Воспоминания об А. В. Краснове

                « О, как на склоне наших лет
                Сильней мы любим и суеверней!
                Сияй, сияй, прощальный свет
                Любви последней, зари вечерней!»

                Ф. И. Тютчев

Я долго думала, с чего начать, сомневалась, смогу ли без потерь доверить свои воспоминания белому листу, - но всё получилось само собой… Просто очень хотелось не забыть, хотелось, чтобы и вы помнили о нём – дорогом для меня Человеке.
    
…Бессонница – верная подруга раздумий и воспоминаний. Время красным лучом электронных часов рисует на потолке цифры, словно всё быстрее сменяющие друг друга: вот уже 2.00, 3.15, 4.20… Воспоминания, как девятый вал, накатывают и уносят туда, где светло, чисто и очень хорошо. Разве такое можно забыть... С чего же начать? Наверное, с начала…

«Людмила, я хочу пригласить Вас на Рождество к себе на дачу, на Николину гору, где мне так легко дышится; надеюсь, что и Вам там понравится, во всяком случае, мне бы этого очень хотелось…», - сказал мне Александр Валерианович, немного смущаясь… И вот мы уже отпираем дачные ворота - и сразу попадаем в зимнюю сказку. На деревьях, кустах, заборе и на крыше самой дачи лежит чистейший, пушистый, с причудливыми узорами снег. Белки, совершенно не опасаясь нас, прыгают с ветки на ветку, а потревоженные ими снежинки серебристыми блёстками играют и переливаются в воздухе. Тишина стоит такая, что звенит в ушах… Утопая в снегу, подходим к высокому крыльцу. Александр Валерианович открывает дверь – и тепло дома окутывает нас.
- Ой, это ёлка?
- Да, ветка ели. Мы с внуком Ваней её принесли…
В углу стоит огромная еловая ветка, которую я даже приняла за целое дерево; она стоит в ведре с песком и оттого, что её недавно поливали, кажется особенно зелёной и приятно пахнет хвоей. А какие прекрасные игрушки! «Старинные, - говорит Александр Валерианович. - Подождите, я сейчас включу лампочки». И – о, чудо!!! За окном лёгкие сумерки, порхают снежинки, волшебным светом мерцают огоньки на ёлке – и мы понимаем, что оказались в сказке. Рождество! Если чуть зажмуриться, то можно увидеть и Деву Марию, и Младенца Христа у Неё на руках, и Иосифа, и Волхвов, и Рождественскую Звезду, подарившую людям добрую надежду... Спасибо Вам, дорогой Александр Валерианович, за зимнюю сказку, за сказку в жизни!!!

…Ранняя весна, кое-где ещё лежит снег. «На даче расцвели подснежники и ещё очень трогательные голубые цветочки. Их необыкновенно любила моя мама, я хочу показать их Вам», - говорит мне Александр Валерианович. Они, действительно, были прекрасны, эти маленькие цветочки, куртины которых напоминали голубые озерца…

В доме шумит чайник и сами собой всплывают воспоминания, рассказы о прошлом…
    
Саша очень любил маму… Война, но школы продолжают работать и ребят продолжают кормить бесплатными завтраками, состоящими, как правило, из винегрета, кусочка хлеба, сладкого чая и одной ириски. Ириска, какой соблазн для малыша… Но второклассник Сашенька не ел их, а собирал... И вот он, долгожданный праздник: 8-е марта. Кулёчек с ирисками преподнесён маме. Как же она была рада!!! А сколько счастья досталось малышу!

С удовольствием вспоминал Александр Валерианович, как родители повезли его в Сухуми, как он в первый раз увидел море, научился плавать и впервые попробовал вино, когда взрослые увлеклись застольной беседой и не заметили, как маленький Саша пригубил из родительского бокала. Рассказывая об этом, Александр Валерианович всегда улыбался и замечал, что вино было очень вкусным... Часто вспоминал он и папу. Я очень ясно представляла себе, как Валериан Семёнович, такой большой и красивый, вымешивал в оцинкованном ведре тесто, приготовленное мамой для куличей. Я даже чувствовала запах, который витал по квартире. Куличей выпекалось Зоей Павловной много, ведь и сестёр у мамы было много – целых пять! Был ещё и брат Николенька, но он жил отдельно… Александр Валерианович рассказывал, как на утро Великой Субботы мама и няня потихонечку ходили в храм святить куличи.

А я сейчас вспоминаю, как мы ходили на Крестный ход в расположенное неподалёку от дачи Александра Валериановича село Успенское, как много-много свечей в ночи освещали нам путь к Храму! Стоял апрель, такой тёплый, такой радостный. Всё было так торжественно и красиво! Христос Воскрес! Потом мы возвращались на дачу и разговлялись. Были и кулич, испечённый мной, и творожная Пасха, тоже приготовленная нами, и церковное вино, и красиво покрашенные яички. Как было здорово, душа пела!

Вспоминаю Сашины рассказы о том, как папа сажал маленьких двоюродных сестричек и единственного мальчика Сашеньку (которого в семье ласково называли Алик), за стол делать цепи-гирлянды для новогодней ёлки. Её, очень красивую и большую, привозили из института, где работал Валериан Семёнович. Сколько было радости у малышей!

А ещё Александр Валерианович часто вспоминал, как он с родителями ездил в Ленинград и как из окна гостиницы впервые увидел «Аврору». Рассказывал, как папа, постоянно работающий за письменным столом, брал ложечкой сахарный песок и кушал, говоря, что это ему нужно для укрепления памяти... Папа Александра Валериановича – выдающийся учёный, агроном, лауреат Сталинской премии – сделал очень много добра для нашей страны, и не только по роду своей деятельности, но и по зову сердца часто помогал людям… Саша навсегда запомнил, как в очерке, посвящённом его отцу, который был опубликован в журнале «Огонёк», автор статьи – писательница Галина Николаева – дала такое определение Валериану Семёновичу: «один из последних интеллигентов уходящей эпохи». Я рассматривала старинные фотографии Сашиных предков и радовалась за него. Какие прекрасные лица! Это – лица людей той эпохи, когда в почёте были Достоинство и Честь.
    
…Несколько лет тому назад произошёл интересный случай. Когда по весне, в праздничные пасхальные дни, над просторами Николиной горы разносился Благовест из ближнего храма, Саша всегда вспоминал и наизусть читал отрывок из стихотворения, которое очень любил Валериан Семёнович:

«Выставляется первая рама –
И в комнату шум ворвался:
И Благовест ближнего храма,
И гомон народа, и скрип колеса…»

- А как дальше, - спрашивала я, - а кто автор?
- Не знаю, не помню…
Ах, как было жаль, ах, как хотелось узнать... Но время было ещё доинтернетное и сделать это было не так-то просто… И вот нам на дачу звонит мой сын Коля и говорит:
- Представляете, возвращаюсь домой, открываю дверь и слышу – по радио читают:

«Выставляется первая рама –
И в комнату шум ворвался:
И Благовест ближнего храма,
И гомон народа, и скрип колеса.
Душа полна счастьем и волей,
И даль голубая видна,
И хочется в поле, в широкое поле,
Где шествует, сыплет цветами ВЕСНА!!!»

Это Аполлон Майков!!! И ещё – это стихотворение многие поэты считали и до сих пор считают лучшим стихотворением о Весне, написанном в 19 веке.

…Вот, как бывает. Нам только кажется, что рвётся нить времен, поколений, - ан нет! Они просто ткут другой узор, но вечные ценности и при каждом очередном современном раскладе остаются вечными. В жизни нет ничего случайного. Мы должны были узнать об истории и авторстве любимого стихотворения Сашиного отца как можно больше, должны были восстановить для себя заветные стихи в их первоначальном виде и заново запомнить их – и мы узнали, восстановили, запомнили. Как радовался Саша! Ведь теперь любимое стихотворение его папы было с ним от первого до последнего слова!
    
