О безмолвии, уединении и утончении мудрости

Опыт онтологического размышления

   I. Безмолвие как исток

  Прежде всякого слова есть тишина. Она не похожа на пустоту, которая остаётся, когда звуки смолкли. Скорее это почва, из которой вырастает звук, и не только звук, но и само сознание.
 Мы привыкли считать безмолвие отсутствием речи, хотя на деле речь есть частный случай безмолвия, его мгновенное возмущение, подобное ряби на глубокой воде. Вода остаётся, когда рябь исчезает. Тишина остаётся, когда умолкает слово.
 Но есть ещё внутренняя тишина, которая гораздо глубже внешней. Из неё рождается мысль.
 Можно уйти в лес, запереть дверь, отключить всё, что издаёт звук, и всё же остаться среди шума. Внутри продолжается говорение: мы спорим с отсутствующими, повторяем вчерашние разговоры, репетируем завтрашние, комментируем каждое своё ощущение-переживание. Внешняя тишина лишь обнажает наш собственный  внутренний гул. Поэтому первое молчание часто кажется невыносимым: человек впервые слышит, как громко "звучит" он сам.

 Внутренняя тишина не означает, что мысль подавлена. Мысль продолжает звучать, только приглушённо, как голос за стеной. Возможно само сознание есть в каком-то смысле Мега мысль...
 Внутренняя тишина есть промежуток, в котором одна мысль уже растворилась, а другая ещё не сформулировалась. не родилась...
 Обычно мы не замечаем этих промежутков, как не замечаем пустоты между буквами, хотя без неё нельзя было бы прочесть ни одного слова. Но стоит однажды заметить этот зазор и задержаться в нём,остановить на нем свое внимание, как обнаруживается удивительное: сознание не исчезает вместе с мыслью. Оно остаётся, ясное и бесшумное, как свет, который освещает комнату независимо от того, есть ли в ней предметы.
 Значит, сознание по своей природе безмолвно. Оно слышит, но само не звучит. Оно видит, но само невидимо. Мысль есть то, что в нём появляется, а тишина есть то, чем оно является.

   II. Ступени безмолвия

 Тишина имеет глубину, и в неё можно погружаться, как в воду, проходя слой за слоем.
 Первая ступень есть тишина слуха, когда умолкает внешний мир. Это самое поверхностное безмолвие, хотя для современного человека даже оно стало редкостью.
 Вторая ступень есть тишина уст. Человек отказывается от речи, но продолжает говорить внутри. Пифагорейцы, по преданию, требовали от учеников многолетнего молчания, и смысл этого испытания, вероятно, состоял не в том, чтобы закрыть рот, а в том, чтобы человек увидел, сколько слов рвётся наружу без всякой нужды.
 Третья ступень есть тишина мысли. Внутренний голос стихает, не потому что его заставили замолчать, а потому что ему больше нечего доказывать. Мысли ещё приходят, но они подобны облакам, проплывающим по небу: небо не становится облаком и не борется с ним.
 Четвёртая ступень, самая глубокая, есть тишина того, кто молчит. Здесь растворяется даже ощущение «я молчу». Остаётся только молчание, никому не принадлежащее. Исихасты называли это безмолвие исихией, покоем, в котором человек перестаёт быть наблюдателем тишины и становится её местом. На этой глубине тишина перестаёт быть состоянием отдельного человека и раскрывается как свойство самого бытия.

  III. Мысль, рождённая из тишины

 Есть мысли, которые рождаются из других мыслей. Они цепляются друг за друга, как звенья цепи, и их движение подобно механизму: одно влечёт за собой другое по законам ассоциации, привычки, страха, стремление к наслаждениям. Такие мысли могут быть логичными и даже остроумными, но в них нет новизны. Они переставляют уже известное, представляя собой различные комбинации уже известных элементов.
 Но  есть мысли, которые рождаются из тишины. Они приходят словно ниоткуда, без предшественника, и потому несут в себе свежесть первого дня. Так приходят прозрения, решения, которые не удавалось найти напряжённым размышлением, слова, которые человек потом не может объяснить, но в истинности которых не сомневается. Многие из тех, кто совершал открытия, говорили, что решение пришло не во время работы, а в момент, когда ум отпустил задачу.
 Онтологически это различие существенно. Мысль, рождённая из мысли, принадлежит миру следствий. Мысль, рождённая из тишины, принадлежит истоку. Первая говорит о бытии, вторая говорит из бытия. Мудрость состоит не в количестве мыслей, а в умении отличить одни от других и дать вторым шанс для своего  возникновения.

