиза надавила пальцами на щёки Нади — не грубо, но твёрдо, без намёка на жалость, заставляя её раскрыть рот, подчиниться этому давлению. Её пальцы были ледяными, а хватка — неумолимой, будто она не держала человека, а фиксировала деталь механизма, который вот—вот должен заработать. Надя дёргалась, пыталась мотать головой, но каждый рывок только усиливал боль в скулах, и в какой;то момент она поняла, что сопротивляться — значит причинять себе боль самой.
Клыки разрезали вены на запястье Дарьи — быстро, точно, без размаха, как опытный хирург делает надрез. Кровь хлынула не потоком, а тяжёлыми, густыми каплями, которые падали вниз с коротким, почти беззвучным шлепком, будто сами боялись нарушить тишину склепа. Первая капля упала на подбородок Нади, горячая и липкая, и по коже тут же пробежал ледяной озноб, противоречивый и пугающий. Вторая капля скользнула по губам, и вкус ударил по сознанию раньше, чем она успела его осознать: не просто металл и соль, а что-то древнее, горькое, как пепел давно сгоревшего леса.
Дарья наклонилась, держа запястье над лицом Нади, и её голос стал низким, тягучим, будто слова тоже пропитались этой кровью:

— Пей. Это не смерть. Это ключ.