…Стихи для Саши были чем-то очень личным. Вот почему немногие знали о его глубокой любви к поэзии и не слышали, как он читает стихи. Саше никогда не приходилось их вспоминать – стихотворение за стихотворением сами приходили к нему, когда, как он говорил, пела душа. Он знал много стихов и великолепно их читал. Есенин, Маяковский, Северянин, Симонов, Виктор Гофман – об этом поэте я вообще впервые узнала от Саши. И запомнила одну его строку: «Под шорох чьих-то длинных-длинных, красиво загнутых ресниц…» А как Саша любил Александра Вертинского! Говорил про себя, что у него не было ни слуха, ни голоса, но исполнять Вертинского получалось всегда хорошо, очень трогательно и очень похоже. Часто вспоминал один из последних концертов Александра Николаевича Вертинского по его возвращении на Родину, удивительную манеру исполнения поэтом собственных песен, руки-птицы. Я и сейчас слышу, как Саша поёт: «Прибой лениво ткёт по дну узоры пенных кружев, мы пригласили тишину на наш прощальный ужин»…

Мне удалось купить билеты на концерт одного из современных исполнителей песен Вертинского. Молодой актёр по-настоящему проникся атмосферой творчества знаменитого шансонье, был даже внешне очень похож на Александра Николаевича и замечательно искренне исполнял его романсы. Саше понравилось, встреча с прошлым состоялась, я была рада. Спасибо тебе, дорогой мой, и за Есенина, и за Маяковского, и за Пушкина, и за Майкова, и за Вертинского! Спасибо за прекрасную поэзию – поэзию, благодаря которой наша жизнь была всегда наполнена ощущением весны.               

А весна между тем – не только в наших душах, но и за окном – уже вступала в свои светлые права… Комнаты у нас на работе, в АПН, благоухали сиренью, которую Александр Валерианович привозил с дачи. «Людмила, Вы обязательно должны полюбоваться на нашу никологорскую сирень. Её моему папе когда-то привезли с ВДНХ…»

И вот мы опять едем на дачу. Уже в Раздорах сиреневое буйство завораживает взор. Такой насыщенной цветовой гаммы я никогда не видела. От неё невозможно оторвать глаза. Саша едет медленно, любуется сам и очень хочет, чтобы и я прочувствовала всю эту красоту… И на даче весеннее цветение так же прекрасно. Сирень породистая, с большими тяжёлыми соцветиями и чарующим запахом. Как же кругом красиво! Птицы не умолкают. Мы сидим на крылечке, пьём чай, и Саша опять вспоминает…

Вспоминает своего дедушку Павла Егоровича, человека очень тихого, интеллигентного, в общем, «буржуя», как с печальной улыбкой говорил Саша, имевшего до революции небольшой то ли завод, то ли фабрику и за это, в почтенном возрасте, сосланного строить Беломорканал. Хорошо, что ссылка продолжалась совсем недолго, и дедушка вернулся домой живым... Я словно вижу, как высокий, элегантно одетый Павел Егорович прогуливается с внуком, которого он очень любил (внук ведь был единственным), по старинным московским улочкам, а барышни, работницы кондитерской фабрики, угощают их конфетами…

Дедушка умер в 1942 году, в первый день, когда после долгого перерыва, связанного с бомбёжками Москвы, в их доме наконец-то включили свет… Не выдержал холода, да и болел серьёзно. Бабушка умерла за год до начала войны. Была ещё и няня, мамина кормилица, которая помогала растить Сашу. Он вспоминал о ней с теплотой и любовью.

Была и другая бабушка, папина мама. Она жила в одном из уютных московских переулков: если пройти под аркой у бывшего магазина «Наташа», то с левой стороны – бабушкин дом и сейчас стоит там. Жила она в коммунальной квартире на первом этаже. Саша с мамой добирались к ней на трамвае. Бабушка встречала их очень вкусными пирогами и всегда радовалась приходу невестки с любимым внуком…

Бабушкина доброта помогла спасти маленького Сашу от тяжёлого недуга – малярии, которую мальчик подхватил во время одной из поездок с родителями на юг. По возвращении домой начались изматывающие приступы. Лекарства, назначенные врачами, помогали слабо. Тогда бабушка на свой страх и риск разыскала в какой-то деревне старушку-знахарку, которая особым образом заговорила кусочек обыкновенного чёрного хлеба и велела дать этот кусочек мальчику в тот же день не позднее пяти часов пополудни. Бедная бабушка так спешила, так боялась опоздать! Электричка, казалось, ползла до Москвы целую вечность… И всё-таки в назначенный срок маленький Сашенька получил и съел волшебный кусочек хлеба, после чего малярия прошла раз и навсегда – и не возобновлялась потом даже во время Сашиных командировок в страны Африки и Ближнего Востока! Что послужило чудесному исцелению – удивительные способности деревенской знахарки или бабушкина безграничная доброта и горячее желание видеть любимого внука здоровым – каждый пусть ответит на этот вопрос сам…

Другой дедушка, папин отец, был директором реального училища, человеком очень верующим и очень добрым… Вот какие были у Саши бабушки и дедушки.

Александр Валерианович так интересно рассказывал об их житье-бытье, что я прекрасно представляла себе дедушкину квартиру с длинным коридором и большими комнатами. Одна из них была площадью метров 30 – и в ней Саша, уже будучи студентом, играл с тогда ещё молодым Андреем Тарковским (судьба и жизнь распорядились так, что в юности Александр Валерианович оказался вместе с будущим великим режиссёром в одном высшем учебном заведении – институте востоковедения… впрочем, об этом мы ещё вспомним) в настольный теннис за тем самым столом, который и теперь стоит на Сашиной даче. Был и рояль, который потом продали, так как музыкальными способностями сыночек не слишком удивлял родителей… Я представляла Сашиных тётушек, важно шествующих по коридору. Когда Александр Валерианович вспоминал о них, то обязательно загибал пальцы, перечисляя всех по именам: тётя Женя, тётя Рая, тётя Люба, тётя Вера Помеловы…

Я очень жалею, что не уговорила Сашу зайти в когда-то купленный дедушкой дом, в котором долгое время жили Помеловы и Красновы, и в школу, где он учился. Дом и сейчас ещё стоит на своём прежнем месте, но там теперь находится банк. Дом стоит, - а из прежних хозяев уже никого не осталось. Время уносит дорогих нам людей… Остаётся память – и мне очень хочется восстановить те события жизни, о которых так часто вспоминал Александр Валерианович.

…Футбол играл особую роль в жизни Саши. Он очень любил этот вид спорта, как зритель и страстный болельщик. Любовь к футболу ему привил муж маминой сестры – дядя Володя. Он впервые взял с собой двенадцатилетнего племянника на знаменитый стадион «Динамо» - и с тех пор Саша, как он сам рассказывал о себе, «пропал»… Потом уже Александр Валерианович неоднократно ходил на футбол и один. Если не удавалось купить билет, то шли с друзьями «на прорыв» - так велико было их желание посмотреть игру. Особенно мне запомнился рассказ Саши о знаменитом матче наших с немцами в 1946 году. Война закончилась совсем недавно. Страсти накалены. Наши вели в счёте, а потом немцы счёт сравняли – 1:1. Болельщики замерли. Какое-то время игра проходила в полнейшей тишине. И вдруг весь стадион в едином порыве встал и начал скандировать: «По-бе-да, по-бе-да, по-бе-да!!!», - до тех пор, пока наши не забили гол. Что творилось на трибунах! Как ликовал народ, какие были объятья, переживания, поздравления… Рассказывал Саша об этом всегда со слезами на глазах. И я тоже была охвачена единым порывом общего счастья! Мы опять победили немцев… Спасибо тебе, мой милый, за нашу общую победу, за великую сопричастность к воистину всенародной радости.
    
…А дальше было 25-летие журнала «Спутник». «Я Вас очень прошу, Людмила, подождите меня, я быстро, отказаться неудобно. Только поздравлю, и мы пойдём с Вами домой вместе. Я провожу Вас», - сказал мне Александр Валерианович. «Не нужно спешить, - отвечала я, - меня тоже пригласили, и на праздник я пойду с Вами». Юбилей журнала прошёл замечательно: было много шуток, воспоминаний и шампанского. Вечер удался… Потом мы вместе шли к метро по Остоженке, медленно падал снег, похожий на белоснежных порхающих бабочек, свет от фонарей превращал  улицу во что-то сказочное. Счастье было рядом…
               
                «Снежинки на ресницах таяли,
                И зачарованно читали мы
                Прекрасный незаконченный роман
                О любви без измен»,

- как поётся в одной хорошей песне...