   IV. Может ли тишина быть общей

 Внутреннее безмолвие кажется самым интимным из всех состояний. Мысль можно высказать, чувство можно описать, но как поделиться тем, что не имеет содержания? Тишину нельзя передать, как передают вещь или сведения.внутренняя тишина или безмолвие не имеет объективных атрибутов, так же она не является характеристикой какого то субъективного опыта.
 И всё же опыт говорит обратное. Каждый, кто сидел рядом с по-настоящему спокойным человеком, знает, что его покой не остаётся при нём. Он распространяется, как тепло от печи, не прилагая к этому усилий. Рядом с суетным человеком мы невольно начинаем суетиться, рядом с тихим начинаем погружаться в покой. Тишина заразительна, хотя ничего не сообщает.
 Это возможно потому, что на своей последней глубине внутренняя тишина каждого человека оказывается одной и той же. Мысли у всех разные, характеры разные, слова разные. Но то безмолвное пространство, в котором всё это появляется, не имеет индивидуальных черт. Вода в разных колодцах кажется разной, пока не узнаешь, что все колодцы питаются одним подземным потоком.
 Поэтому люди, вместе погружающиеся в безмолвие, не просто сидят рядом, каждый в своей тишине. Чем глубже они погружаются, тем больше их отдельные тишины сливаются в одну. Возникает то, что можно назвать общим полем присутствия, где каждый ощущает другого не через слова и даже не через взгляд, а через само со-бытие.

    V. Пауза как слово

 В обычной беседе пауза воспринимается как сбой. Её спешат заполнить, она вызывает неловкость, словно в разговоре образовалась дыра, в которую можно упасть. Мы говорим, чтобы не молчать, и это означает, что большая часть нашей речи порождена не тем, что нужно сказать, а страхом перед тишиной.
 Но в глубоком разговоре пауза меняет свою природу. Она перестаёт быть отсутствием слова и становится его продолжением. Сказанное нуждается во времени, чтобы дойти до глубины, где оно может быть по-настоящему понято. Слово, сразу отбитое ответной репликой, остаётся на поверхности, как камень, брошенный плашмя: он скачет по воде, но не тонет. Слово, после которого наступила долгая тишина, опускается на дно и там встречается с тем, что уже знал слушающий, но  еще не успел сформулировать самостоятельно.
 В музыке давно известно, что пауза есть часть музыкального текста. Она записывается в нотах, имеет точную длительность и звучит. Без неё мелодия превратилась бы в сплошной шум. Так и в разговоре: паузы образуют его ритм и его дыхание. Они разделяют слова, но они же их и связывают, потому что именно в паузе одно высказывание успевает отозваться в другом.
 Продолжительная пауза совершает ещё одно действие: она очищает речь. Когда собеседники привыкли к тому, что тишина не будет заполнена немедленно, у каждого исчезает потребность говорить ради говорения. Остаются только те слова, которые выдерживают испытание тишиной. Слово, произнесённое после пяти минут общего молчания, весит иначе, чем слово, брошенное на бегу. Оно уже не реплика, а ответ, поднявшийся из глубины.

   VI. Совместное безмолвие

 Есть традиции, которые сделали общее молчание формой встречи. Квакеры собираются для богослужения, на котором большую часть времени никто не говорит. Слово произносится, лишь когда кто-то чувствует, что оно поднялось в нём из тишины и должно прозвучать. Монашеские общины принимали пищу в молчании. В практике дзадзэн люди часами сидят вместе, обратившись лицом к стене, и при этом не чувствуют себя одинокими. Все эти практики, при различии их языков, указывают на одно: безмолвие может быть не только уединённым, но и соборным.
 Опыт такого безмолвия проходит несколько стадий. Сначала тишина шумная. Каждый остро ощущает присутствие других, их дыхание, движения, собственную неловкость. Ум сопротивляется, ищет повод заговорить, оценивает, сравнивает. Эта стадия похожа на мутную воду, в которую только что бросили горсть песка.
 Затем начинается оседание. Беспокойство стихает, внимание перестаёт метаться, мысли становятся реже. Присутствие других больше не мешает, а начинает поддерживать, как в лодке, которую гребцы ведут в одном ритме. Каждому становится легче молчать, потому что молчат все.
 И наконец наступает то, что трудно описать словами, не исказив. Тишина становится одной на всех. Исчезает граница между «моим» безмолвием и безмолвием соседа. Это не растворение личности, как может показаться, а скорее обнаружение её основания: человек остаётся собой, но видит, что его «я» стоит на неком основании, которое не принадлежит ему одному.
 Если в такой тишине кто-то заговорит, его слово воспринимается иначе. Оно не прерывает молчание, а словно бы вырастает из него и возвращается в него. Порой одна фраза, сказанная в таком поле, может значить больше, чем часы обычного разговора, потому что её слушают не уши, а сама глубина, к которой все присутствующие оказались причастны.