Спасибо тебе, дорогой мой человек, за безызменное чувство правды.

…В Обыденском переулке, рядом с Остоженкой, стоит замечательная церковь, очень старая, намоленная; Саша, а в ту пору для меня всё ещё Александр Валерианович, сказал, что это она нас тогда благословила…
 
…Лето в разгаре. Александр Валерианович говорит, что в окрестностях Николиной горы пошли белые грибы. «Мы должны их с Вами собрать. Приглашаю…» И вот мы в потрясающем лесу. На полянку выбежали ярко-зелёные ёлочки – и почти под каждой веткой сиял белый, очень красивый гриб... Мы мгновенно собираем целое лукошко – и вот уже на даче я готовлю лапшу для грибного супа. Светит солнце, шелестит грибной дождичек, каждая капля которого, – словно маленькая радуга: сверкает, искрится, переливается, так и приглашает собой полюбоваться.  «Людочка, бросайте всё и бежим купаться!», - кричит мне Александр Валерианович. Вода, как парное молоко; мы одни наслаждаемся этим летним чудом, кругом сплошное счастье! «Запоминай, - просишь ты меня, - такое не повторяется…»
      
…Суп готов, ты говоришь, что никогда не ел ничего подобного. Какие грибы, какая лапша! А какой арак, говорю уже я! Друзья привезли тебе его из Сирии… Спасибо тебе, мой милый, за летний дождик, за лесную и грибную сказку, которая уже никогда не повторится…

Ты продолжаешь вспоминать... Мальчишкой ты стал заниматься боксом. Тебе это нравилось, а вот родителям – не очень. Но ты делал успехи, приносил грамоты и подарки. Тебе дарили книги, вам выдавали красивую форму. И предмет особой гордости – парусиновые тапочки, которые ты чистил зубным порошком, когда отправлялся гулять… В 17 лет ты стал чемпионом Москвы среди юношей! Родители очень гордились тобой.
    
Твой папа хотел видеть тебя инженером, считая, что такая достойная профессия всегда не только прокормит, но и принесёт тебе чувство настоящего, заслуженного самоуважения. А ты уже увлёкся арабским языком и в течение целого года ходил на курсы при институте востоковедения. Однако сыном ты был послушным и не смог пойти против воли родителей.

Ты поступил в Плехановский институт. Целый год промучился там, а потом всё-таки забрал документы и, сдав на «отлично» экзамены, поступил в Институт востоковедения. Ура, мечта сбылась!

Родители были расстроены, но пятёрки и повышенная стипендия примирили их и с тобой, и с институтом. Между прочим, во время учёбы тебе как-то раз довелось сдать письменный экзамен по арабскому языку за будущего всемирно известного кинорежиссёра Андрея Тарковского, но потом он всё же ушёл из института. При встрече Тарковский – то ли в шутку, то ли всерьёз – говорил тебе, что если бы провалился сразу, то его встреча с кинематографом состоялась бы раньше.

Тебе очень нравилось учиться в институте востоковедения, учёба давалась легко, - наверное, потому, что вчерашнему первокурснику Плехановского института не там, а именно здесь посчастливилось обрести свою стезю, найти любимое дело, призвание всей жизни. Очень скоро у тебя появилось много друзей, бок о бок с которыми ты не только напряжённо учился, но и с удовольствием занимался спортом, бегал в кино и на танцы. Иногда вы заходили в «шалман», кафе в Сокольниках неподалёку от института, где вам, студентам востоковедения, даже наливали в долг до стипендии. Вернуть долг никто никогда не забывал. Вспоминая о тех временах, ты часто с улыбкой напевал: «Ты помнишь, милый друг, Сокольнический круг»... Уже позже, когда институт востоковедения закрылся и вас перевели учиться в МГИМО, ты с друзьями стал в свободное время посещать кафе «Крымское», расположенное неподалёку от нового места твоей учёбы и не уступавшего в уюте и радушии вашему первому пристанищу в Сокольниках. Постепенно это кафе стало одним из ваших любимых, и ты в течение долгих лет ходил туда уже не только с друзьями по институту, но и с коллегами по АПН.
      
Володя Катин, твой институтский товарищ, вспомнил ещё один интересный эпизод из вашей студенческой юности, о котором ты рассказывал и мне. У вас был любимый преподаватель арабского языка, Владимир Николаевич Красновский. Однажды кто-то из состава приглашённой институтом иностранной делегации подарил профессору по тем временам необыкновенно модный и красивый галстук: бежевый, с бегущими оленями. На одной из лекций ты невольно засмотрелся на галстук преподавателя – и тогда он, заметив твой восхищённый взгляд, сказал, что подарит тебе свой галстук, если только ты сдашь грядущую сессию на одни пятёрки... Последние два года ты с гордостью надевал на занятия только этот «трофейный» галстук».

…Вообще, начиная с первого курса, ты по-настоящему старался и учился на «отлично» - и Валериан Семёнович, стремясь к тому, чтобы за лето сын успевал хорошо отдохнуть от напряжённых занятий, доставал тебе путёвки в различные дома отдыха. Так, однажды ты оказался в Махинджаури. Вместе с другом вы играли там в футбол, волейбол, много плавали и загорали. Кроме того, ваши старшие товарищи, соседи по комнате, играли в шахматы, и зачастую проигравший ставил шампанское, - а вам, молодым, давали деньги и просили сбегать и купить приз для победителя. Естественно, угощали и вас, – и я помню, как ты рассказывал, что, выйдя как-то после подобных дружеских возлияний на улицу, ты с удивлением взглянул на небо – и увидел там южную огромную луну, которая раскачивалась, как маятник…

Отдыхал ты и в Прибалтике. Рижское взморье произвело на тебя неизгладимое впечатление. Жизнь там была по тем временам просто заграничной. Домой из Прибалтики ты привёз модный галстук и кепку с жёстким козырьком, тогда тоже очень-очень модную. Ты её долго и с удовольствием носил, и всегда радостно вспоминал свой отдых на Рижском взморье. А я до сих пор храню эту твою любимую кепку – и буду хранить всегда!
    
...Мы плывём на пароходе, какое чудо! Ленинград, мы катаемся по каналам, любуемся парками, ходим в музеи; в Пушкине – бывшем Царском Селе – в гостях у Александра Сергеевича Пушкина нам необыкновенно хорошо; потом – Валаам, Кижи, Соловки, Петрозаводск… Ты очень хотел, чтобы я посетила эти края именно с тобой. Ты мечтал, чтобы я увидела и почувствовала красоту наших замечательных древних и вечно молодых городов, как видел и чувствовал ты. Теперь твоя радость переполняла тебя, ты был счастлив… Наши поездки в Суздаль, Ясную Поляну, Новый Иерусалим, на Оку к Поленову, в Плёс к Левитану, в милый город Мышкин, в Калязин; наши бесконечные походы на выставки, концерты, в театры – неизменно доставляли нам с тобой огромное удовольствие. Нам было просто очень хорошо от общения друг с другом. Спасибо тебе, милый Сашенька, за безоблачное небо над нами во время всех наших путешествий, за встречу с прекрасным, за радость познания этого чудесного мира рядом с тобой!

...Между тем воспоминания, которыми ты щедро делился со мной, делали меня участницей и твоей прошлой жизни… В начале 50-х годов Институт востоковедения прекратил своё существование. Лучших взяли в недавно созданный Институт международных отношений (МГИМО). Ты был среди них. В 1953 году, теперь таком далеком, ты стал одним из первых советских студентов, кого направили на практику за границу. Для тебя этой «заграницей» стала Сирия… Когда ты приехал в Дамаск, то бухгалтерша, увидев ту зарплату, которую тебе насчитали, даже прослезилась: как же можно будет на это прожить! Посол написал в Москву, и там сделали перерасчёт. Жизнь налаживалась... Домой ты привёз много подарков – и папе, и маме. Себе, как ты говорил, пошил три костюма. Ведь в те далекие времена у нас в стране всё было дефицитом… Сирийский ковёр и сейчас висит на даче; ты смотрел на него и вспоминал Дамаск, товарищей, с которыми в университете пили арак неразбавленным, что приводило в восторг местных студентов... Ты много ездил по Сирии, занимался письменными переводами, общался с журналистами. Твоя работа в посольстве была высоко оценена, справка о положении в стране, которую ты подготовил, была засчитана как дипломная работа и получила высокую оценку. Все пять лет ты учился только на «отлично»... Потом было много поездок по всему миру. Но вот ведь как получилось: первой страной, в которую ты был направлен на работу после института, стала Сирия – она же оказалась и местом твоей последней загранкомандировки. Круг замкнулся. Всё имеет своё начало и свой конец…

А вы говорите, чудес не бывает, - ещё как бывают!

...Воспоминания продолжают волнами накатывать на меня, перед глазами встают картины из разных периодов нашей жизни… Москва. Утро очередного рабочего дня. Мы проспали, время 8 часов 30 минут. Улыбка ещё не покинула моё лицо, - я ещё там, во сне… За рулём полуторки Саша, в любимой прибалтийской кепке с жёстким козырьком, вид залихватский. Я рядом, с фикусом на руках. В кузове – незамысловатый скарб. Светит солнце, настроение прекрасное, едем на дачу. «Эх, прокачу!», - говорит Саша, широко улыбается и резко тормозит… Я открываю глаза, выныриваю из сна. Время 8.30, мы проспали на работу! Быстро принимаем душ, одеваемся, в машину; 9.20 – мы в родном АПН. Телефоны надрываются, особенно председательский. Ты снимаешь трубку: «Да, сейчас зайду». Я прошу тебя не волноваться, говорю, что дальше дачи не сошлют. «Всё будет хорошо; самое главное, что мы вместе!» - отвечаешь ты мне… Ты ушёл, а я молю Бога, чтобы всё обошлось. Ты возвращаешься через 40 минут, улыбаясь, и говоришь, что диалог с руководством прошёл нормально. Но заданий наш начальник Марков надавал много, и мы быстро включаемся в работу… Когда, уже в конце дня, Марков просит меня принести подготовленные документы на Правление, я дрожу, как осиновый лист, и бреду, как на заклание. Председатель серьёзен; просмотрев документы, задаёт пару вопросов; я владею ситуацией, но голос предательски дрожит. И тут Марков вдруг широко улыбается, подмигивает и говорит: «Не стоит так волноваться, - и вдруг опять эта твоя фраза, - всё будет хорошо!» Я тоже улыбаюсь и понимаю, что всё действительно будет хорошо!

…А вечером - Большой театр: мы с тобой смотрим «Анюту». Катя Максимова и Владимир Васильев танцуют бесподобно, музыка Гаврилина прекрасна! Как хорошо! 
    
…Через два года Владимир Николаевич Марков приедет к нам на пару дней в Норвегию, и опять улыбнувшись, скажет: «Я же говорил Вам, Людочка, что не стоит так волноваться, всё будет хорошо!» Спасибо, так всё и получилось.
    
…Я читаю Лидию Чарскую, «Записки институтки».
- Нравится? – осторожно спрашиваешь ты.
- Да, очень!
- Мне это приятно, - говоришь ты, - ведь эту книгу очень любила моя мама. Она и сама училась в подобном заведении, и с удовольствием вспоминала те далекие времена...
Правда, вслух вспоминать и рассказывать о своём прошлом твоя мама позволяла себе нечасто, лишь среди родных и по-настоящему близких ей людей: раньше не принято было говорить об этом «громко». Непролетарское происхождение скрывали, и поэтому многое в жизни твоих предков так и осталось тайной даже для тебя…

Опять воспоминания… «Знаешь, - говоришь ты мне однажды, - а я видел парад на Красной площади, тот самый, легендарный парад 7 ноября 1941 года! Ранним утром мы с мамой как раз выходили из метро, которое служило москвичам бомбоубежищем, ведь нашу столицу неоднократно бомбили. Было холодно, шёл снег, мама крепко держала меня за руку и очень волновалась. Бойцы прямо с парада шли в бой. Я это запомнил на всю жизнь…» Ещё ты вспоминал, как в бомбоубежище, когда стихал гул очередной бомбёжки наверху, спустя несколько мгновений тишины люди начинали робко перекликаться: «Вы живы?.. да… а вы – живы?.. и мы – живы…»
 
«А ещё я видел Парад Победы! Небо в фейерверках, объятия, песни… Всеобщее ликование! Наша Победа!.. Конец войне. Видел, как вели пленных немцев и как наши женщины давали им хлеб… В 1953-м с мамой и папой я ходил на похороны Сталина. Народу было так много, была такая страшная давка, что мы чудом остались живы...»

Милая Мама, она умерла 3 июня 1982 года. Ты накануне привёз их с дачи, она улыбнулась, поцеловала тебя в плечо, и они с папой ушли. Утром раздался звонок – и папа сказал, что Мамы не стало. Папа пережил маму на 7 лет. Умер 14 апреля 1989 года. Добрый, умный, хороший человек, интеллигент ушедшей эпохи… Пусть земля твоим родителям будет пухом. Царствие им небесное. Спасибо им за то, что они подарили нам Тебя.

…Мы гуляем по берегу Москвы-реки. Всё и вся цветёт. Летнее разнотравье поражает своими яркими красками. Каких цветов тут только нет: и колокольчики, и ромашки, и подмаренник, и васильки, и девясил, и кипрей или иван-чай, и вероника, и герань, и таволга, и пижма, и т.д., и т.п., - конца-края не видно. Радуга трав приводит нас в восторг. Ты говоришь, что это всё для меня, что такого ты раньше тоже не видел…
    
Уже позже я прочитала в книге о Николиной горе, что росла здесь ещё и сон-трава: такие крупные синие «тюльпаны» с пушистыми листьями; вечером цветок поникал – «засыпал», отсюда и возникло его народное название. Сейчас таких цветов практически не осталось…

А ещё по весне берега Москвы-реки в окрестностях Николиной горы покрывались густо цветущими ландышами, как будто кто-то щедрый рассыпал по здешней благословенной земле крупный белый жемчуг… Летом здесь было много светлячков, которые по ночам фосфоресцировали – и речные берега озарялись их волшебным сумеречным светом. Однажды, позапрошлым летом, мы снова увидели один такой живой изумрудик в никологорской траве и были по-настоящему счастливы; подумалось даже: а вдруг светлячки вернутся?! А вдруг проснётся забытый цветочек, синий «тюльпанчик», сон-трава? А вдруг крупный белый жемчуг снова, как в стародавние времена, сплошь осыплет берега Москвы-реки на всём протяжении её неспешного течения по этим чудесным местам? Вот была бы радость!
   
…Летний день, чудесный день, замечательный день. Слышится колокольный звон – сегодня праздник Святой Троицы. От радости сердце готово выпрыгнуть из груди. Мы обязательно должны поехать в Храм, говоришь ты, чтобы поставить свечи и подать записочки... И вот мы у Храма. Двери открыты, полы устланы скошенной травой и цветами, а в вазах и у алтаря берёзовые ветви. Дух такой, что, кажется, и не надышаться. Спасибо тебе, родной мой Сашенька, и за праздник, и за красоту вокруг…

…Ты неоднократно делаешь мне предложение. Говоришь, что любишь, что я твоя жизнь. А я всё еще не могу решиться. Хотя ты мудрее – и, наверное, скорее почувствовал, что мы должны быть вместе; что это навсегда, что это счастье… Я знакомлю тебя с моими родителями. Мама говорит, что ты ей очень понравился... И вот – я соглашаюсь. Мы подаём заявление в загс. Ты просишь, чтобы это было побыстрее. Нас приглашают на третье сентября… И вот он настал, этот удивительный день – 3 сентября 1994 года!  Мы оба волнуемся. Я до сих пор чувствую этот душевный трепет… Всё свершилось. Улыбки не покидают наши лица. Подъехал Коля, поздравил нас, а мы его, так как стало известно, что сегодня он принят в аспирантуру…

…А почему звучит музыка и так много нарядно одетого народа с яркими осенними цветами? Улица Горького перекрыта, на ней проходят праздничные гулянья. Ты с улыбкой говоришь, что это в нашу честь… Оказывается, Москва отмечает День Города. Получился общий праздник: наш праздник – и любимой нашей Москвы! Довольные и счастливые, мы едем не дачу.
   