 VII. Утончение мудрости в разделённой тишине

 Вернёмся теперь к нашей главной мысли. Уединение рождает мудрость, общение с умными её утончает. Но утончение может совершаться двумя способами.
 Первый способ есть диалог слов. Мудрые собеседники сопоставляют свои прозрения, находят в них частичность, уточняют, различают. Это огранка резцом, и она необходима.
 Второй способ есть диалог безмолвия. Здесь мудрость утончается не спором, а резонансом. Когда два человека, каждый из которых знает внутреннюю тишину, молчат вместе, их понимание проверяется не на логическую непротиворечивость, а на подлинность. В общей тишине фальшь слышна сразу. Мысль, которая в одиночестве казалась глубокой, в присутствии другого молчащего ума может обнаружить свою поверхностность, хотя никто не произнёс ни слова. И наоборот, смутное прозрение, которое в одиночку было трудно удержать, в общем поле становится устойчивым и ясным, как пламя, которое разгорается сильнее, когда к нему подносят другую свечу.
 Если диалог слов подобен огранке алмаза, то диалог безмолвия подобен его очищению светом. Резец придаёт форму, свет обнаруживает внутренние трещины и прозрачность. Мудрость, прошедшая оба испытания, становится не только точной, но и чистой.
 Можно сказать и так: в споре мудрецы выясняют, что истинно. В совместном молчании они проверяют, насколько истина в них укоренена. Знать истину и стоять в ней не одно и то же, и второе обнаруживается только в тишине.

    VIII. Об опасностях молчания

 Было бы неверно воспевать всякое молчание. Безмолвие, как и слово, может быть ложным.
 Есть молчание пустое, когда людям просто нечего сказать и нечего разделить. Оно подобно тишине в комнате, из которой все вышли.
 Есть молчание давящее, когда тишиной наказывают, отвергают, подчиняют. Такое молчание не открывает пространство, а замыкает его, и в нём нет ничего от исихии.
 Есть молчание-поза, когда тишину изображают, чтобы казаться глубоким. Оно тоже легко узнаётся: в нём слишком много напряжения и слишком много желания быть замеченным.
 Подлинное безмолвие отличается от всех этих подделок тем, что в нём нет усилия удержать или показать себя. Оно не служит ничему, кроме самого себя, и поэтому служит всему. Оно не исключает слово, а готовит для него место. И оно не отгораживает человека от других, а открывает его им на той глубине, где никакая отгороженность невозможна.

    IX. Вместо заключения

 Мы начали с того, что тишина есть исток, из которого рождаются звук, мысль и сознание. Теперь можно добавить: тишина есть также место встречи. В ней человек сначала обнаруживает себя, а затем обнаруживает, что его глубина не принадлежит ему одному.
 Уединённое безмолвие даёт мудрость. Разговор с мудрыми делает её точнее. Совместное безмолвие с мудрыми делает её прозрачнее. В первом человек узнаёт истину, во втором учится её выражать, в третьем начинает в ней жить.
 И, быть может, высшая форма общения состоит не в том, чтобы обменяться словами, а в том, чтобы вместе умолкнуть так глубоко, что слова станут не нужны, а затем вернуться к слову, но уже иначе: говорить мало, медленно, только то, что поднялось из общей тишины и выдержало её испытание. Тогда речь перестаёт быть рябью, заглушающей глубину, и становится тем, чем она должна быть изначально: голосом самой глубины, ненадолго нарушившим безмолвие, чтобы напомнить о нём.