…Цифра три – важная для меня, она моя. Я всегда любила эту цифру и, как оказалось, не зря. Есть три вечные ценности: Вера, Надежда, Любовь. В нашей жизни они всегда были с нами… На нашей с тобой свадьбе не было гостей, так мы захотели; нам не кричали горько – может, поэтому мы и прожили так сладко!

Ты хотел, чтобы у нас обязательно было свадебное путешествие. И оно у нас было! Кипр, море, солнце, любовь и счастье… Очень интересное событие произошло накануне нашей поездки. Вижу, как сейчас: мы с тобой гуляем по окрестностям Николиной горы – и вдруг, что это: «курлы, курлы, курлы…» Запрокидываем головы – прямо над нами пролетают журавли! Какое чудо! Клин ломается, но вожак выравнивает его – и они снова летят туда, где тепло, куда зовёт их голос жизни!.. Проходит совсем немного времени – и вот самолёт, на борт которого мы поднялись в Москве, приземляется на Кипре, в Лимассоле. Наш приятель везёт нас в ресторан. Мы обедаем, пьём кофе, общаемся… И вдруг я вижу, как по небу Кипра летят журавли, - это они, они прилетели из России и приветствуют нас! Журавлиная стая была добрым знаком, родные птицы принесли нам большую радость. Ну, как тут было не выпить по бокалу шампанского за нашу встречу… И всё это ты, и всё это с тобой!

…Почти за год до нашего с тобой путешествия мы смотрим в Москве по телевизору зимнюю Олимпиаду из Лиллехаммера. Ты волнуешься за наших биатлонистов… С той поры мы с Колей тоже полюбили этот вид спорта. «Господи, - говорю я, - как же далеко эта Норвегия, а уж их Лиллехаммер – язык сломаешь, совсем жуть…» И разве мы могли себе представить, что уже через год окажемся в Норвегии – стране, которую так полюбим! Но человек предполагает, а Бог располагает. Он захотел – и так расположил нашу жизнь, спасибо Ему за это.

В Норвегии у нас вскоре появился любимый остров – маленькая, но какая-то удивительно милая и уютная частичка суши с необыкновенно красочно рассыпанными по ней словно рукой неведомого художника-садовода кустами сирени, кизила и шиповника. Ты часто повторял, что хотел бы стать хозяином этого или похожего островка и жить на нём, не зная горя и печали… Мы с удовольствием ездили на этот и другие острова на «селвплюк» (самосбор) клубники, чёрной смородины, малины. Всё было очень вкусным. Ты, шутя, говорил, что малина тебе нравится больше других ягод, потому что за ней не надо чересчур низко наклоняться… Как-то я попросила тебя сфотографировать меня во время сбора малины, очень желая, чтобы в кадр попал белый парус кораблика, в этот момент проплывавшего по морю прямо за моей спиной. Надо сказать, что море в Норвегии вообще очень часто служило нам задним планом для почти каждой сделанной здесь фотографии… И всё это получилось: малина, море, парус. Такое было возможно только в Норвегии!

...Я вспоминаю: как-то раз к нам из Франции приехал наш коллега и мы повезли его по своим любимым местам города Осло и окрестностям. Наш гость сказал тогда, что если бы кто-нибудь удосужился его спросить, где бы ему хотелось прожить всю оставшуюся жизнь, то он однозначно ответил бы: непременно в Норвегии – и мы с ним от души согласились.

Нам очень нравился наш дом в Осло с красивым камином, сад с жасмином и разнообразной сиренью, фруктовыми деревьями и множеством цветов, которые я высаживала по весне… Фьорды завораживали, а весна, лето, осень и зима в Норвегии, особенно Рождество – очаровывали... В этот чудесный Праздник у нас всегда стояла красавица ёлка, дом освещался разноцветными огоньками, горели свечи, на подоконниках цвели гиацинты, на кухне и в комнатах пахло пирогами – и было просто хорошо и спокойно на душе. Ты радовался уюту в доме, а твоя неподдельная радость дарила мне столько сил и положительных эмоций, что я готова была трудиться 24 часа в сутки, чтобы создавать этот уют и в будни, и в праздники… Наши четвероногие друзья бегали по дому, доставляя нам огромное удовольствие. Особенно любимым был кот Вася, необыкновенный умница; каждый вечер он обязательно садился к тебе на плечо и громко мурлыкал от нахлынувших нежных чувств – так вы смотрели программу «Время». Серая шалунья, кошечка Дымочка, ластилась ко мне, а её мама Муся ходила от тебя ко мне и всячески выказывала нам обоим своё расположение…

Иногда, морозными зимними вечерами, после напряжённого трудового дня, когда дрова в камине весело потрескивали, мы садились рядом, наполняли бокалы вином – и ты всё вспоминал и вспоминал…
               
Военные сборы в институте. Вас посылают в город Гороховец. Там было тяжело, - но с каким удовольствием, говорил ты, все вспоминали потом об этой поездке, о вашем первом настоящем студенческом приключении. Ты весело пел песенку, которую вы сочинили там, по окончании сборов, когда уже поспешали домой: «Осталось ехать нам немного, вдали виднеется она – железная дорога: Гороховец – Москва!»

Мы часто ездили в командировки по Норвегии и потом подолгу вспоминали – и трогательный Дробак с его добрыми троллями, ниссами (местными домовыми) и домом деда Мороза, в котором круглый год продаются новогодние игрушки; и Лиллехаммер с очаровательными старушками в кафе, все как одна гуляющими зимой в норковых шубках и разъезжающими в нарядных санках; и нашу поездку в прекрасный Берген, который называют воротами в царство фьордов, - в гости к великому норвежскому композитору Эдварду Григу с его изумительной по красоте музыкой – и домом-музеем, в котором Григ провёл последние годы жизни. Тебя совершенно потряс тогда фантастический вид, который открывался из дома Грига на ближайший фьорд, и ты часто спрашивал меня: «А помнишь, как там было красиво?» Конечно, я всё это помню! Помню, как прекрасна церковь Нидаросдомен в Тронхейме – неслучайно её называют королевой норвежских церквей! Помню, как хорош парк Вигеланда с крупнейшим в мире собранием скульптур под открытым небом! Нам полюбился и музей художника Мунка в Осло, в нём мы бывали довольно часто, и во время одного из наших походов в этот музей мы даже сочинили симпатичное шуточное стихотворение… А уж как нас радовала любимая набережная Аккер-Бригге с импровизированными концертами, счастливыми норвежцами, в любое время года с неизменным удовольствием прогуливающимися по ней! А каких креветок мы ели в маленьком ресторанчике на берегу фьорда, как ты радовался жизни! А наши поездки за грибами, за ягодами, к морю, в горы, - всё это было с нами, и мы всегда вспоминали об этом замечательном времени с каким-то щемящим, светлым чувством ностальгии… Коля хорошо написал о Норвегии в своём стихотворении:   
      
      Люблю автомобильные пробеги я!
      Не вся ещё изъезжена Норвегия!
      Ещё нас ждёт тот заповедный лес,   
      Где сонмы троллей, сосны до небес.
      А тролли, они разные бывают:
      Одни вам кофе сразу наливают, 
      Другие убегут, махнув хвостом…
      Мы с ними познакомимся потом.
      В Норвегии чудес различных много:
      Здесь лоси выбегают на дорогу,
      Здесь никогда не плачет детвора,
      Здесь каждый пожелает вам добра.
      Здесь под дождём не потемнеют лица,
      Здесь может лишь хорошее присниться;
      И явь населена тут существами,
      Которых мы во сне встречали с вами.
      Норвежцы здесь весёлые живут
      И «варме польсер» (варёная сосиска) целый день жуют,
      Её обильно запивая пивом;
      Здесь жизнь во всех подробностях красива!
      Красивы здесь и холод, и жара;
      Здесь на граните розы расцветают -
      Здесь лед всемирной злобы пробивает
      Гольфстримово течение добра!!!

Тебе очень понравилось это стихотворение, и ты его при случае цитировал…

А разве можно забыть наших норвежских друзей - мы проводили с ними такие чудесные вечера! И снова я вижу, как сейчас: вот опять Рождество, падает медленный, пушистый снег. Всё вокруг – улицы, дома, люди – сплошное очарование… Внезапный звонок в дверь, и на пороге – приветствующая нас традиционная норвежская чета в национальных костюмах. Они пришли поздравить друзей из России с праздником и подарить Рождественские подарки. Бутылка французского шампанского, коробка конфет, коробка печенья для нас – и 10 банок «китикета» для наших кошечек. Так норвежцы отблагодарили нас за уважение, проявленное к местным традициям, за чистоту сада и дома, - и за любовь к братьям нашим общим – меньшим… (Здесь Мамочка по скромности своей не упомянула о том, что одна из кошек, Муся, была подобрана и в прямом смысле слова спасена от смерти Мамочкой и Александром Валериановичем, который даже ездил с Мусей к местному ветеринару, где питомице была успешно сделана операция по удалению застрявшей в горле рыбьей кости… После операции, заполняя документы пациентки, ветеринар серьёзно спросил у Александра Валериановича: «Имя Вашей кошки?» - «Муся…» - «Так, хорошо… а фамилия?» - «Краснова…» - это всё, что оставалось ответить Александру Валериановичу на такой неожиданный вопрос… После этого Муся, естественно, тут же стала членом нашей семьи... Всё это, конечно же, не укрылось от бдительных норвежцев, которые, похоже, не ожидали такой любви к местным животным от новоприбывших русских – но, увидев эту искреннюю любовь, не могли раз и навсегда не проникнуться глубоким уважением к Мамочке и Александру Валериановичу… - Н.З.) Да, было видно по всему, что российские друзья, то есть мы, их действительно потрясли. Пусть знают наших!

…Я бесконечно признательна корреспонденту ТАСС и нашему хорошему знакомому Игорю Пшеничникову, который сделал и подарил нам с Сашей фильм о нас в Норвегии. Теперь я могу поставить кассету и увидеть тебя – такого родного, такого красивого и такого бесконечно любимого... Спасибо тебе, мой милый, за три года норвежской сказки.       
   
Наши командировки из Норвегии в Данию и Швецию были сложными и наряжёнными. Когда закрывали бюро АПН в Дании, я сутками не вылезала из-за компьютера: все документы должны были быть в полном порядке, чтобы ни одна из проверяющих комиссий не имела к нам никаких претензий. Ты бесконечно встречался с различными представителями по найму и адвокатами, ведь нужно было сдать дом выгодно для Агентства. И ты это сделал, хотя сделать это было очень непросто… А вечером мы шли гулять по Копенгагену; в одну из таких прогулок мы поклонились и даже прикоснулись к памятнику Гансу Христиану Андерсену, прекрасному доброму сказочнику (сказки которого мне, маленькому, Мамочка так часто и так вдохновенно читала на ночь… - Н.З.), - и он подарил нам очарование парка Тиволи, трогательную прелесть Русалочки и красоту его милой Дании.

…Мы опять закрываем бюро, теперь уже в Норвегии. И снова бой, покой нам только снится… Опять адвокаты, опять представители по найму. Уйма работы, сборы, прощание с нашими друзьями. Мы выгодно сдали дом симпатичному норвежцу, который обещал заботиться о наших кошках. И когда ты уже из России звонил ему и спрашивал, как поживают наши пушистые питомцы, этот милый человек неизменно отвечал: «бра фантастик (очень хорошо)!» и даже предлагал позвать к телефону кота Василия…

Едва закончилось наше путешествие на запад, как жизнь преподнесла нам в подарок ещё несколько лет теперь уже восточной сказки…

Сирия – страна твоей первой командировки. Ты показывал мне дом, куда тебя, молоденького студента, поселили сразу по приезде в Дамаск; университет, который ты тогда посещал; магазинчик, в котором ты приобрёл свои первые часы; рынок, где ты общался с простыми сирийцами и где покупал первые заграничные подарки своим близким. Воспоминания, воспоминания, воспоминания…

Опять работа захлестнула нас; по ходу дела приходилось привыкать к новым условиям труда и быта, ведь всё здесь было совсем другое, непохожее на место предыдущей командировки. На каждом шагу мы сталкивались со спецификой восточной жизни. Опять и опять важные встречи; нужно завязывать новые знакомства; мы и сами часто принимаем гостей, и нас все приглашают в гости. Необходимо налаживать быт, снова и заново обустраиваться «в предлагаемых обстоятельствах». Ты ездишь по газетам, журналам, берёшь интервью, выступаешь на радио. Снова у тебя много командировок по региону. Я стараюсь всю самую нудную работу делать сама: все эти отчёты о публикациях, финансовые отчёты, отчёты о продаже статей и слайдов, подготовка диппочты и многое другое… Конечно, я устаю, но мне всегда приятно сознание того, что ты по-настоящему ценишь мой труд. «Большое спасибо, когда же ты всё это успела»? – то и дело спрашиваешь ты меня. А я отвечаю: «24 часа – это так много!».

Восток преподносил нам немало сюрпризов… Война в Ираке. Ты с журналистами телеканала «Россия» срочно выезжаешь к сирийско-иракской границе. Я безумно за тебя переживаю. Прошу звонить как можно чаще, сама звоню тебе постоянно, но с какого-то момента звонки не проходят… Пытаюсь взять себя в руки. Молю Господа Бога, чтобы он уберег ТЕБЯ и всех, кто рядом с тобой… И вдруг звонят сразу все телефоны. Ты говоришь, что всё обошлось, все живы, но среди вашей группы есть раненый, которого уже госпитализировали… Свои сообщения ты тогда срочно передавал по телефону прямо с места событий.

Вы всей группой возвращаетесь к нам домой. Я счастлива безмерно. Ещё с дороги ты звонишь и просишь меня накрыть стол: вы очень проголодались, вас пятеро... Спешно ставлю тесто. С нашим шофёром Мухеддином немедленно едем на рынок. Жарю, парю, готовлюсь к встрече. И вот, наконец, звонок в дверь, на пороге – вы все с букетами цветов для меня. Смеясь, восклицаете, что даже на соседней улице пахнет пирогами. Я не могу на тебя насмотреться... Спрашиваю: «Зачем нужно было так рисковать?» А ты с улыбкой отвечаешь: «Кто-то должен… - а потом, опять улыбаясь, добавляешь, – стреляли, однако!» Мы сидим на балконе, пьём кофе под огромной восточной луной; махровые звёзды ласково мерцают, журчит арык, верещат цикады, запах цветов одурманивает… Коля хорошее стихотворение написал о Востоке, и там есть такая строчка: «Смуглый сад рвал лепёшку луны и макал её в патоку ночи…» Это действительно так, мы это видели… Вы наперебой рассказываете, как всё было. Сердце опять уходит в пятки… Расходимся далеко за полночь, а завтра – снова напряжённая работа. «Давай ещё посидим на балконе, - говоришь ты. - Так хочется тишины!» Ты целуешь мне руки, благодаришь. Слёзы текут у меня по щекам, я так переволновалась. «Не плачь, - просишь ты меня. - Я живой, мы вместе, я люблю тебя, всё будет хорошо…»

Мы в Иордании, в командировке. В Аммане проходит выставка российского вооружения, на которую пригласили и Калашникова, нашего легендарного создателя советского, а теперь – российского автомата. Ты берёшь интервью у короля, и, между прочим, интересуешься, стрелял ли он из автомата Калашникова? Король Иордании отвечает утвердительно и добавляет, что ему понравилось. Калашников доволен, все довольны… Материал получился большим и интересным, ты диктовал мне его по телефону прямо с выставки, по окончании интервью с королём, а я печатала и отправляла текст по электронной почте из гостиницы.

Три дня были напряжёнными, сообщений мы отправили много. Отработали на совесть, - и вот уже прощаемся с нашими иорданскими друзьями и едем обратно. Настроение хорошее, до границы осталось 60 километров… И вдруг мотор глохнет – наша машина останавливается прямо посреди дороги. Правда, все проезжающие очень внимательны, пытаются помочь, - но полетело что-то серьёзное, и эту штуковину необходимо срочно поменять. Аварийка везёт нас на станцию, однако сегодня пятница – выходной день в мусульманских странах, и заказать новую деталь взамен испорченной нам при всём желании сегодня не смогут, только завтра... Се ля ви. Остаться здесь на день мы, в свою очередь, никак не можем: на завтра у тебя назначена важная встреча в министерстве. Просим на эвакуаторе довезти нас до Дамаска. Эвакуаторщики согласились, едем…

Ты говоришь, что никогда ещё так высоко в машине не сидел. До земли далеко, а небо у нас чуть ли не на голове – и есть вероятность, что мы задеваем звёзды… Красота! Звёзды огромные и очень яркие. Тёплый ветер успокаивает. Можно расслабиться. Вот бы сейчас перекусить, говоришь ты... А у нас с собой было! Как здорово, что на всякий случай перед нашим выездом я запаслась разнообразной провизией. Разливаю горячий чай из термоса, лепёшки с сыром ещё тёплые и такие ароматные… Ты опять благодаришь меня. Ужин удался! Два часа блаженного состояния. Кругом темнота, пустыня и тишина, которую не нарушает, а словно подчёркивает монотонный звук мотора. Ты читаешь Лермонтова: «Ночь темна, пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит…» Вот уж, действительно, так!
      
…Но, к сожалению, на границе эвакуатор из Иордании не пропустили. Что делать, как быть? Местный таксист предлагает довезти нас до Дамаска на буксире. Мы соглашаемся… Да, это было испытание! Как мы выжили, будем знать только мы с тобой...   80 километров в кромешной темноте, на тросе. Я, по пояс в окне, высматриваю дорогу. Напряжение жуткое, но ты молодец, профессионал во всём!

…Ну, вот мы и дома. Четвероногие друзья с радостью бегут нам навстречу. Кот Пушик не отходит от тебя, а кошка Коша с детьми малыми и большими следуют по пятам за мной… Надо сказать, что все дети Коши получали от нас забавные имена: например, Сократ был прозван нами так за недюжинный ум в его большой голове; Жёлудь – за оригинальный окрас; Голландка – потому что она то и дело лазила к голландцам, которые снимали у нас офис на третьем этаже; Пацан – за вид «своего в доску» парня; Тётка – за её любовь к младшим сёстрам и братьям; Шура Чёрная – за цвет (сначала она была полной тёзкой знаменитого поэта, Сашей Чёрным, но потом оказалась девочкой и была слегка переименована – Н. З.); Хлопчик – потому что так назвал этого забавного кота наш друг, посол Украины Женя Микитенко…

Ты всех перегладил, со всеми переговорил. Теперь надо всех срочно кормить... И вот, наконец, все довольны и счастливы. Мы сидим на балконе с бокалом вина и чувствуем, как постепенно спадает жуткое напряжение. Благодарим Господа Бога, что помог выжить. Ты шутишь, говоришь, что если бы не чай с лепёшками, то ты даже и не знаешь, как бы мы доехали… Спасибо тебе, мой дорогой!

С тех пор мы бывали в Иордании ещё не раз. Мне и по сей день помнится поездка к реке Иордан, откуда мы черпали святую воду, в которой когда-то крестили Иисуса; и к Мёртвому морю, в котором мы купались и любовались закатами древнего солнца над этим священным краем; к Красному морю – через пустыню с очаровательными, как ты говорил, бежевыми верблюдами, которые важно, как и тысячи лет тому назад, шествовали по горячим пескам к далёким оазисам; вспоминаются наши прогулки по лабиринтам Петры с её набатейскими и римскими храмами, которые, словно удивительные цветы, раскрывались навстречу нам прямо из розового песчаника величественных скал – всё доставляло нам огромное удовольствие…

Мы были бесконечно влюблены и в Ливан.  Благодаря нашему другу, Косте Максимову, мы увидели эту страну во всей её ближневосточной красе. Ты всегда говорил: «Горы и море, что может быть прекраснее!» Везде и всегда мы умели ценить красоту – и благодарить за неё жизнь...

Ещё будучи в Норвегии, в далёком 1996 году мы смотрели с тобой фильм, в котором показывали Пальмиру, храм Симеона Столпника и Апамею. Меня это просто потрясло. Тогда я сказала: «Вот бы всё это увидеть!» - и кто мог предположить, что эти и ещё множество других чудес мы и в самом деле увидим через каких-нибудь три года…

Весна в Сирии. Цветут глициния, оливы, эвкалипты, апельсины, мандарины, лимоны, миндаль, персики, гранаты и ещё много-много разных цветов и деревьев… Сегодня у нас выходной. Звонок в дверь – это за нами приехали наши хорошие знакомые. Берём корзины с провизией и мчимся на Буркуш, в горы, туда, где журчат ручьи, поют птицы, цветут маки и серебристые ирисы… И вот мы на природе. Пикник с арабскими закусками, русскими пирогами и неизменным араком. Мужчины остаются на месте стоянки, у подножия, говорить разные разговоры, а мы с девочками поднимаемся в горы, чтобы увидеть здешнее чудо – серебристый ирис, собрать лекарственные растения и искупаться в снегу. Наверху красота, дух захватывает! Мы находим его, это светлое чудо – местный редкостный ирис, любуемся им, собираем травы и купаемся в чистейших, цвета серебристого ириса, сугробах… Уже сумерки. Нужно возвращаться. Я слышу, как ты кричишь мне: «Людмила, спускайся, я волнуюсь!» И я кричу тебе в ответ: «Хабиби (любимый), не волнуйся, я люблю тебя, всё будет хорошо!» Эхо разносится далеко, звучит долго и вскоре приносит к вершине уже и твои слова любви ко мне… Какое счастье любить и быть любимой!

Тем временем внизу мужчины уже развели костёр; мы садимся к огню и все вместе поём песни, которые так любили петь в России. Как хорошо, тепло, душевно… Возвращаясь домой, мы с тобой сочинили свою песню о Сирии – и подарили её нашим друзьям, которые и сейчас поют её, когда собираются у подножия Буркуша на свои традиционные посиделки с сирийским араком и русскими песнями…

В окрестностях Дамаска у нас было много любимых мест, но одно из них мы посещали наиболее часто. Если в Норвегии у нас был «свой» остров, то в Сирии у нас была «своя» гора, которую мы прозвали Черепашьей, потому что каждую весну из-под слоя прошлогодней листвы и хвои на тёплое солнышко здесь выползало множество сонных черепах, едва очнувшихся от сладкой зимней дрёмы. С удовольствием мы наблюдали за их первыми прогулками среди ярких весенних цветов. Мы радовались весне, свежему чистому воздуху и возможности хотя бы ненадолго отвлечься от напряжённой работы и отдохнуть на природе…
    
С тех пор прошло много лет, но мы всегда с любовью вспоминали Сирию с её удивительной, несегодняшней – святой красотой и мудростью; Сейднаю с женским монастырем Сейднайской Божьей матери; Маалюлю, в которой ещё говорят на языке Христа и где находится церковь с древнейшим в мире алтарём; Босру с древнеримским амфитеатром; Шерубим – один из первых на сирийской земле монастырей; Крак де Шевалье – легендарный замок крестоносцев с башнями, стенами и переходами, которые как будто создал не человек, а некая Высшая Сила; господствующую над Дамаском гору Касьюн, на которой, по преданию, Каин убил Авеля, - и другие места, связанные с историей христианства в Сирии; неповторимую природу этой страны, о которой мы даже сочинили стихи: «…и оливы нежный шелест, и Буркуш с его красой, и друзей родные лица мы возьмём в Москву с собой».

...Но всё когда-нибудь кончается. Подошла к концу и эта наша командировка. Семь лет восточной сказки, большого труда и колоссального напряжения – завершились. Сирийское правительство наградило тебя орденом. Мы возвращаемся в Россию, домой.

Россия, Москва, ты опять трудишься.  Работа в информационном Агентстве Печати «Новости», которому ты был верен всю свою жизнь, заканчивается, только когда тебе исполняется 75 лет! За твоими плечами – полвека в строю журналистов АПН! У тебя много почётных званий, наград, грамот. Ты всё это заслужил по праву, замечательный профессионал и просто хороший Человек!

…Мы часто ездим на дачу. Ты радуешься и весне, и лету, и осени, и зиме. В каждом времени года ты находишь радость и красоту. Мы наблюдаем с тобой восходы и закаты, затмения луны, вспышки молний, похожих на кривые кардиограмм на гигантском экране неба; падающие звёзды, ледоход на Москве-реке; ходим в летний лес за грибами и ягодами, каждую весну слушаем рассыпчатые звоны и переливы никологорского соловья… Ты сгребаешь листья, сбрасываешь снег, колешь лед, сажаешь кусты вдоль забора, вешаешь кормушки для птиц, любуешься на белочек, красавцев дятлов, болтливых сорок, милых синичек. Ты дышишь воздухом Николиной горы, на которой прошла большая половина твоей жизни. Мы сидим на крылечке, разговариваем – и ты опять вспоминаешь, вспоминаешь…

Ты маленький. Папа снял на лето дачу в Кратове. Там вы жили с няней, и чтобы ты не скучал долгими летними днями, так как родители каждый раз добирались к вам с работы только глубоким вечером, папа с мамой купили тебе двух кроликов и назвали новых питомцев Борька и Галька. Ты с удовольствием ухаживал за своими ушастыми друганами, а когда они подросли, их переподарили серьёзному заводчику-кролиководу… О той поре своего детства ты вспоминал ещё, как вы с няней собирали клубнику, а потом из свежесобранных ягод твоя нянюшка варила замечательное варенье, которым ты часто лакомился…

Ты любил жизнь во всех её добрых проявлениях, и всегда был благодарен за щедрый стол и вкусные кушанья, которыми я потчевала тебя дома и которыми угощали нас в гостях наши друзья. Ты знал толк в хорошей еде; между прочим, ты научил меня делать на Масленицу удивительный торт из блинов по рецепту твоего папы. Готовится он так: первый блин мажется сметаной, второй икрой, третий – снова сметаной, на четвёртый кладётся красная рыбка, пятый опять поливается сметаной, шестой – снова мажется икрой и седьмой – опять сметаной! Замысловатое сочетание блинов, икры, сметаны и рыбы каждый раз оказывалось таким замечательно вкусным, что, несмотря на его калорийность, мы с тобой иногда, и не только на Масленицу, готовили это аппетитное блюдо…

Опять и опять ты вспоминаешь, как гулял по окрестностям дачи со своим любимым пуделем Тошей, и как он неожиданно для самого себя чуть ли не носом уткнулся в зайца, который сладко спал, до отвала наевшись капусты на колхозном поле. Заспанный заяц тут же бросился бежать от вас со всех лап, за ним с восторженным лаем бросился Тоша, за Тошей – ты… В итоге заяц оказался более проворным и бесследно исчез в полях, а вы с Тошей ещё долго бегали друг за другом по никологорским просторам. Вот была потеха!..

Тоша был отдельным, совершенно особым – и очень любимым «человеком» в твоей жизни. Все говорили, что у тебя с ним была какая-то задушевная, почти мистическая связь. Ты рассказывал, как глубоко переживал, когда вы как-то раз вернулись из отпуска, а Тоша даже не подошёл к тебе поздороваться: обиделся, полагая, что хозяин не должен был оставлять его так надолго. Ты потом полдня ходил за любимым псом по пятам, вымаливая прощение, - и только под вечер Тоша, наконец-то, снизошёл к раскаявшемуся хозяину, лизнул тебя – и вы опять стали самыми близкими и преданными друзьями на всю жизнь...

Ты вспоминаешь о том, как впервые привёз из Египта настоящие дамасские розы – и о том, как папа обрадовался твоему подарку. Розы были на самом деле очень и очень красивы, - и все, кто проходил мимо вашей дачи, громко восхищались ими... Опять и опять вспоминаешь ты своих родителей, друзей, детство, юность, Николину гору тех неповторимых, навсегда ушедших лет…

По весне здесь снова цветут голубые цветочки, которые так любила твоя мама, цветут ландыши, сирень, цветут яблони, посаженные твоим папой. Москва-река по-прежнему серебрится и манит прохладой в жаркий полдень, заливисто поют птицы… Жизнь продолжается. Но дача, которую так любили твои родители, и которую так сильно любил ты, теперь – без вас – осиротела. Уходит старшее поколение. Ушли в мир иной соседи справа: Юра и Элла. В том же году закончил свою земную жизнь и Вячеслав Тихонов, тоже один из ваших соседей и местных старожилов; при встречах с ним мы всегда раскланивались и желали друг другу здоровья.
    
…Царствие вам небесное, место покойное! Простите…

…Я слушаю тебя. Ты читаешь Есенина:

                «Мы теперь уходим понемногу
                В ту страну, где тишь да благодать.
                Может быть, и скоро мне в дорогу
                Бренные пожитки собирать»…
   
…А мне теперь остались только воспоминания. Я читаю дневники, которые вела в Норвегии и Сирии, - сколько событий, сколько впечатлений. Жизнь! Пересматриваю фотографии, на которых ты такой молодой, такой родной и любимый. Любуюсь кадрами, на которых мы с тобой вместе и ты улыбаешься мне своей замечательной, тёплой, трогательной улыбкой.  Вновь и вновь перечитываю твои поздравительные открыточки... Ты часто говорил о своей любви ко мне. Я к этому за 19 лет так привыкла… И как теперь мне этого не хватает. Как порой сжимается сердце от невыносимой тоски…
               
В своей последней открыточке от 3 сентября 2009 года, на юбилей нашей свадьбы, ты написал мне:

«Дорогая и любимая моя жена Людочка! 15 лет назад я совершил самый умный поступок в своей жизни: официально зарегистрировал наши отношения. К этому моменту было уже совершенно ясно, что моя жизнь возможна только рядом с тобой. Твоя любовь, ласка, умение сделать нашу жизнь счастливой были той путеводной звездой, которая вела нас через трудности и освещала наш путь.
Я надеюсь и прошу Господа Бога продлить это счастье. Думаю, что Он услышит мои молитвы и будет дальше освещать наш совместный путь. Желаю тебе, а значит, и себе долгих, счастливых лет жизни.
                Люблю тебя, твой Саша» . 3.09.2009 года»

Это было написано за два с половиной месяца до твоей кончины… Любимый мой Сашенька, дорогой мой Человек, спасибо тебе за счастье, за любовь, за радость жизни! Ты для меня мой талисман, ты вечность, ты жизнь, которую я так люблю… Недавно я узнала, что нас с тобой в Агентстве называли «два солнышка» и ещё «иголочка с ниточкой». Не стало солнышка, да и ниточка осталась без иголочки…

Я хожу в Церковь, пишу записочки, ставлю свечи, приношу цветы на могилу. В Храме, где тебя отпевали и провожали звоном церковного колокола, при входе – появилась Икона Святой Людмилы Чешской. Вот, как бывает!

…На твоё 70-летие я написала тебе такие стихи:

                Мой милый, дорогой, родной,
                Вся жизнь моя тебе посвящена.
             Ты станешь для меня звездой,            
             К которой я стремлюсь издалека.
             Ты свет, ты счастье, ты моя любовь,
                С которой я спешу к тебе навстречу.
                Пусть свет лампады и любви
             Нас согревает с тобой вечно!
                В заснеженной Москве,
                В  малиновом бреду -
                Я буду вечно слышать голос,
                Который прошептал: «тебя люблю…»
                И я ответила: «я тоже!»
                Я так хочу, чтоб счастье длилось вечно…
             К нему стремлюсь, как бабочка к цветку.
             Ты для меня - мой талисман, ты вечность,
             Ты жизнь, которую я так люблю!!!

Дорогой мой, спасибо тебе за всё прекрасное в жизни.

Я тебя никогда не забуду! Увижу ли?.. Ах, если б знать…
               
               
Ноябрь 2010 года